уже в  роли Цайдлера  смел на совок  осколки,
которые произвел будучи Ежом. А пока он бренчал и дребезжал у нее за спиной,
сама  фрау Цайдлер  осталась стоять в дверях, интересовалась  нашей работой,
тем  более  что  оба  мы,  когда Еж начал бушевать, снова схватились за свои
молотки. Впрочем, он так и не вернулся, но бутылку оставил у нас. Сперва нам
было неловко  перед фрау Цайдлер,  когда мы по очереди подноси ли горлышко к
губам. Но она  приветливо нам кивала, что, впрочем, отнюдь не  навело нас на
мысль предложить и  ей глоток.  Однако работали мы  чисто и так,  гвоздок за
гвоздочком,  прибили  весь  половик.  Когда  Оскар заколачивал гвозди  перед
дверью  сестры Доро  теи, от  каждого удара  дребезжало матовое стекло.  Это
болезненно  волновало Оскара, и  в какое-то особо  болезненное мгновение  он
даже отложил  молоток.  Но  едва  дверь  сестры  Доротеи с матовыми стеклами
осталась позади, Оскар и его молоток почувствовали  себя гораздо  лучше. Как
кончается  все  на  свете,  так  подошло  к  концу  и прибивание  кокосового
половика. От  одного конца до  другого пробежали гвозди с широкими шляпками,
они по шейку ушли в половицы и с трудом удерживали шляпки над бурноподвижным
водоворотом кокосовых  волокон. Довольные  собой, вышагивали мы  по коридору
взад  и  вперед,  наслаждались  длиной половика,  расхваливали свою  работу,
намекали,  до  чего  трудно  на  пустой  желудок,  не  позавтракав,  уложить
кокосовый половичок, да еще прибить его, и наконец достигли  своими намеками
того,  что  фрау  Цайдлер  посмела  вступить на  новый,  я  бы  даже  сказал
девственный, половик, дошла по нему  до кухни, налила нам кофе и разбила над
сковородой несколько  яиц. Ели мы у меня в комнате, Цайдлериха удалилась, ей
пора было на работу, к  Маннесману, дверь в комнату  мы  закрывать не стали,
жевали и несколько утомленно разглядывали плоды  своих трудов -- бегущий нам
навстречу половик.
   К чему столько слов про  дешевый половик, хотя перед денежной  реформой
он,  без  сомнения, имел  определенную ценность  как  предмет  обмена? Оскар
слышит этот вполне законный вопрос  и,  забегая вперед, отвечает на него: на
этом половике я в следующую ночь впервые повстречал сестру Доротею.
   Поздно,  ближе к  полуночи,  воротился  я  домой,  наполненный  пивом и
колбасой. Клеппа я бросил  в Старом городе. Он продолжал поиски гитариста. Я
хоть  и отыскал замочную скважину на  дверях цайдлеров-ской квартиры, ступив
на  половик, отыскал и  весь ко ридор,  а в нем  путь мимо  темного матового
стекла  к себе  в комнату, там отыскал кровать, но, скинув сперва  одежду, я
потом нигде не смог отыскать свою пижаму--я отдал ее Марии в стирку, -- зато
отыскал полоску длиной в семьдесят  пять сантиметров, которую мы отрезали от
большого ковра, чтобы укоротить его, положил ее перед своей кроватью  вместо
напольного коврика. Отыскал для себя место в постели, но даже и в постели не
отыскал покоя.
   Нет  нужды пересказывать вам,  о  чем  думал  Оскар  или  что  бездумно
прокручивал в  своей  голове, потому что  не мог  заснуть.  Сегодня, как мне
кажется,  я нашел  причину  своей тогдашней  бессонницы. Прежде  чем лечь, я
постоял  босыми  ногами на  моем новом прикроватном коврике,  отрезанном  от
большого  кокосового  половика.  Кокосовые  волокна  взывали  к  моим  босым
ступням,  сквозь кожу они  проникали  в мою кровь, и даже когда  я давно уже
лег, я  все  так же продолжал  стоять на кокосовых  волокнах,  потому  и  не
приходила ко  мне дремота, ибо  нет ничего более возбуждающего,  отгоняющего
сон, стимулирующего мысли, чем стояние босыми ногами на кокосовом половике.
