простертыми объятиями, и Оскар был рад,
что Деш  не прижал  его  к своей груди.  Пишущая  машинка девушки  в зеленом
пуловере  смолкла,  когда я  вошел, но потом лихо наверстала упущенное из-за
моего появления. Деш доложил своему шефу о моем приходе.  Оскар занял  собой
одну  шестую  левой  передней части  мягкого  кресла, окрашенного химическим
крокусом. Затем  распахнулась  двустворчатая  дверь,  пишущая  машинка снова
затаила дыхание, струя воздуха подняла меня  с подушек, двери затворились за
моей спиной, ковер потек через светлый зал, ковер повлек меня за собой, пока
некий стальной предмет меблировки  не сказал мне: а теперь Оскар стоит перед
письменным столом шефа, интересно, сколько в нем весу? Я поднял свои голубые
глаза, отыскивая шефа за бесконечно пустой дубовой плоскостью, -- и в кресле
на  колесиках,  которое,  подобно  зубоврачебному,  можно было  поднимать  и
откидывать, обнаружил своего разбитого параличом,  сохранившего жизнь лишь в
глазах и пальцах друга и наставника Бебру.
   Ах да, еще сохранился его прежний голос! Он произнес из глубин Бебры:
   --  Вот  мы  и снова свиделись, господин Мацерат. Не  говорил  ли я уже
много лет назад,  когда  вы предпочитали  общаться с  этим  миром  на правах
трехлетки: такие люди, как  мы, не могут  потеряться?! Принужден,  однако, с
глубочайшим  сожалением  констатировать,  что  вы  по неразумию  чрезвычайно
изменили  свои пропорции, причем не  в лучшую сторону.  Не вы ли насчитывали
когда-то лишь девяносто четыре сантиметра росту?
   Я кивнул, готовый заплакать.  На стене,  за  равномерно гудящим креслом
наставника,  приводимым   в  движение  электромотором,  висело  единственное
украшение кабинета -- в барочной рамке поясной портрет моей Розвиты, великой
Рагуны  в натуральную  величину. Не  следя за моим взглядом, но отлично зная
его направление, Бебра проговорил почти неподвижным ртом:
   -- Ах да, наша добрая Розвита! Интересно, понравился бы ей новый Оскар?
Едва ли. Она имела дело с другим Оскаром, с трехлетним, пухленьким и, однако
же, исполненным любовного пыла  Оскаром. Она боготворила его,  о чем  скорее
заявила мне,  чем  призналась.  Он  же  в  один  прекрасный день не  пожелал
принести ей кофе, тогда  она сама пошла за кофе и при этом погибла. Впрочем,
сколько  я знаю, это не единственное убийство, совершенное  нашим пухленьким
Оскаром. Не он ли барабанным боем загнал в гроб свою бедную матушку?
   Я кивнул, я, слава Богу, оказался способен к слезам, а глаз не сводил с
Розвиты. Но тут Бебра замахнулся для следующего удара:
   -- А как, собственно, обстояли  дела с  тем  почтовым  чиновником, Яном
Бронски, которого наш трехлетка изволил называть своим предполагаемым отцом?
Он отдал его в руки палачей. Палачи выстрелили ему прямо в грудь. А не могли
бы  вы, господин Оскар  Мацерат,  смеющий  выступать в своем новом  обличье,
поведать  мне,  что  сталось  со  вторым  предполагаемым  отцом  трехлетнего
барабанщика, с владельцем лавки колониальных товаров Мацератом?
   Тут я покаялся и в этом  убийстве, признал, что таким путем освободился
от него, подробно описал его, спровоцированную мною  смерть  от  удушья,  не
прятался более за русским автоматчиком, а откровенно сказал:
   --  Да,  наставник Бебра, это был я. Я сделал то, и это  я сделал тоже,
причиной  этой смерти  был  я,  и  даже в  той  смерти  есть доля моей вины.
Смилуйтесь!
   Бебра засмеялся.  Уж и  не знаю, чем он смеялся.  Его кресло задрожало,
ветры  развевали белые  волосы  гнома  над  сотней  тысяч морщин, из которых
состояло его лицо.
   Я еще  раз настойчиво взмолился о милосердии, придал  моему  голосу  ту
сладость,  о  которой знал, что  она воздействует,  закрыл  лицо  руками,  о
которых знал, что они красивые и тоже воздействуют.
   -- Смилуйтесь, дорогой наставник Бебра, смилуйтесь!
   Тут он,  сам  себя  назначивший моим  судьей и превосходно игравший эту
роль, нажал какую-то  кнопку на пульте цвета слоновой кости между коленями и
руками.
