вку,  матушка пообещала игрушку, в три года мне
предстояло  получить  барабан,   вот  Оскар  и  старался  как  можно  скорей
проскочить эти три года: я  ел,  я пил, срыгивал,  поправлялся,  давал  себя
укачивать,  пеленать,  купать,   чистить,  присыпать,   прививать,  обожать,
называть по имени, улыбался, идя навстречу пожеланиям, пускал пузыри,  когда
хотел, засыпал,  когда было пора спать, просыпался  точно  вовремя, а во сне
делал то лицо, которое взрослые  называли  ангельским. У меня много раз  был
понос, я часто простужался, где-то подхватил коклюш, долго  держал  его  при
себе и отдал  лишь  после того,  как  сумел постичь  его  непростой  ритм  и
навсегда сохранить его в запястьях, ибо, как всем известно, концертный номер
   Люкс, повизгивая,  прибежал ко мне и потерся о  мои колени.  Ох  уж эта
собака  из  прокатного   бюро,  взять  которую  напрокат  повелело  мне  мое
одиночество!  Он  стоял на  своих  четырех лапах,  махал хвостом, был собака
собакой,  у него  был  собачий  взгляд и что-то  в слюнявой  пасти: палочка,
камешек, ну что там еще представляет ценность для собаки.
   Мое столь важное для  меня начало жизни  медленно  ускользало от  меня.
Боль во рту, сулившая появление первых зубов, проходила,  я устало откинулся
назад,  взрослый, чуть теплей,  чем надо, одетый  горбун с наручными часами,
удостоверением личности, пачкой  ас сигнаций в  кошельке. Я уже зажал губами
сигарету,  поднес к ней спичку, возложив на табак задачу вытеснить  из моего
рта однозначный вкус детства.
   А что же Люкс? Люкс терся об меня. Я отогнал его, я пустил в него струю
дыма.  Он облизывал меня своим взглядом.  Я  обшарил  глазами провода  между
телеграфными столбами в поисках ласточек, я  хотел использовать ласточек как
средство против  приставу-чих собак. Но ласточек не  было, и отогнать  Люкса
мне не удавалось.  Его морда  ткнулась между  моими ногами,  и так  уверенно
ткнулась в одно место, словно хозяин-прокатчик специально натаскивал его для
этой цели.
   Мой  каблук  дважды поразил  его.  Он отошел, стоял,  дрожа,  на  своих
четырех лапах и, однако, так несомненно  подставлял мне свою морду, словно в
зубах у него была не палочка и не камешек, а мой кошелек, наличие которого я
ощущал в пиджаке, или мои часы, которые отчетливо тикали у меня на запястье.
   Так  что же он  держал? Что было для  него  настолько важно и настолько
заслуживало показа?
   Я уже запустил руку между теплыми челюстями,  я сразу взял это  в руки,
сразу  понял,  что именно  я взял,  но  сделал вид, будто  подыскиваю слово,
способное определить находку, которую Люкс принес мне с ржаного поля.
   Существуют такие части человеческого тела,  которые,  будучи  отделены,
отторгнуты  от  центра, поддаются более точному и  легкому рассмотрению. Это
был  палец. Женский  палец.  Безымянный  палец.  Женский  безымянный  палец.
Женский безымянный палец с изысканным кольцом. Между пястной костью и первым
суставом пальца, сантиметра  на два ниже кольца, палец дал себя отделить. От
сухожилия разгибающей мышцы сохранился опрятный и четко угадываемый сегмент.
   Это  был красивый,  это  был  подвижный палец.  Камень кольца,  который
удерживало  шесть   золотых  лапок,  я   назвал  сразу  и,   как  выяснилось
впоследствии,  вполне  точно  аквамарином.  Само же  кольцо  в  одном  месте
оказалось настолько тонким, изношенным почти до разлома, что я определил его
как  фамильную  дра гоценность.  Хотя  грязь  или,  верней, земля прочертила
полоску под ногтем, словно этому пальцу  пришлось царапать или копать землю,
ложе ногтя и форма его создавали впечатление ухоженности. В остальном палец,
после  того как я вынул его из теплой пасти, ка зался  холодным, а  присущая
ему желтоватая бледность оправдывала этот холод.
   Уже  много   месяцев   Оскар   носил   в  нагрудном   кармашке  пиджака
треугольничком выглядывающий из него платочек. Вот этот шелковый лоскут он и
достал из кармашка, расстелил, уложил  на  него безымянный  палец, определил
походя,  что  вплоть  до   третьего  сустава   внутреннюю   сторону   пальца
прочерчивали линии, сви детельствовавшие о прилежности, целеустремленности и
честолюбивом упрямстве.
