гороженного летного  поля,  перешли на более сухое асфальтированное шоссе и
двинулись по направлению к Брезену, вдоль рельсов девятого маршрута.
   По дороге мы не обменялись ни словом, но Лео все так же держал гильзу в
перчатке.  Когда  я начинал колебаться,  когда  хотел из-за холода и сырости
повернуть  обратно, он  разжимал кулак,  он подбрасывал кусочек  металла  на
ладони, заманивая  меня таким образом на сто шагов, и  потом  еще на  сто, и
даже проявил некоторую музыкальность, когда перед городским вла дением Заспе
я окончательно решил вернуться. Он  развернулся на каблуках, выставив гильзу
открытой стороной  кверху,  прижал это  отверстие, будто  мундштук флейты, к
нижней,  изрядно  отвисшей  слюнявой   губе  и   примешал   хриплый,   порой
пронзительный, порой словно приглушенный туманом, звук ко все усиливающемуся
шуму дождя. Оскар замерз, не только игра на патронной гильзе заставляла  его
мерзнуть,  нет, отвра тительная,  как  на заказ,  под настроение погода тоже
тому  способствовала, так  что  я  даже и  не пытался  скрывать  свое жалкое
состояние.
   Что  же  влекло  меня  в  Брезен?  Ну  хорошо,  крысолов  Лео,  который
насвистывает  на  патронной  гильзе.  Но не  только  он мне насвистывал.  Со
стороны рейда и со стороны Нойфарвассера, что лежал за ноябрьскими туманами,
словно  поднявшимися из  прачечной, до  меня  доносились пароходные гудки  и
голодный  вой стоявшей то ли под разгрузкой, то ли под  погрузкой  торпедной
лодки, доносились  через Шотландию, Шел-мюль  и Рейхсколонию сюда к нам. Так
что  Шутгеру Лео  было  ничуть  не  трудно  туманными  гудками,  сиренами  и
свистящей патронной гильзой увлекать за собой мерзнущего Оскара.
   Примерно  в том месте, где проволочный забор, отделяющий летное поле от
Нового плаца  и крепостного рва, сворачивает на Пелонкен, Лео остановился  и
какое-то время, прижав голову к плечу, созерцал поверх слюней,  стекавших по
патронной  гильзе,  полет моего  дрожащего  тела.  Втянув  гильзу  в  рот  и
поддерживая ее  нижней  губой,  он  вдруг  дико  замахал  руками  и,  словно
повинуясь  указанию свыше,  стянул с себя  хвостатый черный сюртук и накинул
тяжелую, пахнущую сырой землей ткань мне на голову и на плечи.
   Мы снова  двинулись в путь. Не могу сказать, меньше  теперь  мерз Оскар
или нет. Иногда Лео забегал шагов  на пять вперед, останавливался, напоминая
в своей  мятой-перемятой,  но  до ужаса белой  сорочке  фигуру, таинственным
образом явившуюся нам из средневековых темниц, из Ярусной башни к примеру, в
пронзительно-яркой   рубашке,  согласно   предписаниям  новейшей  моды   для
безумцев. Завидев  спотыкающегося Оскара  в  черном сюртуке,  Лео  неизменно
разражался смехом и всякий  раз под взмахи крыльев обрывал свой смех, словно
каркающий ворон. Должно  быть, я и в самом  деле  походил  на нелепую птицу,
пусть  даже не  на  ворона,  но  по меньшей мере на  ворону,  тем  более что
какую-то часть пути мои фалды тащились по земле подобно шлейфу, вытирая пыль
с  асфальтового покрытия;  словом, я оставлял за собой широкий,  царственный
след,  который уже после  второго  взгляда, брошенного Оскаром через  плечо,
наполнил его гордостью и  наметил, а то  и вовсе воплотил дремлющий  в нем и
еще не выношенный до конца трагизм.
   Уже на Макс-Хальбеплац я почувствовал, что  Лео вовсе  и не  собирается
вести меня в Брезен или Нойфарвассер. Этот пеший переход с самого начала мог
иметь  конечной   целью  только   кладбище   Заспе  и   крепостной   ров,  в
непосредственной близости  которых  располагалось  современно  оборудованное
полицейское стрельбище.
   С конца октября и до конца  апреля трамваи  пляжных линий ходили только
раз в тридцать пять минут. Когда мы оставили позади последние дома пригорода
Лангфур, навстречу нам попался моторный вагон  без  прицепа. Сразу же  после
этого нас обогнал тот  трамвай,  который на  стрелке  Магдебургерштрассе его
дожидался.  И уже перед самым кладбищем Заспе, где  была установлена  вторая
стрелка, нас  сперва  со звоном обогнал  трамвай из города,  потом  мимо нас
прошел  встречный,  который  давно уже  дожидался, как  мы могли  разглядеть
сквозь  туман, потому  что  из-за  плохой видимости  он  зажег влажно-желтый
передний фонарь.
