ми и не
тигра --  они молотили кто в лес, кто по дрова, они выдували из своих фанфар
Содом и Гоморру. А поперечным  флейтам это было безразлично. Командир взвода
фанфаристов крыл их  последними словами. Но мальчики из взвода фанфаристов и
барабанщиков барабанили, свистели,  трубили, наяривали что есть  мочи, и это
для Джимми обернулось великой радостью среди жаркого тигрового августа, а до
соотечественников,  которые  тысячами   тысяч   столпились  перед  трибуной,
наконец-то дошло: это Джимми- тигр приглашает людей на чарльстон! И  те, кто
на Майском лугу  еще не  танцевал,  принялись, onj`  не поздно, расхватывать
последних  свободных дам. Только Лебзак  принужден был танцевать  на пару со
своим горбом, ибо  по соседству  все  носившее  юбку  было  уже давным-давно
ангажировано,  а  те  дамы из  женских  организаций,  которые  могли бы  его
выручить, ерзали далеко от одинокого Лебзака на жестких скамьях сцены. И тем
не менее  --  это, конечно, присоветовал ему его горб  -- он танцевал, желая
сделать  хорошую  мину  при  плохом  чарльстоне и  спасти  то, что еще можно
спасти. Но спасти уже ничего  было нельзя. Народ оттанцевал с луга,  и  тот,
хоть и весь истоптанный, стал совершенно пустым и зеленым. Народ за компанию
с  "Джимми-тигром" рассеялся  по  просторным  куртинам  примыкающего к  лугу
парка. Именно там открывались джунгли, которые  посулил им Джимми, там тигры
мягко  выступали  на бархатных подушечках,  заменяя  первобытный лес  людям,
которые еще совсем недавно теснились на Майском лугу. Закон и дух порядка --
все пошло к черту. Те же, кто отдавал предпочтение культуре, вполне могли на
широких  ухоженных  променадах той  Гинденбургаллее,  которая  впервые  была
насажена в восемнадцатом веке, спилена в одна тысяча восемьсот седьмом году,
при осаде города  войском Наполеона, и в одна тысяча восемьсот десятом вновь
насажена теперь  уже в  честь  Наполеона,  короче  -- танцоры  вполне  могли
наслаждаться моей музыкой на исторических землях,  потому что  микрофоны над
моей головой так и не вы ключили,  потому  что меня было  слышно до Оливских
ворот, потому что я  не сдавался, покуда мне и молодцам у подножия трибун не
удалось при посредстве выпущенных на свободу  тигров Джимми очистить Майский
луг решительно от всего -- если не считать лютиков.
   И даже когда я предоставил своей жести давно ею заслуженный покой, юные
барабанщики все еще не унимались. Потребовалось  некоторое время, прежде чем
утратило свою силу мое музыкальное воздействие.
   Остается добавить, что Оскар не мог сразу покинуть внутренности трибун.
Группы  штурмовиков  и эсэсовцев  больше часа  простукивали  сапогами доски,
выдирали клочья из синих и коричневых  гимнастерок, явно отыскивая что-то во
всем  устройстве  трибуны  --  может,  социалиста,  а  может,  целую  группу
вредителей  из коммунии.  Не  перечисляя здесь все уловки и хитрости Оскара,
заметим коротко: они его не нашли. А не нашли они его потому, что не доросли
до него. Наконец  тишина и  спокойствие воцарились  в  деревянном лабиринте,
размерами, пожалуй, равном тому киту,  во чреве которого сидел, пропитываясь
рыбьим  жиром,  Иона.  Оскар  не  был  пророком,  и он захотел есть.  Но  не
случилось  рядом Господа  Бога,  который  сказал  бы  ему:  "Встань  и иди в
Ниневию,  город  великий, и проповедуй  в нем!"  И не дал  Господь  возрасти
растению, которое потом по Божию велению  подточил бы червь. Я не скорбел ни
о том библейском растении, ни о городе Ниневия, пусть даже этот город звался
Данциг. Мой барабан,  совсем не библейский, я  засунул  под пуловер, у  меня
хватало забот и о самом себе; ни на что не наткнувшись, не зацепившись ни за
один  гвоздь,   я  выбрался   из  внутренностей  трибун,  воздвигнутых   для
манифестаций всякого рода и  лишь по  случайному совпадению  имевших размеры
заглатывающего пророков кита.