   Оскар долго стоял и лежал после полуночи,  часов примерно до  трех, все
еще  не  сомкнув глаз, --  на коврике  и в  постели  одновременно, но  тут я
услышал  в коридоре звук  одной двери  -- и еще  одной. Не  иначе это  Клепп
возвращается домой, правда без гитариста,  но до краев заполненный  кровяной
колбасой, подумал я, хоть и понимал, что никакой это не Клепп  сперва открыл
одну  дверь,  а  потом  другую. Еще  я  подумал, что,  раз уж  ты  без толку
валяешься в постели и ощущаешь  кокосовые  волокна на своих  ступнях,  тебе,
пожалуй,  лучше  бы вылезти из  этой  постели и встать обеими  ногами --  не
мысленно,  а реально  --  на кокосовый коврик. Оскар  так и  сделал.  И  это
возымело  свои последствия.  Едва  я  встал  обеими ногами на  коврик,  этот
обрезок в  семьдесят пять сантиметров длиной напомнил мне  сквозь  ступни  о
своем происхождении,  о семи  метрах  и сорока трех сантиметрах  половика  в
коридоре. То ли потому, что я  пожалел  отрезанный кусок, то  ли потому, что
услышал  двери  в  коридоре и думал, будто  вернулся  Клепп,  хотя про  себя
понимал, что Клепп тут ни при чем, только Оскар нагнулся, взял -- поскольку,
ложась  в постель, так и не отыскал  своей пижамы  -- за оба конца кокосовый
прикроватный коврик, растопырил ноги, чтобы не стоять ему больше на коврике,
а  стоять на  полу, протянул коврик между ногами -- кверху, держал семьдесят
пять сантиметров перед  своим  голым телом высотой в один метр двадцать один
сантиметр, -- словом, искусно прикрыл свою наготу, зато от ключиц и до колен
попал под воздействие кокосовых волокон. И это ощущение  стало еще  сильней,
когда Оскар  в своем  волокнистом  одеянии вышел из темной комнаты  в темный
коридор и ступил на большой кокосовый половик.
   Стоит  ли  удивляться,  что  под царапанье  половика я сделал несколько
поспешных  шагов,  чтобы  избавиться от его воздействия,  чтобы  спастись, и
устремился туда, где не было на полу никаких кокосовых волокон, устремился в
туалет.
   Но хоть  в туалете и было темно,  как в коридоре и в комнате  у Оскара,
там  явно кто-то  сидел. Короткий женский вскрик известил меня об этом. Да и
моя кокосовая шкура наткнулась на колени сидящего человека. А поскольку я не
проявил ни  малейшего  желания  добровольно  покинуть туалет  -- ибо за моей
спиной грозно  раскинулся кокосовый половик, --  сидящая  там особа захотела
меня выжить.
   --  Кто вы  такой,  что вам  здесь надо, уходите!  -- прозвучал  голос,
который  никоим образом не мог принадлежать фрау Цайдлер.  И уже жалобно: --
Кто вы такой?
   --  А  ну угадайте, сестра  Доротея,  --  позволил я себе шутку,  чтобы
смягчить  известную неловкость нашей встречи. Но угадывать сестра Доротея не
захотела,  а поднялась, в темноте протянула ко мне руки, пыталась  вытолкать
меня из туалета в коридор, но руки задрала слишком высоко, захватила пустоту
над  моей  головой,  опустила  руки  пониже,  но  поймала  не  меня,  а  мой
волокнистый фартук, мою  кокосовую  шкуру,  опять вскрикнула, -- почему  это
женщины обязательно сразу кричат? -- с  кем-то явно меня  перепутала, начала
дрожать и зашептала:  "О Боже, это  дьявол!" -- что вызвало у меня короткий,
но отнюдь не  злобный смешок.  Она между тем восприняла это как  дьявольское
хихиканье, мне же  не понравилось слово  "дьявол",  и, когда она в очередной
раз, но уже довольно жалобно спросила: "Кто вы?" -- Оскар ответствовал:
   -- Я -- сатана, который пришел к сестре Доротее! На это она:
   -- Но почему, почему же?