   Покуда Оскар еще сохранял  перед глазами сумрачно плоское лицо вожатого
со встречного  трамвая, Лео  стащил его с асфальтовой дороги в рыхлый песок,
уже  свидетельствовавший  о  близости  прибрежных   дюн.   Кирпичная   стена
правильным квадратом обступала кладбище.  Калитка  на  южную сторону, вся  в
ржавых  за витушках,  лишь делала вид, будто она заперта, и легко пропустила
нас  внутрь. К  сожалению, Лео не  дал  мне времени пристальней  рассмотреть
покосившиеся,  готовые  упасть или уже  шлепнувшиеся ничком могильные камни,
сделанные по большей  части  из грубо отесанного сзади  и с боков, а спереди
отполированного  черного  шведского  гранита  либо  диабаза. Пять или  шесть
убогих,  окольным  путем  угодивших  сюда сосен только  и составляли зеленый
наряд  кладбища.  Матушка,  еще  при жизни, из  окна  трамвая отдавала этому
запущенному  уголку  предпочтение  перед  всеми  прочими тихими  местами. Но
теперь она покоилась в Брентау. Там земля была плодородней, там росли вязы и
клены.
   Через  распахнутую, без  решеток, калиточку в северной ограде Лео вывел
меня  с   кладбища,  еще  прежде  чем  я   успел   освоиться   среди   этого
меланхолического
   запустения. За  оградой мы  сразу очутились на  ровной песчаной  почве.
Дрок,  сосна,  кусты шиповника  отчетливо  плыли  к берегу в бурлящем вареве
тумана. Оглянувшись  на кладбище,  я тотчас заметил, что часть  его северной
стены свежевыбелена.
   Перед этой стеной, что выглядела  как новая  и была ослепительно яркой,
будто смятая рубашка Лео, сам Лео вдруг  засуетился, начал делать напряженно
большие  шаги, судя по всему он считал их,  считал громко и -- так  думается
Оскару и  по сей день  --  на латыни. Еще  он  пропел  текст, который,  надо
полагать, выучил  в  семинарии.  Метрах  примерно  в  десяти от  сте  ны Лео
приметил какое-то  место, положил  почти рядом со свежепобеленной  и, на мой
взгляд,  восстановленной штукатуркой  кусочек дерева, причем делал  все  это
левой  рукой,  а правой  сжимал  патронную гильзу,  наконец после длительных
поисков и  обмеров он  поместил возле  куска  дерева  ту  пустую,  несколько
суженную  впереди  металлическую емкость, которая  некогда заключала в  себе
свинцовое  ядро -- до  тех самых пор, пока некто, согнув указательный палец,
искал, куда нажать, не со рвавшись раньше времени, после чего отказал свинцу
от дома и настоял на чреватом чьей-то смертью переезде.
   И вот мы стояли  и  стояли. Лео Дурачок пускал слюни, тянущиеся нитями.
Он  сложил  перчатки, пропел еще  что-то  на  латыни, потом смолк, поскольку
поблизости не сыскалось никого, кто мог бы,  как и положено в литургии, петь
с  ним на пару. Далее он повернулся, с досадливым нетерпением глянул  поверх
стены на Брезенское  шоссе, всякий раз наклоняя голову  в  ту сторону, когда
трамваи,  по  большей  части   пустые,  пережидали   на  разъезде,  звонками
уклонялись от столкновения и увеличивали дистанцию между собой. Может  быть,
Лео  поджидал  людей, постигнутых  горем,  но  ни  пешком, ни на трамвае  не
приехал никто, кому Лео своей перчаткой мог бы выразить соболезнование.
   Один  раз  над нами  пророкотали заходящие на  посадку самолеты. Мы  не
подняли глаз, мы вытерпели рев  моторов,  мы не  желали удостовериться, что,
мигая бортовыми огнями на  кончиках крыльев,  заходят на посадку три  машины
типа "Юнкерс- 52".
   Вскоре после того, как моторы оставили нас в покое -- тишина была столь
же мучительной, сколь белой  была ограда  против нас, --  Лео,  засунув руку
себе под  рубашку, извлек оттуда нечто, сразу очутился рядом со мной, сорвал
свое  воронье  одеяние  с  Оскаровых  плеч,  рванулся  в направлении  дрока,
шиповника, прибрежных сосен к берегу и в своем рывке отчаянным, рассчитанным
на очевидца жестом выронил что-то из рук.