   Упрятав  палец  в  платочек, я поднялся с  кабельной катушки,  потрепал
Люкса  по шее, держа  в правой руке платочек и  палец в платочке, собрался в
путь-дорогу,  хотел двинуться на  Герресхайм, к дому, имел различные замыслы
относительно своей находки, успел даже  подойти к забору ближайшего садового
участка -- но  тут ко  мне воззвал Витлар, который лежал в  развилке  ветвей
яблони и с этой позиции все время наблюдал за мной и за собакой, доставившей
поноску.


ПОСЛЕДНИЙ ТРАМВАЙ, ИЛИ ОБОЖЕСТВЛЕНИЕ БАНКИ ДЛЯ КОНСЕРВИРОВАНИЯ

   Взять  хотя бы его голос: высокомерная, напыщенная гнусавость. Итак, он
лежал в развилке яблони, и он сказал:
   --  Хорошая у вас собака,  господин мой.  Я, в ответ, с некоторой долей
растерянности:
   --  А что  вы  делаете  на  яблоне?  Он начал охорашиваться  у  себя на
развилке, жеманно распрямил длинный торс.
   -- Это  всего лишь  яблочки, всего лишь  китайка. Ради Бога,  ничего не
бойтесь. Пришлось его одернуть:
   --  Какое  мне, собственно,  дело  до  вашей китайки?  И чего  я должен
бояться?
   -- Ну, знаете ли, -- начал он по-змеиному шевелить языком, -- вы вполне
можете считать меня райским змием, ибо китайка существовала уже тогда.
   Я, разъяренно:
   -- Аллегорическая болтовня. Он, с немыслимой хитростью:
   -- Вы полагаете, что одни лишь десертные фрукты достойны греха?
   Я  уже  хотел  уйти,  ибо  в  ту минуту  мне  ничто не  казалось  более
невыносимым,  чем  дискуссия  о  фруктах,  произраставших в раю,  но  тут он
отбросил околичности, проворно соскочил  со своей развилки, возвысился перед
забором, длинный и разболтанный.
   -- А что это такое принесла ваша собака со ржаного поля?
   Ну почему я ответил:
   -- Камень она принесла. Разговор превращался в допрос.
   -- И вы прячете камень в карман?
   -- Я вообще люблю носить камни в кармане.
   -- А мне то, что принесла ваша собака, скорее напоминало палочку.
   -- Я продолжаю утверждать,  что это  был камень, пусть даже  это десять
раз было или могло быть палочкой.
   -- Короче, все-таки палочка?
   --  А  мне  без  разницы, палочка  или  камень, китайка  или  десертные
яблоки...
   -- Причем палочка подвижная?
   -- Собаку тянет домой, я пошел.
   -- Палочка телесного цвета?
   -- Занялись бы вы лучше своими яблоками. Пойдем, Люкс.
   -- Палочка телесного цвета, подвижная и с кольцом?
   -- Чего вам от меня надо? Я обычный прохожий, который для прогулки взял
напрокат собаку.
   -- Понимаете, я  тоже кое-что  хотел бы  взять  напрокат. Нельзя ли мне
надеть на мизинец, хотя бы  на секундочку, то премиленькое колечко,  которое
сверкало на вашей палочке, превращая ее в палец? Мое имя Витлар, Готфрид фон
Витлар, последний в нашем роду.
   Так я познакомился с Витларом, в тот же самый день подружился с ним, до
сих пор считаю его своим другом, а потому не далее как несколько дней назад,
когда он пришел меня навестить, сказал ему:
   --  Я от  души рад,  дорогой Готфрид, что именно ты, мой друг, донес на
меня в полицию, а не какой-нибудь первый встречный.
   Если  существуют на свете ангелы,  то Витлар  -- один  из них:  длинный
вертопрах,  живой,   складной,  которого   скорей  можно   представить  себе
обнимающим самый бесплодный  из всех уличных фонарей, нежели теплую, льнущую
к нему девушку.
   Витлара  углядишь  не  вдруг.  Являя  каждый  раз лишь  одну  из  своих
ипостасей,  он  может,  в  зависимости  от  обстановки,  обернуться  ниткой,
огородным  чучелом,  вешалкой  для пальто, лежащей на земле  развилиной. Вот
почему я его и не приметил, когда сидел  на кабельной катушке, а он лежал на
яблоне. Ведь и собака не залаяла, ибо  собака не  может ни учуять ангела, ни
увидеть, ни облаять.