   Я, медленно входя в роль и заставляя сидящего во мне  сатану поработать
суфлером:
   -- Потому что сатана любит сестру Доротею!
   -- Нет,  нет, нет, я не хочу! --  еще успела выкрикнуть она, попыталась
ускользнуть, снова угодила в сатанинские волокна моего кокосового одеяния --
не  иначе  на  ней  была  очень тонкая  ночная  рубашка,  --  да и десять ее
пальчиков запутались в  соблазнительных  джунглях, что  сделало  ее слабой и
податливой.  Разумеется,  именно  легкая  слабость  заставила сестру Доротею
поникнуть вперед. Кокосовой шкурой, которую я приподнял над своим телом, мне
удалось подхватить бессильно клонящуюся, после чего я смог достаточное время
продержать  ее,  чтобы  принять  сатанинское решение,  позволил  ей,  слегка
поддаваясь,  опуститься  на  колени,  проследил,  однако,  чтобы  ее  колени
опустились не на  холодные плиты в туалете, а на мой половик в коридоре, дал
ей  потом соскользнуть  на  половик,  головой  к западу,  то  есть в сторону
Клепповой комнаты, и растянуться навзничь и во  весь рост, а поскольку спина
у  нее касалась кокосового  половика  по крайней  мере  на протяжении одного
метра шестидесяти сантиметров,
   укрыл  ее таким же волокнистым материалом и сверху, разве что сверху  в
моем  распоряжении  было всего семьдесят пять сантиметров;  я приставил свой
коврик прямо к  ее  подбородку, но от этого другой край слишком низко закрыл
ее бедра, стало быть, следовало его сдвинуть повыше  сантиметров  на десять,
закрыв  ее  рот, впрочем,  нос у  сестры Доротеи остался  свободен, так  что
дышать она могла безо всякого  труда, она и сопела, причем довольно активно,
когда и  Оскар в свою  очередь  улегся,  улегся на свой бывший  прикроватный
коврик, и стал раскачивать  это многоволокнистое  плетение, не ища, впрочем,
соприкосновения  с  те  лом  сестры   Доротеи  и   предоставив  для   начала
воздействовать на  нее кокосовым волокнам; он даже  завел разговор с сестрой
Доротеей, которая все еще испытывала  легкую слабость, лепетала: "О Боже,  о
Боже!" -- и то  и дело спрашивала  у  Оскара, как его звать и кто он  такой,
вздрагивала между кокосовым  половиком и  кокосовым  прикроватным  ковриком,
когда я называл себя сатаной и  совсем по-сатанински шипел  и даже с помощью
ключевых слов сообщал, что обитаю в  аду, а сам тем временем елозил на своем
коврике,   заставляя  его   непрерывно  двигаться,  ибо   кокосовые  волокна
пробуждали  в сестре Доротее те  же чувства,  которые много лет назад внушил
моей возлюбленной  Марии  тот  знаменитый шипучий  порошок, с  одной  только
разницей:  порошок  целиком и  полностью и  вполне  успешно пробудил меня  к
действию, тогда  как на кокосовом коврике  я испытал позорнейшее  поражение.