   Лишь  когда  Лео  исчез окончательно  --  он  призрачно  мелькал  среди
равнины, пока  его не поглотили молочные, липнущие к земле полосы тумана, --
короче,  лишь  оказавшись в полном  одиночестве на пару с  дождем, я схватил
торчащий из песка кусочек картона: это  была карта из колоды для ската,  это
была семерка пик.
   Через несколько дней после встречи на кладбище в Заспе Оскар повстречал
свою бабушку Анну Коляйчек на Лангфурском воскресном базаре. С тех пор как у
Биссау упразднили  таможенный и пограничный контроль, она снова могла возить
на рынок яйца, масло, капусту и  зимние сорта яблок.  Люди покупали охотно и
помногу, ибо предстоящее  в ближайшем  будущем введение продуктовых карточек
побуждало их делать запасы. Завидев бабушку, прикорнувшую за своим  товаром,
Оскар  ощутил   на  голой  коже  под  пальто,  под  пуловером,  под  маечкой
прикосновение игральной  карты.  Поначалу,  когда  кондуктор  предложил  мне
проехать даром и  я возвращался в трамвае  домой от Заспе к Макс-Хальбеплац,
мне хотелось разорвать эту семерку пик.
   Но Оскар не стал рвать карту. Он передал  ее бабушке. Завидев его из-за
кочанов  своей капусты, бабушка  чуть  не испугалась. Может,  она  про  себя
подумала,  что  Оскар  никогда  не  приходит с добром.  Потом,  однако,  она
подозвала  трехлетку,  полу скрытого за корзинами  с  рыбой. Оскар  не сразу
откликнулся  на ее зов,  сперва  он  разглядывал  живую треску,  лежавшую на
мокрых  водорослях рыбину почти  в метр длиной, хотел  еще  полюбоваться  на
мелких  рачков из Оттоминского озера, которые десятками, уже сидя в корзине,
все еще  прилежно разучивали рачий способ  передвижения, потом и  Оскар, его
разучивая, приблизился к бабкиному лотку спиной своего матросского пальтишка
и лишь тогда  продемонстрировал ей свои  золотые пуговицы, когда налетел  на
деревянные козлы у нее под прилавком, отчего яблоки покатились врассыпную.
   С горячими, обернутыми газетной бумагой кирпичами заявился  Швердфегер,
подсунул их под юбки  моей  бабушки,  как и всегда  выгреб клюшкой холодные,
проставил  палочку на шиферной доске,  которая на нем висела, перекочевал  к
следующему лотку, и тогда моя бабушка протянула мне блестящее яблоко.
   А что мог Оскар предложить бабушке, раз она дала  ему яблоко? Сперва он
протянул  ей карту,  потом патронную гильзу, которую точно так же не пожелал
оставить в Заспе. Долго,  с недоумением  разглядывала Анна Коляйчек эти  два
столь различных  предмета, но тут  губы Оскара приблизились к ее хрящеватому
старушечьему уху под платком, и, забыв про всякую осторожность, я прошептал,
вспоминая  розовое,  маленькое,  но  мясистое  ухо Яна  с длинными,  красиво
вырезанными мочками: "Он лежит в  Заспе", --  и ринулся прочь,  опрокинув на
бегу тачку с капустой.

МАРИЯ
   Покуда история, во всеуслышание извергая важные сообщения, будто хорошо
смазанный  экипаж  катилась,   плыла,  летела,  завоевывая  дороги,   водные
магистрали,   воздушное   пространство  Европы,  дела  мои,  сводившиеся   к
неустанному  разбиванию детских лакированных барабанов,  шли плохо,  шли  ни
шатко  ни  валко, вообще  не шли.  Покуда  другие расточительно разбрасывали
вокруг себя дорогой металл,  моя очередная жестянка  снова подошла к  концу.
Правда, Оскару  удалось  спасти  из здания  Польской  почты новый, почти без
царапин барабан и тем придать хоть какой-то смысл  ее обороне, но что значил
для   меня,   для  Оскара   иными   словами,   жестяной   барабан  господина
Начальника-младшего,  когда  в  свои лучшие  времена  я  тратил  от силы два
месяца, чтобы превратить жесть в металлический лом.