   Ковер за  моей спиной подвел  к  столу  девушку в зеленом пуловере. Она
держала  папочку, раскрыла ее среди дубовой равнины стола, которая покоилась
на переплетении стальных трубок, достигая  уровня моих ключиц,  и это лишало
меня  возможности посмотреть,  что же  такое  она разложила. Итак, девушка в
пуловере  протянула мне  авторучку. Ценой подписи я  мог  купить помилование
Бебры.
   И  однако же,  я осмелился  адресовать  креслу  на  колесиках некоторые
вопросы. Мне было трудно сразу, без раздумий поставить свою подпись в месте,
отчеркнутом лакированным ногтем.
   --  Это рабочий  договор, --  довел до моего сведения  Бебра. --  Здесь
требуется ваша  полная  подпись. Словом, напишите: "Оскар Мацерат", чтоб  мы
знали, с кем имеем дело.
   Сразу после того, как я подписал, гудение мотора возросло пятикратно, я
поднял взгляд от авторучки и успел еще  увидеть, как  быстроходное кресло на
колесиках, уменьшавшееся во  время движения, сложилось и исчезло  за боковой
дверью.
   Кто-нибудь может  подумать,  что  тот составленный  в  двух экземплярах
договор, который  я  дважды  подписал, покупал мою  душу и  обязывал  Оскара
совершать  гнусные  злодеяния. Ничего  подобного! Когда я  с помощью доктора
Деша изучал договор  в  передней,  я быстро  и  без труда понял,  что задача
Оскара состояла исключительно в том, чтобы выступать соло перед публикой  со
своим барабаном так,  как  делал  это трехлеткой, а затем  и  еще  раз --  в
Луковом  погребке у Шму. Концертное агентство обязывалось, со своей стороны,
готовить мои  турне, то  есть прежде, чем выступит со своей жестянкой  Оскар
Барабанщик, хорошенько ударить в рекламный барабан.
   Пока  разворачивалась рекламная  кампания,  я жил  со  второго  щедрого
аванса, выплаченного мне агентством "Запад". Время от времени я  наведывался
в  административное  здание,  выступал  перед  журналистами,  позволял  себя
фотографировать, один раз заблудился в этой коробке, которая всюду одинаково
пахла,  всюду  одинаково  выглдела  и  на  ощупь  воспринималась  как  нечто
совершенно неприличное,  обтянутое  бесконечно  растяжимым, все  изолирующим
презервативом. Доктор Деш и девушка в пуловере обращались  со мной более чем
обходительно, и лишь наставника Беб-ру я так больше никогда и не увидел.
   По сути говоря, я еще перед  началом турне  мог бы переехать в квартиру
получше. Но ради Клеппа я оставался у Цайдлера,  пытался умиротворить друга,
который осуждал меня за мои контакты с менеджерами, однако не  соглашался  с
ним  и  больше  не ходил в Ста рый город, не пил  больше пива, не ел  свежей
кровяной колбасы с луком, а -- чтобы подготовиться  к будущим  разъездам  --
обедал в превосходных вокзальных ресторанах.
   Расписывать  здесь свои успехи Оскар не считает уместным. За  неделю до
начала моего  турне  появились  те  первые,  постыдно  действенные  плакаты,
которые  предваряли мой успех, возвещая о моем выступлении как о выступлении
волшебника,  целителя,  мессии.  Для  начала  я должен был  объехать  города
Рурского бассейна. Залы, где  мне предстояло выступать, вмещали  от полутора
до двух тысяч зрителей. На фоне  черного бархатного  задника я должен  был в
полном одиночестве стоять на сцене. Луч прожектора указывал на меня. Смокинг
облегал мое тело, и хотя я играл на барабане, меня слушали отнюдь не молодые
джазманы. Нет, взрослые  люди от сорока пяти  и выше внимали мне  и почитали
меня. Чтобы быть  уже совершенно  точным,  скажу, что четверть  моей публики
составляли люди в возрасте от сорока пяти до пятидесяти пяти. Это была самая
молодая  часть  моих  приверженцев.  В  следующую  четверть входили  люди от
пятидесяти  пяти до  шестидесяти. А самую многочисленную и благодарную часть
моей  аудитории  составляли   старики   и  старушки.  Я  обращался  к  людям
преклонного возраста, и они мне  отвечали, они не хранили молчание, когда  я
заставлял говорить свой трехлетний барабан, они  радовались моему  барабану,
но  выражали  свою  радость не языком старцев, а лепетом трехлеток,  криками
"Рашу, рашу, рашу!", когда  Оскар  барабанил им  что-нибудь из  удивительной
жизни  удивительного  Распутина. Но  куда больший  успех, чем с распутинской
темой, которая  уже  сама  по себе была  чрезмерно  сложна  для  большинства
слушателей, я  имел с темами, которые  описывали  состояния, почти  лишенные
действия, и которые  я  для себя озаглавливал так:  первые  зубки -- тяжелый
коклюш -- длинные царапучие  чулки из шерсти -- кто увидит во сне огонь, тот
напустит в кроватку. Старикашкам  это нравилось. Они душой и телом принимали
мою  игру.  Они  страдали,  потому  что  у  них  резались зубки.  Две тысячи
перестарков заходились в судорожном кашле, потому что я поражал их коклюшем.