Мне  не удалось  бросить  якорь.  То,  что во  времена  шипучего  порошка  и
неоднократно после этого представало твердым и целеустремленным, теперь, под
знаком кокосовых волокон,  уныло повесило  голову, оставалось  равнодушным и
жалким,  не  видело  перед собой никакой цели, не  откликалось ни  на  какие
призывы, ни на красноречиво-интеллектуальные уговоры с  моей стороны, ни  на
вздохи сестры Доротеи, которая шептала, стонала, повизгивала:
   --  Приди,  сатана,  приди же!  Мне  же еще  приходилось ее  утешать  и
успокаивать.
   -- Сейчас  сатана  придет,  вот-вот он будет!  --  бормотал  я нарочито
сатанинским голосом, а сам не прерывал  диалог  с сатаной, который  с самого
моего  крещения обитал во мне -- и обитает по сей день, -- я рявкал на него:
"Не халтурь, сатана!" Я молил: "Избавь меня от позора!"  Я подлизывался: "Ты
ведь  совсем не таков, ну вспомни  хотя бы Марию, или,  того лучше, Греффову
вдову, или шуточки, которыми  мы занимались с миниатюрной Розвитой Рагуной в
развеселом   городе   Париже!"  Он  же,  брюзгливо  и   не  боясь  повторов,
ответствовал:  "А мне неохота, Оскар!"  Но когда сатане неохота, торжествует
добродетель. В конце концов когда-нибудь и сатане может быть неохота!
   Итак,  он отказал мне в  своей поддержке, позволил  себе еще  несколько
подобных речений, пока  я, постепенно теряя силы, продолжал двигать ковровый
половик, терзал и растирал кожу  бедной сестры  Доротеи и наконец ответил на
ее страстное "Так приди  же, сатана!" отчаянной и бессмысленной -- ибо ничем
не под  крепленной  -- атакой  пониже  кокосовых  волокон,  словом,  надумал
попасть  "в  яблочко"  из  незаряженного  пистолета.  Она, вероятно,  хотела
подсобить своему сатане, выпростала обе руки из-под кокосового ковра, хотела
обнять меня, да и обняла,  ощутила  под руками мой горб, мою  по-человечески
теплую, а вовсе  не шершавую  кокосовую кожу, не обнаружила сатану, которого
призывала, не лепетала  больше: "Так  приди  же, сатана!"  -- а  вместо того
прокашлялась и повторила прежний вопрос, хотя уже другим тоном:
   -- Бога ради, кто вы такой и что вам надо?
   Пришлось  мне  сдаться,  признать, что  по  документам  я  зовусь Оскар
Мацерат, что я ее сосед, что я люблю ее, сестру Доротею, нежно и страстно.
   Если  кто-нибудь,  злорадствуя,   подумает,  будто   сестра  Доротея  с
проклятиями отшвырнула меня на половик ударом  кулака, тому Оскар  печально,
но не без  тихого удовлетворения поведает, что сестра Доротея лишь медленно,
можно сказать, задумчиво  и нерешительно,  снла руки с  моего  горба, и  это
походило на бесконечно грустное поглаживание. А ее тотчас  начавшийся плач и
всхлипывание мой слух  тоже воспринял как вполне сдержанные.  Я прозевал тот
миг, когда она, выбравшись из-под меня и моего коврика, ускользнула от меня,
дала ускользнуть мне, и даже шаги ее по коридору заглушила ковровая дорожка.
Я услышал еще, как распахнулась  дверь, как повернулся в замке ключ, и сразу
после  этого все шесть квадратиков матового  стекла в двери у сестры Доротеи
наполнились изнутри светом и жизнью.
   Оскар  лежал укрываясь  ковриком, который  все еще  сохранял  какое- то
тепло от  сатанинской игры.  Глаза мои  прильнули к  освещенным квадратикам.