   Сразу же  после выписки  из городской клиники я, оплакивая  утрату моих
медицинских  сестер,  начал  работать,  выбивая  дробь,  и  выбивать  дробь,
работая.  Дождливый день  на  кладбище  в  Заспе  отнюдь  не  заставил  меня
забросить свое  ремесло, напротив,  Оскар  удвоил усилия  и все свое усердие
бросил   на  решение  одной-единственной  задачи:  уничтожить   барабан   --
последнего  оставшегося  в   живых  свидетеля   своего  позора  перед  лицом
ополченцев.
   Но барабан  не поддавался, он отвечал  мне, и, когда я ударял по  нему,
отвечал обвиняющим  меня  ударом. Как ни странно, всякий  раз во время  этой
потасовки,  которая  преследовала  единственную  цель  --  стереть из памяти
определенный, четко ограниченный во времени отрезок  моего  прошлого, -- мне
неизменно приходил на ум разносчик денежных переводов Виктор Велун,  хотя уж
он-то, человек близорукий, навряд ли  смог бы против меня свидетельствовать.
Но разве не ему, близорукому, удалось  совершить побег? И не следует  ли  из
этого,  что близорукие  больше видят, что Велун, которого  я  обычно называю
бедным  Виктором,  сумел разглядеть мои жесты как черно-белые  тени, осознал
мой  поступок Иуды, после чего совершил  побег, прихватив с  собой  тайну  и
позор Оскара, и разблаговестил их по всему свету?
   Лишь к середине  декабря обвинения висящей на мне лакированной совести,
расписанной  красными языками  пламени,  утратили прежнюю убедительность: по
лаку тонкими волосками пробежали трещины, он начал лупиться, жесть измялась,
стала тонкой и прорвалась,  еще не достигнув прозрачности. Как и всякий раз,
когда  нечто страдает  и с трудом  близится  к своему  концу, свидетель этих
страданий хотел бы сократить их и по возможности ускорить конец. В последние
недели перед Рождеством Оскар  очень спешил,  он работал  так, что соседи  и
Мацерат  хватались  за голову, он хотел до  сочельника управиться  со  своим
обвинителем, ибо к Рождеству я надеялся получить новый, ничем не отягощенный
барабан.
   И я уложился в срок. Накануне двадцать четвертого декабря я мог скинуть
с  шеи  и  души   груз  помятого  нечто,  неистово   дребезжащего,  ржавого,
напоминающего полуразбитую  автомашину, скинуть, надеясь, что  тем самым для
меня была окончательно сломлена оборона Польской почты.
   Но ни  одному человеку -- если только вы  готовы видеть во мне человека
-- не доводилось испытывать разочарования более жестокого, чем то Рождество,
которое  пережил  Оскар,  обнаруживший  под елкой пакеты  с  рождественскими
подарками, где наличествовало решительно все -- все, кроме барабана.
   Там лежала коробка с конструктором, которую я так никогда и  не открыл.
Лебедь-качалка  был   призван   изображать  подарок  совсем   особого  рода,
превращавший меня в Лоэнгрина. Не иначе чтобы окончательно  меня  разозлить,
на столик для подарков выложили целых три книжки с  картинками. Мало-мальски
годными к  употреблению я счел лишь перчатки, башмаки со шнуровкой и красный
пуловер, который  связала  для  меня  Гретхен  Шефлер.  Обескураженный Оскар
переводил  взгляд  с  конструктора  на лебедя,  внимательно  разглядывал  на
страницах книги задуманных как весьма забавные  медвежат, которые  держали в
лапах всевозможные музыкальные инструменты. И  представьте себе,  одна такая
очаровательно  лживая  тварь  держала  барабан  и  делала  вид, будто  умеет
барабанить, будто вот-вот выдаст рас катистую дробь, будто уже приступила  к
делу, а у меня был лебедь,  но не было  барабана, у меня было, может, больше
тысячи строительных кубиков, но  не было  ни  единого  барабана, у меня были
варежки на случай особенно холодных зимних ночей, но ничего в этих варежках,
такого круглого, гладкого, жестяного, под ледяной  корочкой лака, что  я мог
бы прихватить с собой в морозную ночь, дабы и мороз услышал нечто белое!