А как они чесались,  когда я надевал на них длинные шерстяные чулки! Не одна
почтенная  дама,  не один  почтенный господин мочил белье  и сиденье кресла,
когда я заставлял их увидеть  во сне пожар. Уж  и не помню, где это было, то
ли в Вуппертале, то ли  в Бохуме, хотя нет, не в Бохуме, а в Реклингхаузене:
я выступал перед старыми горняками,  профсоюз оказывал финансовую поддержку,
и я  подумал, что  старые горняки, которые годами имели дело с черным углем,
вполне могут  вытерпеть минуточку черного страха. Итак,  Оскар про барабанил
им  "Черную кухарку" и  стал  свидетелем того, как полторы  тысячи горняков,
которые  повидали  на  своем веку  страшную непогоду,  прорыв воды в  забой,
забастовки, безработицу,  вдруг из-  за злой Черной  кухарки издали  ужасный
крик,  жертвой которого -- ради чего я, собственно, все это и рассказываю --
пало  за  толстыми портьерами множество оконных стекол концертного зала. Вот
так, окольным путем,  я снова пришел к своему  режущему  стекло  голосу,  но
почти не пользовался этой способностью, дабы не повредить интересам дела.
   А мое турне и  было таким вот делом. Когда я  вернулся и вел финансовые
расчеты  с  доктором Де-шем, оказалось, что  мой барабан --  просто  золотой
прииск.
   Не услышав  от меня вопроса о моем наставнике  Бебре  --  я уже потерял
надежду снова когда-нибудь его увидеть, -- доктор Деш сообщил мне, что Бебра
меня ожидает.
   Вторая моя встреча  с наставником протекала не так,  как первая. Оскару
не пришлось  стоять  перед стальной мебелью,  напротив,  он увидел кресло на
колесиках,  изготовленное по его размерам, тоже  с электрическим  мотором, и
стояло это кресло  как раз напротив Кресла Бебры.  Мы долго сидели, молчали,
слушали  выдержки  из  газет и сообщения об  искусстве  Оскара  Барабанщика,
которые  доктор Деш  записал на пленку  и теперь прокручивал.  Бебра казался
весьма  довольным.  Меня  же  восторги  газетчиков  несколько  тяготили. Они
творили  из  меня  культ,  приписывали  мне  и   моему  барабану  успехи  во
врачевании. Я-де мог исцелять ослабление памяти, впервые прозвучало словечко
"оскар-низм" и вскоре прочно вошло в обиход.
   Потом девушка в  пуловере приготовила для меня чай, а наставник положил
под язык две  таблетки. Мы болтали. Он  больше не обвинял меня. Все было как
много лет  назад,  когда мы  сидели  в кафе "Четыре  времени  года",  только
синьоры  нам не  хватало,  нашей Розвиты.  Когда я заметил, что наставник во
время моих  слишком, может  быть,  затянувшихся  рассказов о прошлом  Оскара
задремал,  я  еще  примерно  четверть часика  играл  со своим  электрическим
стулом, заставил его гудеть и разъезжать по паркету, разворачивал  его влево
и  вправо,  заставлял  его увеличиться  и уменьшиться и  мог  лишь с  трудом
покинуть это универсальное творение, чьи неисчерпаемые возможности развивали
в человеке безобидно-греховное пристрастие.
   Мое второе турне пришлось на предрождественское время. В соответствии с
этим я и выстроил свою  программу и услышал  хор славословий со  стороны как
Католической, так и Протестантской церкви. Недаром мне удавалось  превратить
старых, закоренелых грешников в детишек, тонким голоском поющих трогательные
песенки.  "Иисусе, тобой  живу я, Иисусе, тебе пою  я" --  пело  две  тысячи
пятьсот человек, от которых, учитывая их преклонный возраст, никто больше не
ожидал такой чистой детской веры.