   -- Будь так  любезен, -- попросил я его позавчера,  -- пришли мне копию
того  доноса,  который  ты  сделал три года  назад и  с которого начался мой
процесс.
   И вот  передо мной  лежит копия его доноса, и я предоставляю слово ему,
тому, кто действовал против меня в суде:
   "Я,  Готфрид фон  Витлар,  лежал в упомянутый день на развилке  яблони,
которая растет на садовом участке  у моей матери и приносит каждый год ровно
столько яблок, сколько  могут вместить  в виде яблочного повидла семь  наших
банок для консервирования. Итак, я лежал на развилке, следовательно лежал на
боку, раз  местив левую тазовую кость в самой глубокой, слегка поросшей мхом
точке развилки.  Ступни мои  указывали пальцами  в направлении  Герресхайма.
Глядел же я -- куда я, впрочем, глядел? -- глядел же  я прямо перед собой  и
надеялся, что в поле моего зрения что- нибудь произойдет.
   И  тут в поле  моего  зрения  вступил  обвиняемый, который  на  сегодня
является  моим другом.  Его  сопровождала собака,  она бегала вокруг него  и
вообще  вела  себя  так,  как  положено  собакам,  а звали  ее,  о  чем  мне
впоследствии  сообщил  обвиняемый, Люксом, порода  -- ротвейлер,  его  можно
брать напрокат в прокатном бюро, что неподалеку от церкви Св. Роха.
   Обвиняемый  сел на  ту  пустую  катушку, которая  с  самого конца войны
лежала  перед садовым  участком моей матушки Алисы фон Витлар. Высокому суду
известно, что рост обвиняемого можно определить как малый и дефективный. Это
сразу бросилось мне в  глаза.  Еще более необычным  показалось мне поведение
маленького, хорошо одетого господина. Он  барабанил двумя сухими  ветками по
ржавой кабельной катушке, она же барабан. Если, однако, принять во внимание,
что  обвиняемый   по  профессии  и  есть  барабанщик   и,   как   выяснилось
впоследствии, предается своему занятию, где бы  ни оказался, и что кабельный
барабан --  недаром  же  его  так  называют -- подстрекнул  бы  даже  самого
неумелого  человека поработать  палочками,  надо будет  признать  следующее:
обвиняемый Оскар Маце- рат сидел в предгрозовой летний день на том кабельном
барабане,  который лежал перед садовым участком госпожи Алисы фон Витлар,  и
издавал с помощью двух сухих веток разной величины ритмически организованные
звуки.
   Далее  я  должен  показать, что  собака Люкс на весьма длительное время
исчезла в уже созревшем для жатвы ржаном поле.  Если же вы спросите меня, на
какое  именно  время  она исчезла,  я затруднюсь  с ответом,  ибо  стоит мне
улечься в развилке моей яблони, как всякое чувство времени меня покидает.  И
если я тем  не менее говорю, что  собака отсутствовала длительное время, это
всего лишь будет означать, что мне как-то недоставало этой собаки, поскольку
мне понравились ее черная шкура и вислые уши.
   Обвиняемому же -- полагаю, у меня есть все основания так говорить -- ее
вовсе не недоставало.
   Когда  собака,  именуемая Люкс, вернулась из  уже  созревшего для жатвы
ржаного поля,  она что-то  держала  в пасти.  Не  берусь утверждать, будто я
сразу понял, что именно она держит. Я решил, что  это палка  -- скорее всего
камень, -- может  быть, с  меньшей степенью  вероятности, жестяная банка или
жестяная ложка.  Лишь  когда обвиняемый  вытащил  у  собаки из пасти  corpus
delicti, я отчетливо увидел, с чем  мы имеем дело. Но с  того  момента когда
собака потерлась о -- помнится  мне -- левую штанину обвиняемого, еще  держа
нечто  в  пасти,  и до  того,  к  сожалению,  не  поддающегося  уже  точному
определению момента, когда обвиняемый с хозяйским  видом взял  это из пасти,
прошло, по самым осторожным подсчетам, несколько минут.
   Как  ни  силился  пес  привлечь  внимание  своего  прокатного  хозяина,
последний  лишь  беспрестанно  барабанил  в  той монотонно впечатляющей,  но
непостижимой  манере,  в  какой  барабанят  дети.  Лишь  когда  пес  решился
прибегнуть  к некоему  непотребству и  ткнулся влажной  мордой между  ногами
обвиняемого, тот отбросил палочки и пнул --  это я точно помню, --  пнул пса
правой  ногой. Пес описал  вокруг хозяина дугу,  но потом, по-собачьи дрожа,
снова приблизился к нему и протянул все еще что-то содержащую пасть.