   И  никому  не было дела до маленького  мальчика,  который насвистывал и
медленно,   как  трехлетка,  двигался  по  краю  Майского  луга  в   сторону
спортивного зала.  Позади  теннисных кортов прыгали  мои  ребятишки, те, что
раньше  стояли  у подножия трибун, держа  перед  собой солдатские  a`p`a`m{,
малые барабаны,  поперечные  флейты,  фанфары. Штрафные учения, подумал  я и
лишь  умеренно  посочувствовал  им, прыгающим  по  свистку  гебитсфюрера.  В
стороне  от своего  штаба прохаживался Лебзак со  своим одиноким  горбом. На
конечных   пунктах   целенаправленного   маршрута,   который   он   совершал
разворачиваясь на каблуках, ему уда лось изничтожить всю траву и все лютики.
   Когда  Оскар  вернулся домой, обед уже стоял на столе. Подавали  мясную
запеканку с картошкой  и красной капустой,  а на десерт шоколадный  пудинг с
ванильным соусом. Мацерат  не  проронил за  обедом ни слова, матушка  витала
мыслями где-то в другом месте, зато после обеда был семейный скандал на тему
"ревность  и  Польская  почта".  Под  вечер  освежающая  гроза  с  ливнем  и
великолепной   барабанной   дробью  града  дала  длительное   представление.
Утомленной жестянке Оскара дозволили отдыхать и внимательно слушать.


ВИТРИНА

   Долго, в течение очень долгого времени, а  точнее сказать -- до  ноября
тридцать  восьмого,  стоя со  своим  барабаном под разными подмостками,  я с
большим   или  меньшим  успехом  срывал  манифестации,  заставлял  заикаться
ораторов, преобразовывал марши, а также хоралы в вальсы и фокстроты.

   Нынче,  будучи  частным пациентом  специального  лечебного  учреждения,
когда  все описанное стало достоянием истории  и разрабатывается пусть  даже
усердно, но как новости вчерашнего дня,  я наконец сумел достичь необходимой
дистанции между  собой и моим  барабанничаньем под трибунами. Ничто не может
быть ошибочней, чем из-за шести  либо семи сорванных манифестаций, трех либо
четырех сбившихся с ноги на подходе и  на проходе  колонн провозгласить меня
борцом Сопротивления. Толкуют о духе Сопротивления, об очагах Сопротивления.
Сопротивление можно даже сделать чисто  внутренним,  и тогда это называется:
внутренняя эмиграция. Не говоря уже о тех библейской твердости  мужах чести,
которые  за недостаточное затемнение окон спальни  во время  войны  получили
разнос  от  люфтшуцварта  и уплатили штраф, а  теперь называют себя  борцами
Сопротивления,  мужами  Сопротивления.  Попытаемся  еще  раз  заглянуть  под
сценические площадки Оскара. Оскар ли задавал ритм  на своем  барабане? Брал
ли он по  совету своего  наставника  Беб-ры  действие  в  собственные руки и
заставлял  народ  отплясывать  перед  трибунами?  Расстроил  ли  он  замысел
Лебзака, столь языкастого, прошедшего  огонь, воду и медные трубы гауляйтера
по идеологии? Сорвал ли он в августе тридцать пятого года, в то воскресенье,
когда  полагался обед из одного  блюда, первый раз,  а потом и еще несколько
раз манифестацию в  коричневых тонах при  помощи  хоть  и бело- красного, но
отнюдь не польского барабана?  Да, вам придется  признать, все это я сделал.
Но можно ли утверждать,  что  я, пациент специального лечебного  учреждения,
стал  из-за   этого  борцом   Сопротивления?   На   такой  вопрос  я  отвечу
отрицательно,   прошу  также  и   вас,  отнюдь   не  являющихся   пациентами
специального лечебного учреждения,  видеть во мне не более чем  чудаковатого
человека, который из сугубо личных и вдобавок эстетических соображений, да и
приняв  близко  к сердцу  наставления  своего  учителя Бебры, отверг  цвет и
покрой lsmdhpnb, ритм и громкость принятой на трибунах музыки и лишь поэтому
с помощью обыкновенной детской игрушки пробарабанил своего рода протест.
   В те времена с людьми перед рядами трибун и на них можно было совладать
при посредстве жалкого барабана, и скажу вам честно: я до совершенства довел
свой номер, равно как и разрезание голосом стекол на расстоянии. Я барабанил
не только против коричневых  манифестаций. Оскар сидел также под трибунами у
красных и у черных, у скаутов и у  молодых католиков в  салатных рубашках, у
свидетелей  Иеговы и у союза Кифхойзер, у вегетарианцев  и у младополяков из
движения ультранационалистов. Что бы они ни собирались  пропеть, протрубить,
вознести в молитве, возвестить миру -- мой барабан умел лучше, чем они.