   Так  же  целеустремленно  вел  я   себя  и  во  время  третьего  турне,
пришедшегося  на  время  карнавала.  Ни на одном  из так  называемых детских
карнавалов  не было и не могло быть веселей и непринужденней, чем  во  время
моих выступлений,  которые превращали любую трясущуюся  от старости  бабулю,
любого  развинченного  дедулю  в  забавно  наивную  разбойничью  невесту,  в
делающего пиф-паф разбойничьего атамана.
   После  карнавала я подписал  контракты с  фирмой грампластинок.  Запись
происходила в студии  со звуконепроницаемыми  стенами, поначалу  я испытывал
затруднения  из-за чрезвычайно стерильной атмосферы,  потом велел, чтобы  на
стенах студии  развесили огром ные  фото стариков  и старушек,  каких  можно
встретить  в  домах призрения  и  на  парковых  скамьях,  после  чего  сумел
барабанить  не  менее  действенно,  чем  во  время  концертов  в  разогретых
человеческим дыханием залах.
   Пластинки  разошлись  как  булочки  к  завтраку,  и  Оскар  разбогател.
Отказался  ли я  по этой  причине  от своей  убогой  комнаты, она же  бывшая
ванная, в цайдлеровской квартире?  Нет, не отказался. А почему не отказался?
Ради моего друга Клеппа и еще ради пустой каморки за дверью матового стекла,
где некогда жила и дышала сестра  Доротея, не  отказался я от своей комнаты.
Что же сделал  Оскар с  такой кучей денег?  Он  сделал Марии,  своей  Марии,
некоторое  предложение.  Я  сказал  ей:  если  ты  пошлешь  подальше  своего
Штенцеля, не  только не станешь  за него  выходить, но  вооб  ще выгонишь, я
куплю   тебе  процветающий,  оборудованный   на   современный  лад   магазин
деликатесных товаров,  ибо  в  конце концов ты,  дорогая Мария, рождена  для
торговли, а не для какого-то приблудного господина Штенцеля.
   И  я не обманулся в  Марии. Она рассталась  со Штенцелем, на мои деньги
оборудовала первоклассный  магазин  на  Фридрихштрассе,  а  неделю  назад  в
Оберкасселе --  как  вчера радостно  и  не без признательности  поведала мне
Мария  -- удалось открыть филиал того магазина, который был основан три года
назад.
   С какого турне я тогда вернулся, с седьмого или с восьмого? Дело было в
жарком июле. На Главном вокзале я подозвал такси и сразу поехал в агентство.
Как на Главном вокзале, так и перед высотным зданием меня поджидали докучные
собиратели  автографов --  пенсионеры  и старушки,  которым бы лучше нянчить
своих  внучат. Я велел тотчас доложить обо  мне шефу, нашел, по обыкновению,
распахнутые двери,  ковер, ведущий к стальной мебели, но за  столом не сидел
мой наставник, и не кресло на колесиках ожидало меня, а улыбка доктора Деша.
   Бебра  умер. Уже несколько недель,  как не стало  на  свете  наставника
Бебры. По желанию  Бебры,  мне  ничего не сообщали о его тяжелом  состоянии.
Ничто на свете, даже и его смерть, не должно  было прервать мое турне. Когда
вскоре  вскрыли  его  завещание,  ока залось,  что  я  унаследовал  изрядное
состояние и  поясной портрет Розвиты, однако понес чувствительные финансовые
потери,  поскольку слишком  поздно  отказался от  двух контрактных  турне по
Южной Германии и по Швейцарии, из-за чего с меня стребовали не устойку.
   Если отвлечься от нескольких тысяч марок, смерть Бебры тяжело и надолго
меня поразила. Я запер свой барабан  и почти не выходил из комнаты. Вдобавок
мой  друг  Клепп как раз в  ту пору женился, взял  в супруги  рыжую  девицу,
продававшую сигареты, а все потому, что когда-то подарил ей свою фотографию.
Незадолго  до  свадьбы,  на  которую  меня  не  пригласили, он  отказался от
комнаты,  перебрался  в Штокум,  и  Оскар  остался у  Цайдлера  единственным
съемщиком.
   Отношения мои с Ежом несколько изменились.  После того как почти каждая
газета напечатала мое  имя жирным  шрифтом, он сделался по  отношению ко мне
сама  почтительность,  передал,  не  задаром  конечно, ключи  от пустовавшей
комнаты сестры Доротеи, позднее я и  вовсе снял эту комнату, чтобы он никому
больше не мог ее сдать.