   Не вставая с места, иными словами сидя, обвиняемый сунул руку -- на сей
раз левую --  собаке между зубами.  Освободившись от  своей находки,  собака
Люкс  попятилась на  несколько метров. Сам  же обвиняемый  продолжал  сидеть
держа  находку  в  руке, сжал ладонь, снова разжал,  снова сжал, и когда  он
вторично  разжал ее,  на  его находке  что-то  сверкнуло. Освоившись с видом
своей находки,  он  поднял ее большим  и  указательным  пальцами и  подержал
горизонтально на уровне глаз.
   Лишь теперь я  называю эту находку пальцем, из-за ее сверкания уточняю:
безымянным  пальцем, и, даже не подозревая  о том,  даю  название одному  из
интереснейших  процессов  послевоенного  времени,  ибо  меня,  Готфрида  фон
Витлара, называют самым важным свидетелем в процессе о безымянном пальце.
   Поскольку обвиняемый сохранил спокойствие, я тоже сохранял спокойствие.
Да, мне  передалось его спокойствие.  И  когда  обвиняемый  бережно завернул
палец с кольцом в тот платок, который прежде  как кавалер лелеял в нагрудном
кармашке  своего пиджака,  я испытал  чувство симпатии к  этому сидящему  на
барабане  человеку: очень  достойный  господин, подумал я, хорошо  бы  с ним
познакомиться.
   Так я и  окликнул его, когда вместе со своей прокатной собакой он хотел
удалиться в направлении Гер-ресхайма. Он сперва отреагировал с досадой, я бы
даже сказал -- высокомерно. Я и по сей день не могу понять, по какой причине
обвиняемый увидел во мне символическое  воплощение змеи лишь из-за того, что
я лежал  в кроне яблони. Вот и китайские яблочки моей матушки у него вызвали
недоверие, он сказал, что это, без сомнения, райские яблочки.
   Не исключено, что  зло привыкло  обитать  преимущественно  в  развилках
ветвей.  Но вот лично меня не  что  иное, как  без усилий  овладевающая мною
привычная скука, побуждало по нескольку раз на неделе занимать свое  место в
развилке яблони.  Хотя, возможно, скука  сама по себе и есть зло? А вот  что
гнало обвиняемого под  стены Дюссельдорфа? Гнало  его, как он мне  позднее в
том признался, одиночество. Но одиночество --  не есть  ли оно имя  скуки? Я
делюсь этими соображениями не  с  тем,  чтобы уличить обвиняемого,  а с тем,
чтобы  сделать  его понятным. Не  эта  ли  игра  зла, этот  барабанный  бой,
ритмически разрешавший  зло, сделал его столь  для  меня симпатичным,  что я
заговорил с ним и завязал с ним дружбу? Да и то заявление, которое заставило
меня как свидетеля, а его как обвиняемого предстать перед высоким судом, оно
ведь  тоже было придуманной  нами  игрой,  еще  одним средством  рассеять  и
утолить наше одиночество и нашу скуку.
   Уступая моей просьбе, обвиняемый после некоторых колебаний надел кольцо
с  безымянного пальца, на редкость, впрочем, легко снявшееся,  на мой  левый
мизинец. Кольцо оказалось  впору и порадовало меня. Разумеется, еще до того,
как его примерить,  я  покинул свое привычное местечко в развилке. Мы стояли
по обе  стороны  забора, мы  назвали себя, завязали разговор, коснулись  при
этом нескольких политических  тем, после чего он и дал мне кольцо, палец  же
оставил  себе, причем держал  его очень  бережно. Мы сошлись  во мнении, что
имеем дело с женским пальцем.  Пока я носил кольцо и подставлял его под лучи
солнца,  обвиняемый   начал   выбивать  на  заборе  свободной  левой   рукой
танцевальный ритм, веселый и бодрый. Но деревянный забор вокруг участка моей
матери   настолько   неустойчив,   что  откликнулся  на  барабанные  призывы
обвиняемого  деревянным  треском  и  вибрацией.  Не  знаю,  сколько  мы  так
простояли,  разговаривая глазами. А  когда  некий самолет на средней  высоте
донес до нас гул своих моторов, мы оба  как  раз предавались невинной  игре.