   Итак, мое дело  есть  дело  разрушителя. И  то, что  я  не  мог одолеть
барабаном, я убивал  голосом, почему наряду с мероприятиями, проводимыми при
свете  дня и направленными против трибунной симметрии, я приступил  также  к
ночной  деятельности:  зимой  тридцать  шестого--тридцать  седьмого  года  я
разыгрывал искусителя.  Первые  уроки в  науке  искушения  ближних  своих  я
получил от бабушки Анны  Коляйчек, которая той суровой зимой открыла  ларек,
иными  словами,  в своих четырех юбках  она сидела  за рыночным прилавком  и
жалобным  голосом предлагала к празднику: "Све жие яечки, маслицо желтенькое
и  гусятки, не  жирны,  не  постны!" Базарные дни  бывали  по вторникам. Она
приезжала из Фирека по  узкоколейке, снимала перед самым Лангфуром  валенки,
надетые  на дорогу, меняла  их  на бесформенные галоши, продевала руки в обе
корзины и топала на  Банхофштрассе к  своему прилавку,  где висела табличка:
"Анна Коляйчек, Биссау". Ах, как  дешевы были  тогда яйца! За гульден  можно
было купить целых  полтора  десятка,  а кашубское масло стоило дешевле,  чем
маргарин. Моя  бабушка стояла между двух рыбных торговок, которые  наперебой
выкликали:  "А  вот  кому камбалы!"  и "Треска-тресочка, подходи!" Благодаря
морозу  масло  каменело,  яйца  не  портились,  рыбья чешуя  превращалась  в
тончайшие  бритвенные  лезвия,  а  одноглазый  человек  по имени  Швердфегер
получал  работу  и, соответственно,  заработок: он  разогревал  кирпичи  над
открытым костерком из древесного  угля, после  чего,  завернув их в газетную
бумагу,  выдавал   напрокат  базарным  торговкам.   Моя   бабка   наказывала
Швердфегеру каждый  час подсовывать ей под юбки горячий  кирпич,  Швердфегер
производил  эту операцию железным  заступом. Он совал под слегка приподнятые
юбки дымящийся  сверток -- разгрузочное  движение,  затем погрузочное, --  и
заступ Швердфегера с почти остывшим  кирпичом выползал из-под бабкиных юбок.
Ах,  как  я завидовал  этим  накапливающим и  раздающим тепло кирпичам!  Я и
сегодня мечтаю теплым кирпичом лежать под юбками  у своей бабушки, чтоб меня
снова и снова меняли  на меня  же. Вы, пожалуй, спросите:  а чего ищет Оскар
под юбками  у своей  бабушки? Уж  не хочет  ли он в  подражание  своему деду
Коляйчеку  надругаться  над старой женщиной? Или,  может, он ищет  забвения,
родину,  завершающую нирвану? И Оскар отвечает:  Африку искал  я  у  нее под
юбками,  возможно, Неаполь, который, как известно, надо увидеть. Там воедино
сливались  потоки,  там проходил водораздел, там дули особые ветры, но могло
царить и безветрие, там шумели дожди, но человеку там было сухо, там корабли
становились  на  якорь,  а может,  и  выбирали  якоря, там  рядом с  Оскаром
восседал  Господь  Бог, который  всегда k~ahk тепло,  там черт  начищал свою
подзорную  трубу, а  ангелочки играли в  жмурки; под юбками  у  моей бабушки
всегда стояло лето,  даже когда горели свечи  на рождественской  елке,  даже
когда  я отыскивал в саду пасхальные  яички или праздновал День всех святых.
Нигде более я не мог жить так спокойно и в полном соответствии с календарем,
как  под юбками  у своей бабушки. Однако  бабушка  не пускала меня к  себе в
базарный  день,  да и вообще  пускала очень редко.  Я  сидел рядом  с ней на
ящике, ее рука заменяла мне источник тепла, я глядел,  как приходят и уходят
кирпичи,  и  учился у  бабушки на искусителя. Она выбрасывала старый кошелек
Винцента  Бронски  на  веревочке  в   утоптанный  снег  тротуара,  до   того
испачканный  посыпанным песком,  что веревочку видели  только мы с бабушкой.