Порой  изнутри  по стеклу  скользила тень. Теперь она подходит  к  платяному
шкафу, сказал  я  себе,  теперь  к комоду.  Оскар предпринял  чисто  собачью
попытку. Со своим ковриком  я  подполз по  дорожке  к ее двери, поскребся  о
дерево,  чуть  приподнялся, провел  ищущей,  молящей  рукой по  двум  нижним
квадратикам,  но сестра Доротея не открывала  мне, она сновала без устали от
шкафа к комоду  с зеркалом. Я понимал,  и я не хотел себе в том  признаться:
сестра  Доротея  складывала вещи, убегала,  убегала  от  меня.  Даже  робкую
надежду, что, уходя, она хоть покажет свое лицо при электрическом свете, мне
пришлось оставить.  Сперва за матовым стеклом  стало  темно, потом я услышал
поворот ключа,  дверь открылась,  башмаки  на дорожке,  я потянулся  к  ней,
налетел  на чемодан,  потом  на  ногу  в чулке, но тут одним  из тех  грубых
дорожных башмаков, которые  я видел у нее в шкафу,  она пнула меня  в грудь,
опрокинула на половик, и, пока Оскар  снова выпрямился и пролепетал: "Сестра
Доротея", входная дверь уже захлопнулась: от меня ушла женщина.
   Вы и все те, кто поймет мое страдание, теперь, пожалуй, скажете: ступай
в постель,  Оскар, что тебе делать в коридоре после этой  постыдной истории?
Сейчас четыре  часа.  Ты лежишь  голый, на  кокосовом  половике,  худо-бедно
прикрытый  колючим ковриком, у  тебя ободраны ладони и  колени,  твое сердце
обливается кровью,  твой  член саднит, твой позор вопиет к небу. Ты разбудил
господина Цайдлера. Он разбудил свою жену. Сейчас они  придут, они распахнут
двери своей гостиной, она же спальня, и увидят  тебя. Иди  в постель, Оскар,
скоро пробьет пять!
   Именно  эти советы  я  и сам давал себе, лежа  на половике.  Я замерз и
продолжал  лежать.  Я  пытался в мыслях вернуть тело сестры  Доротеи, но  не
ощущал  ничего,  кроме  кокосовых  волокон.  Даже  между зубами у меня  были
волокна, потом на  Оскара  упала полоска света: дверь цайдлеровской  комнаты
приоткрылась, голова Цайдлера, со  стрижкой под ежа,  а над  ним -- голова в
металлических  бигуди,  голова  Цайдлерши. Они  таращились,  он кашлял,  она
хихикала,  он  окликнул меня, я не ответил,  она все  хихикала, он  велел ей
замолчать, она пожелала узнать, что со мной, он сказал, что  так нельзя, она
сказала, что у них приличный дом, он пригрозил отказать мне от дома, а я все
молчал, потому что чаша сия еще не переполнилась. Тогда  Цайдлеры распахнули
дверь,  и он  зажег свет  в  коридоре.  Они  подошли  ко  мне, и у  них были
злые-презлые глаза, маленькие злые глаза, и на сей раз он хотел срывать свою
злость не на рюмках, он стоял надо мной,  и Оскар ждал  цайдлеровскую злость
-- но  Цайдлер  так  и не смог  ее сорвать,  потому что с  лестничной клетки
донесся шум, потому  что неверная рука принялась искать замочную  скважину и
под конец нашла, потому что  вошел  Клепп и кого-то с  собой привел,  и этот
кто-то был  такой же  пьяный, как и сам Клепп: он  привел  Шолле, наконец-то
обретенного гитариста.
   Оба успокоили Цайдлера  с супругой,  наклонились  к Оскару,  не задавая
вопросов, подхватили, отнесли меня и этот сатанинский половик в мою комнату.
   Клепп растер меня докрасна. Гитарист принес  мою одежду. Оба одели меня
и осушили мои слезы. Всхлипывание. За окном  наступало утро.  Воробьи. Клепп
навесил  на  меня  барабан  и  показал  свою  маленькую  деревянную  флейту.