Самолет, возможно, хотел сесть в Лохаузене. И хотя нам обоим было  бы весьма
любопытно узнать, как самолет будет  заходить на  посадку, с  двумя моторами
или  с четырьмя, мы не  отвели взгляд друг от друга, мы не определили способ
посадки, игру же эту впоследствии, когда у нас находилось время ею заняться,
мы назвали аскетизмом Дурачка Лео, ибо, по словам обвиняемого, у него  много
лет  назад был друг, носивший то же имя,  и вот с ним-то он, преимущественно
на кладбищах, развлекался той же игрой.
   Когда  самолет отыскал  свою  посадочную  полосу  --  мне действительно
трудно сказать, была ли это двух-или четырехмоторная машина, -- я вернул ему
кольцо. Обвиняемый надел кольцо на палец, вторично использовав свой платочек
как оберточный материал, и пригласил меня составить ему компанию.
   Все  это происходило  седьмого июня  одна  тысяча  девятьсот  пятьдесят
первого года. В  Герресхайме, на  конечной остановке трамвая, мы не  сели  в
трамвай, а взяли такси. Обвиняемый и в дальнейшем при каждом  удобном случае
проявлял щедрость по отношению ко мне. Мы  поехали в  город, оставили  такси
ждать перед  бюро проката собак  возле церкви Св. Роха, отдали собаку Люкса,
снова сели  в  такси,  и  оно  повезло нас  через  весь город, через  Бильк,
Обербильк,  на  Верстен-ское  кладбище,   там  господину  Мацерату  пришлось
уплатить  более двенадцати  марок, и  лишь потом мы наведались в  мастерскую
надгробий, к каменотесу по имени Корнефф.
   В мастерской  было очень грязно, и  я порадовался, что Корнефф выполнил
поручение моего  друга  всего за час.  Пока  мой друг подробно  и с  любовью
описывал  мне  инструменты  и различные  виды  камня,  господин  Корнефф, не
обмолвившийся ни словом по поводу  пальца, сделал с него гипсовый слепок без
кольца. Я вполглаза следил за его работой: ведь палец предстояло подвергнуть
предварительной обработке, -- иными словами, его натерли жиром,  обвязали по
краю ниткой, потом покрыли гипсом и ниткой разрезали форму до того, как гипс
затвердеет. Хотя  для меня,  оформителя по  профессии, изготовление гипсовых
отливок  не содержало ничего нового, этот палец, едва  оказавшись в руках  у
каменотеса, стал каким-то неэстетичным,  и его неэстетичность  исчезла, лишь
когда обвинемый после удачного изготовления слепка снова взял палец, очистил
от  жира  и обернул своим платочком.  Мой друг  оплатил  работу  каменотеса.
Поначалу  тот не  хотел  брать с  него  деньги,  поскольку  считал господина
Ма-церата своим коллегой. К тому же он  добавил, что господин Мацерат в свое
время выдавливал у  него  фурункулы и  тоже ничего за  это  не  брал.  Когда
отливка  застыла, каменотес  разобрал  форму,  добавил  к оригиналу  слепок,
пообещав  в ближайшие  же дни сделать  еще несколько слепков, и  через  свою
выставку надгробий вывел нас на Молельную тропу.
   Вторая  поездка в такси привела нас на Главный вокзал.  Там  обвиняемый
пригласил  меня  на  обильный  ужин  в  изысканный  вокзальный  ресторан.  С
кельнером он разговаривал весьма  доверительно, из чего я  сделал вывод, что
господин Мацерат, вероятно,  их  завсегдатай.  Мы  ели говяжью  грудинку  со
свежей редь кой, а также рейнскую  семгу, под конец сыр. И завершили все это
бутылочкой  шампанского.  Когда  речь  у  нас  снова  зашла  о  пальце  и  я
посоветовал  обвиняемому  признать палец  чужой собственностью и отдать его,
тем  более  что  теперь у него  есть слепок,  обвиняемый четко  и решительно
ответил, что считает себя законным владельцем пальца, коль скоро уже при его
рождении, пусть в  завуалированной форме,  через слова  "барабанная палочка"
ему был обещан такой палец;  далее, он мог бы вспомнить здесь рубцы на спине
у своего  друга  Герберта  Тручински, которые, будучи длиной в  палец,  тоже
предвещали  безымянный  палец; ну и,  наконец,  остается  патронная  гильза,
которую он нашел на кладбище в Заспе и которая тоже имела размеры и значение
будущего безымянного пальца.
   Пусть я поначалу готов был рассмеяться  над логикой  рассуждений своего
только  что  обретенного друга,  нельзя  не  признать, что человек  мыслящий
способен  без  труда  принять  эту  последователь