   Помнится, Оскар еще подумал: Мацерат,  верно, прячет  жестянку. Или  не
он,  а Гретхен  Шефлер, заявившаяся со своим  пекарем для уничтожения нашего
рождественского гуся, сидит на нем. Сперва  они хотят получить удовольствие,
глядя,  как я радуюсь лебедю,  строительным кубикам и книжкам с  картинками,
прежде чем  выдать  мне истинное  сокровище. Я принял  условие,  я как дурак
листал  книжки,  я  уселся  верхом на спину  лебедю,  с  чувством  глубокого
отвращения я прокачался целых полчаса, не меньше. Потом,  хоть  у нас стояла
несусветная жара, я позволил примерить на себя пуловер,  с  помощью  Гретхен
Шефлер засунул  ноги  в  шнурованные ботинки; тем временем подоспели Греффы,
потому  как  гусь  был  рассчитан  на  шесть  персон,  а  после  уничтожения
начиненного сухофруктами и мастерски приготовленного  Мацератом гуся, уже за
десертом  --  мирабель  и  груши,  --  он  в  отчаянии  перелистал  книгу  с
картинками, которую Грефф приложил к  остальным четырем книжкам, после супа,
гуся, красной  капусты, картофеля,  мирабели  и груш,  под  теплым  дыханием
изразцовой печи, а печка  у  нас  была не простая, мы все запели  -- и Оскар
тоже подпевал -- рождественскую песню, и еще одну строку из "Дево, радуйся",
и "Оелочкаоелочкасзеленымиветвямидинь- диньдиньдиньдиньзвенитколокольчик", и
хотел -- на  улице уже взялись за дело колокола -- получить  наконец барабан
--  пьяная духовая капелла, к которой некогда принадлежал и  музыкант  Мейн,
трубила  так, что сосульки  с карнизов... но я хотел, хотел получить,  а они
мне его не давали,  не выкладывали свой подарок, Оскар: "да!" -- все прочие:
"нет!" --  и тут я закричал, я давно уже не кричал, но тут после длительного
перерыва  я  снова наточил  свой  голос до  уровня острого, режущего  стекло
инструмента, только  я  убивал не вазы, и не пивные кружки, и не лампочки, я
не взрезал ни одной  витрины, не лишил зрительной силы ни одни очки -- нет и
нет, мой  голос почему-то устремился  против рассиявшихся на оелочкеоелочке,
распространявших  праздничное  настроение   шаров,   колокольчшсов,  хрупких
надутых пузырей из серебристого стекла, елочных верхушек; делая трень-брень,
украшения рассыпались в пыль, и --  что уж совсем лишнее  -- обрушились горы
-- если считать на совки для мусора -- горы еловых иголок, ^от свечи, те по-
прежнему горели, тихо и свято, но Оскар так и не получил ба рабана.
   Мацерат же, как  и всегда, проявил тупое непонимание. Уж и не знаю,  то
ли он хотел таким образом меня воспитать, то ли просто-напросто не подумал о
том, что надо своевременно и в изобилии снабжать меня барабанами.
   Дело неотвратимо шло к катастрофе; лишь то обстоятельство, что наряду с
грозящей мне  гибелью"  и в  самой лавке колониальных товаров тоже с большим
трудом удавалось скрывать все крепнущий беспорядок, ниспослало мне, а заодно
и  нашей  торговле  --   как  принято   рассуждать  в  годину  испытаний  --
своевременное спасение.
   Поскольку  и ростом  Оскар  не вышел,  и  желания  не  имел  стоять  за
прилавком, продавая хрустящие хлебцы, маргарин и искусственный мед, Мацерат,
которого я  для  простоты  снова  буду называть отцом, взял на подмогу Марию
Тручински, младшую сестру моего бедного друга Герберта.
   Марию не просто так звали, она  и была Мария. Не говоря  уже о том, что
менее чем  за две недели ей  удалось вернуть нашей  лавке  былую  славу, она
наряду с  дружественно строгим ведением  дела --  чему  Мацерат подчинился с
большой охотой -- проявила изрядную проницательность в оценке моей ситуации.
   Еще  прежде,  чем  занять свое место за  прилавком,  Мария  многократно
предлагала мне, который,  держа на  животе  кучу металлолома, с видом немого
укора топал по лестнице, больше ста  ступеней вверх, больше ста вниз, старый
таз  для  стирки  в качестве замены.  Оскар  замены  не пожелал,  он  упорно
отказывался  барабанить  по  дну  таза. Но,  едва освоившись в магазине, она
сумела  против   воли  Мацерата   сделать   так,  чтобы  с  моими  желаниями
посчитались. Правда, Оскар ни за  что не соглашался ходить в ее обществе  по
игрушечным лавкам. Обстановка этих пестро обильных лавок наверняка заставила
бы  меня  делать  мучительные сравнения  с  разгромленной  лавкой Сигизмунда
Маркуса. Мария, нежная и  покорная,  оставляла меня дожидаться  снаружи  или
вовсе делала  покупки одна и приносила мне каждые четыре-пять недель, смотря
по  потребностям, новый