   Итак,  моя  печаль  двигалась  своим  путем. Я  открывал  обе  двери  и
вышагивал от ванны в моей комнате по  кокосовому половику до клетушки сестры
Доротеи,  там тупо глядел в пустой платяной шкаф, давал зеркалу над  комодом
возможность меня высмеять, предавался отчаянию  перед тяжелой, незастеленной
кроватью, спасался бегством в  коридор, бежал прочь  от кокосовых  волокон к
себе, но и там долго не выдерживал.
   Возможно делая расчет на  одиноких людей как на будущую свою клиентуру,
некий деловой тип из Восточной Пруссии, потерявший усадьбу в Мазурах, открыл
неподалеку  от  Юлихерштрассе  заведение, которое  назвал  просто  и  четко:
"Прокат собак".
   Там я  и  взял  напрокат  Люкса, сильного, чуть зажиревшего ротвейлера,
черного  и блестящего. С ним я ходил гулять, чтобы  не метаться по  квартире
между моей ванной и пустым шкафом сестры Доротеи.
   Люкс часто водил меня на берег Рейна. Там он облаивал пароходы. Еще  он
часто водил меня  к Рату,  в Графенбергский  лес. Там он облаивал парочки. В
конце июля  пятьдесят  первого года  Люкс отвел меня в Герресхайм,  пригород
Дюссельдорфа,   который   при  помощи   кое-какой  промышленности,  большого
стекольного завода например,  скрывал,  хоть и  с  трудом,  свое деревенское
происхождение. За  Герресхаймом сразу начинались садовые  участки,  а между,
возле, позади участков расставило свои ограды  пастбище, колыхались поля, --
по-моему, то была рожь.
   Упоминал  ли  я  уже,  что  день,  когда  собака  Люкс  привела меня  в
Герресхайм и вывела  между ржаньми  полями  и  садовыми участками  прочь  из
Герресхайма, был очень жаркий? Лишь после того как позади остались последние
дома пригорода, я спустил Люкса с поводка. Однако он держался у ноги, он был
верный  пес,  на  редкость верный, ибо  как собака  из  проката  должен  был
проявлять верность по отношению ко множеству хозяев.
   Другими  словами,  ротвейлер  Люкс  меня  слушался,  это  вам  была  не
какая-нибудь такса. Я счел его  послушание чрезмерным, я предпочел бы, чтобы
он  прыгал, я даже  ударил его ногой, но он если и  убегал, то с угрызениями
совести, все время поворачивал голову на гладкой черной шее и глядел на меня
вошедшим в по говорку, по-собачьи преданным взглядом.
   -- Уйди, Люкс! -- требовал я. -- Пошел вон!
   Люкс  много  раз  повиновался,  но так  ненадолго,  что  я  вздохнул  с
облегчением,  когда  он  где-то  задержался, исчез  среди колосьев,  которые
ходили волнами под ветром и, без сомнения, были колосьями  ржи, впрочем, что
значит "под ветром"? -- не было никакого ветра, просто пахло грозой.
   "Не иначе он спугнул кролика", -- подумал я. А может, и у него возникла
потребность побыть одному,  побыть собакой, как и Оскар хотел, оставшись без
собаки, некоторое время побыть человеком.
   Виды окрестностей  ничуть  меня  не занимали.  Ни садовые  участки,  ни
Герресхайм,  ни лежащий  за ним одномерный, в  дымке город не привлекали мой
взгляд. Я сел  на пустой заржавевший кабельный барабан. Почему я называю его
барабаном:  потому,  что, едва  усев шись, Оскар  начал  барабанить  по нему
костяшками пальцев.  Стояла  теплынь.  Костюм  давил меня, был  недостаточно
легким  для лета.  Люкс  ушел.  Люкс не  возвращался. Барабан для  кабеля не
заменял мне, конечно,  жестяного, но  тем  не менее -- я медленно  уплывал в
прошлое,  а когда застрял, когда  передо мной  то  и  дело вставали  картины
последних лет, полные больничных  воспоминаний,  подобрал две сухие палки  и
сказал себе: погоди, Оскар, давай наконец посмотрим, кто ты есть и откуда ты
пришел.  И  вот  уже передо  мной  налились  светом  две шестидесятисвечовые
лампочки часа моего рождения. Мотылек громыхал  между ними, отдаленная гроза
двигала  тяжелую  мебель.  Я услышал  голос  Мацерата, а вслед за  ним голос
матушки. Мацерат сулил мне ла