Хозяйки приходили, уходили, покупать ничего не желали,  хотя все  было очень
дешево,  может, они желали вообще получать это в подарок да еще  и в придачу
что-нибудь, ибо  вот одна дама нагнулась за подброшенным кошельком Винцента,
уже коснулась  кожи пальчиками, но тут бабушка подтаскивала к себе удочку со
слегка смущенной милостивой госпожой, прямо к  своему ящику подтаскивала она
хорошо одетую рыбку и была при этом само дружелюбие: "Ну, мадамочка, маслица
не желаете, желтенькое, как золото, а то яечки, полтора десятка за гульден?"
Таким  манером Анна  Коляйчек распродавала свои натуральные продукты. Я тоже
постиг   магию   искушения,   не    того   искушения,   которое   заманивало
четырнадцатилетних  оболтусов в  подвал с Сузи Катер,  чтобы поиграть там во
врача и больного. Меня это не искушало, от этого я уклонялся, после того как
ребятня из нашего дома,  Аксель Мишке и Нухи Эйке как производители вакцины,
а Сузи Катер  как врач, однажды  сделала меня пациентом и  заставила глотать
лекарство, в котором хоть и не было столько песка, как  в  супе из кирпичной
крошки, зато оно оставляло по себе вкус тухлой рыбы. Нет, мое искушение было
почти  бестелесным и действовало  на расстоянии от  партнера.  Много  спустя
после того, как стемнеет, через час или два после того, как закроются лавки,
я ускользал  от матушки  и от Мацерата. И занимал место посреди зимней ночи.
На тихих, почти  безлюдных  улицах, в укрытых от ветра подъездах  я наблюдал
расположенные  напротив  витрины гастрономических  магазинов,  галантерейных
лавок,  вообще всех  магазинов,  выставивших  на  обозрение  ботинки,  часы,
драгоценности -- словом, все  удобное и желанное. Далеко не  каждая  витрина
была  освещена. Я  даже предпочитал те лавки, что  предлагали  свой  товар в
стороне  от  уличных  фо нарей,  ибо  свет привлекает  всех,  даже  и  самых
заурядных, тогда как полумрак замедляет шаги избранных.
   Меня не интересовали люди,  которые  на ходу, мельком бросали взгляд  в
ярко освещенную витрину, причем скорее на ценник, чем  на товар, или те, кто
проверял в зеркальном стекле, не криво ли сидит шляпа. Нет, клиенты, которых
я дожидался то в  сухой безветренный мороз,  то за пляской  снежных хлопьев,
под густым  беззвучным снегопадом или  под ясной  луной, растущей  вместе  с
морозом,  мои  клиенты  замирали перед  витриной как  по команде и не шарили
долго  глазами  по выкладке,  а, напротив,  через  короткое время либо сразу
устремляли взгляд на один- единственный предмет.
   И замысел мой был замыслом охотника. Чтобы осуществить его, требовалось
терпение, хладнокровие, свободный и острый глаз. Лишь при наличии всех  этих
предпосылок  моему cnknqs дозволялось  бескровным и безболезненным  способом
подстрелить дичь, соблазнить дичь -- но на что?
   На кражу: ибо своим  беззвучным криком я как раз на уровне нижнего ряда
товаров,  а  если удастся,  то  прямо  напротив  желанного предмета  вырезал
круглую дыру, последним  взлетом  голоса заталкивал вырезанный  круг  внутрь
витрины, так что можно было услышать приглушенное звяканье, которое, однако,
не было звяканьем разбитого  стекла,  -- можно было услышать,  но  только не
мне. Слишком далеко стоял Оскар, но вот молодая женщина с кроличьим мехом на
воротнике  коричневого, наверняка  уже лицованного зимнего пальто, она могла
услышать и увидеть круглый вырез, она вздрогнула всем своим кроличьим мехом,
хотела  уйти  прочь,  по снегу,  но не ушла, может быть, потому, что-  валил
снег, а еще потому, что при снегопаде, если только он достаточно густой, все
дозволено. И она все оглядывалась, сердясь на снежные хлопья,  оглядывалась,
словно за этими хлопьями не было других хлопьев, все еще оглядывалась, когда
ее  правая  рука вылезла  из  муфты, тоже кроличьей.  Но потом она больше не
оглядывалась,  а  просто сунула  руку  в  круглую дыру, сперва  отодвинула в
сторону стекло, которое упало как  раз на  вожделенный предмет, вынула через
дыру сперва одну матово-черную туфлю, потом --  левую, не  поцарапав каблук,
не порезав руку об острые края дыры. Туфли исчезли в правом и левом карманах
пальто. Одно  мгновение продолжительностью в пять  снежных хлопьев Оскар мог
видеть приятный, но не слишком выразительный профиль, уже подумал было,  что
это чудесным образом  оживший манекен из торгового  дома Штернфельд,  но тут
она  растворилась  в  снежной  пелене,  еще  раз  возникла  в  желтом  свете
ближайшего  фонаря  и скрылась из  светового  круга,  то ли недавно вышедшая
замуж молодая  женщина,  то ли  оживший манекен.  Мне  же после  проделанной
работы -- а  ожидать,  подкарауливать,  не  иметь возможности  барабанить и,
наконец, резать пением  и оттаивать замерзшее стекло было работой, и работой
нелегкой  -- не  оставалось ничего другого,  кроме как, подобно  все  той же
воровке, но без ее добычи и с  душой столь же воспаленной, сколь и  озябшей,
уйти  домой.  Не  всегда мне удавалось,  как  в  изложенном  выше образцовом
случае, завершить столь несомненным успехом уловки совращения. Вершиной моих
честолюбивых замыслов было превращение парочки влюбленных в парочку воришек.