Всхлипывание. Гитарист  перекинул  через плечо свою гитару. Воробьи.  Друзья
окружили меня, обступили с обеих  сторон, увели всхлипывающего,  безвольного
Оскара прочь из квартиры, прочь из дома на Юлихерштрассе, к воробьям, вывели
его  из-под  воздействия  кокосовых волокон,  провели  по  утренним  улицам,
наискось через Дворцовый сад, к планетарию и до берега реки, именуемой Рейн,
серой, стремящейся  к  Голландии, несущей корабли,  на  которых  трепыхалось
стираное белье.
   С  шести утра и до девяти просидели мы в  то туманное утро, мы  --  это
флейтист Клепп, гитарист  Шолле и ударник Оскар, на правом берегу реки Рейн,
мы  делали  музыку, проигрывали  ее,  пили из одной  бутылки, моргая глядели
поверх воды на  тополя  другого бе рега, сопровождали музыкой корабли, что с
грузом угля тяжело поднимались от Дуйсбурга против течения, лабали быстрый и
бодрый либо  медленный и печальный миссисипи-блюз и все  подыскивали имя для
только что основанного джаз-банда.
   Когда  утренняя мгла  окрасилась слабой примесью солнца, а наша  музыка
уже выдавала тоску  по плотному  завтраку, Оскар, своим барабаном отделивший
себя  от минувшей  ночи,  поднялся, достал  из кармана  деньги, что означало
завтрак,  и  возвестил своим  друзьям  имя новорожденной капеллы: "The Rhine
River Three"1 -- назвали мы себя и пошли завтракать.


В ЛУКОВОМ ПОГРЕБКЕ

   Как  мы любили луга вдоль  Рейна, так  и хозяин трактира  Фердинанд Шму
любил  правый  берег  Рейна между Дюссельдорфом и Кайзервертом. Поначалу  мы
репетировали наши номера выше Штокума. Шму же в отличие от нас прочесывал со
своей мелкокалиберкой  деревья и кусты на склоне, ища воробьев. Такое у него
было  хобби,   и  при  этом  он  отдыхал.   Когда  его,  бывало,  что-нибудь
раздосадует, он приказывал жене сесть за  руль "мерседеса", они  ехали вдоль
реки, оставляли машину выше Штокума, он пешком, малость плоско-стопый, ружье
дулом  книзу, тащил  за  собой по лугам  свою  жену,  которая  предпочла  бы
остаться в машине, усаживал ее потом на какой-нибудь камень, а сам исчезал в
кустах. Мы играли свой регтайм, он палил в кустах. Пока мы  служили  музыке,
он стрелял по воробьям.
   Шолле,  знавший,  подобно  Клеппу,  всех  трактирщиков  Старого  города
наперечет, говорил нам, едва среди зелени прозвучат выстрелы:
   -- Шму стреляет по воробьям.
   Поскольку  Шму  уже  нет  в  живых,  я могу  тут  же, не сходя с места,
произнести  надгробное слово: Шму  был  хороший  стрелок, а  может  быть,  и
хороший человек, ибо, даже паля  по воробьям, он хоть и держал в своем левом
кармане боеприпас  для  мелкокалиберки, зато  правый  у  него топорщился  от
птичьего корма,  и  после стрельбы, никогда --  до, а Шму  убивал за раз  не
больше дюжины, он щедрой рукой рассыпал этот корм.
   Когда Шму  еще  был  жив,  он  как-то  холодным ноябрьским  утром сорок
девятого  года -- мы уже  несколько  недель сыгрывались на берегу  Рейна  --
заговорил с нами, причем не тихо, а преувеличенно громко:
   --  Как  мне прикажете здесь  стрелять,  когда вы занимаетесь музыкой и
спугиваете моих птичек?
   --  О!  --  начал  Клепп  свою  оправдательную  речь   и  взял   флейту
наизготовку, как  ружье. -- Вы тот  самый на редкость музыкальный  господин,
который  ритмически бесподобно  сопровождает наши  мелодии,  когда  палит  в
кустах! Мое почтение, господин Шму!
   Шму был очень доволен, что Клепп назвал его по имени,  но тем не  менее
спросил, от