Иногда оба не хотели, иногда он уже протягивал руку, а она тянула его назад,
или,  напротив,  она  проявляла должную смелость, а  он пасовал и хныкал,  в
результате  она повиновалась, но потом начинала его презирать.  А один раз я
совращал перед витриной парфюмерного магазина одну парочку, казавшуюся из-за
снегопада совсем уж юной, он изображал героя и похитил одеколон. Она хныкала
и изъявляла готовность отказаться от всех ароматов мира. Все равно он хотел,
чтобы она благоухала,  и  смог утвердить свою волю до ближайшего фонаря. Там
же эта юная  особа с вызывающей откровенностью, словно мне  назло, поднялась
на цыпочки и целовала его до  тех  пор, пока  он не  побежал  по собственным
следам  обратно  и не вернул витрине похищенное. Точно  так же  получалось у
меня порой с пожилыми господами, от которых я ожидал даже большей прыти, чем
сулил  их молодцеватый шаг в  зимней  ночи. Благоговейно останавливались они
перед магазином сигар, уносились мыслями куда-то в  Гавану, в Бразилию, а то
на острова Aphqq`cn, и, когда мой голос, как  по  мерке, производил  надрез,
после   чего  вырезанный  кусок  аккуратно   шлепался  на  коробку   "Черной
мудрости"-,  в  таких господах словно бы  защелкивался  перочинный  нож. Они
поворачивали и, размахивая тростью, пересекали улицу, пробегали  мимо меня и
моей подворотни, меня не замечая, и  давали  возможность  Оскару усмехнуться
над  смятенным выражением  стариковского лица, как бы  искаженного  усилиями
дьявола, впрочем, к его усмешке примешивалась легкая  озабоченность, ибо все
эти  господа,  чаще  всего  преклонных  лет  любители сигар,  обливались  то
холодным,  то  горячим потом,  --  короче, особенно при  неустойчивой погоде
рисковали  серьезно  простудиться. Страховым  компаниям  пришлось той  зимой
выплатить  изрядные  суммы  по  большей  части   застрахованным  от  взломов
магазинам нашего пригорода. Пусть  даже я ни разу не доводил дело до крупных
грабежей, намеренно вырезая дыры такого размера,  что из витрины  можно было
вытащить  один,  ну  от  силы  два  предмета,  случаи,  именуемые  "кража со
взломом",  участились до  такой степени,  что  криминальная  полиция  просто
сбилась с ног, хотя все равно пресса бранила ее за бездеятельность. С ноября
тридцать  шестого  до  марта  тридцать седьмого года,  когда  полковник  Коц
образовал  в   Варшаве  правительство  национального   единства,   набралось
шестьдесят четыре попытки и двадцать восемь успешных хищений подобного рода.
Правда, служащим  полиции либо удавалось снова отобрать добычу у  части этих
пожилых  женщин, франтоватых приказчиков,  горничных и  учителей на  пенсии,
которые не были ворами по призванию, либо этих неквалифицированных витринных
мародеров на другой день  после того, как предмет их вожделений обеспечил им
бессон  ную  ночь,  осеняла  идея  сходить  в  полицию с повинной: "Ах,  ах,
простите  меня, больше  это не повторится.  Просто  в стекле  вдруг возникла
дыра, когда же я опомнился от испуга, а разбитая витрина уже осталась за три