▌ыхъЄЁюээр  сшсышюЄхър
┴шсышюЄхър .юЁу.єр
╧юшёъ яю ёрщЄє
╧Ёшъы■ўхэш 
   ╧Ёшъы■ўхэш 
      . ═р ёє°х ш эр ьюЁх. ╤сюЁэшъ яЁшъы■ўхэшщ ш ЇрэЄрёЄшъш. -
╤ЄЁрэшЎ√: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  - 105  - 106  - 107  - 108  - 109  - 110  - 111  - 112  - 113  - 114  - 115  -
охоронке, заверенной ротным писарем, предпочитал эту неопределенность. Она давала ему хоть какую-то надежду, отдаляла возможную трагедию. "Нет, нет, просто ему не до эпистолярного жанра сейчас, не до писем Гоше... Огонь, смерть кругом..." К тому же, если быть точным, не только траурными извещениями была набита сумка Петухова-старшего. Несмотря ни на что, люди писали друг другу о том, о сем, беспокоились о здоровье, сообщали новости-: "Были на премьере очень веселой оперетты о моряках-балтийцах..."; "Ходили в пятницу к Неве, по воду. Бомбы пробили во многих местах лед, хорошо, не нужно долбить проруби..."; "Слышали по радио сообщение об отважном летчике Александре Бессонове. Неужели - ваш Саша? Поздравляем!.." Были и другие письма. Кому-то предлагали срочно явиться на призывной пункт, имея при себе кружку, ложку, полотенце и смену белья; кого-то просили немедленно вернуть в библиотеку задержанный сверх положенного срока второй том А. С. Пушкина. Но больше - что поделаешь? - было присланных с передовой одинаковых скорбных пакетов. И всякий раз, получив в почтовом отделении, в бюро доставки толстенькую пачку этих пакетов, Петухов, быстро-быстро, судорожно сдерживая дыхание, просматривал адреса на них, нет ли знакомого, его собственного адреса. Нет! Ну и слава богу! Ну и... Радость эта казалась нечистой, украденной у кого-то, кто-то другой, значит, получил вместо него бумагу с черной траурной каймой по краю. Не выдерживая иной раз жестокого напряжения этих минут, Гавриил Васильевич опускался на пол, на землю, где стоял, - ноги подкашивались - и громко, навзрыд плакал. Медленно шли мимо него люди, поглядывали, вздыхали, не спрашивали, что случилось. Мало ли чего не случалось в ту пору! Что бы ни случилось - не удивишь. Однажды, вернувшись домой с работы, жены он не застал. То есть она была, но... Заострившийся, неподвижный, будто вырезанный из бумаги профиль жены на фоне темного ковра показался таким бесплотным. "Тамара! Тома!.." Опоздал!.. Шли дни, он разносил почту. Долго не знал, что волосы у него стали совсем белые. В зеркало долго не гляделся. Кстати говоря, впоследствии, когда обсуждалась его кандидатура на пост Почтмейстера, седина его тоже сыграла свою роль. Кто-то из синклита, самый молодой, перечисляя его достоинства, добавил: "Учтите и седину, придающую нашему кандидату весьма благообразный, почтенный вид. Он же вылитый Хронос! Это, знаете ли, производит..." Гавриила Васильевича долго, как школьника, подвергали в тот день перекрестной экзаменации. Вот некоторые из великого множества вопросов: - Имеет ли право Почтмейстер написать и вручить или передать через кого-то письмо самому себе, своим родственникам или друзьям, живущим в прошлом или в будущем? - Нет, - опустил он седую голову, - это главное условие работы Почтмейстера, пункт первый. Все прочие люди могут, а Почтмейстер... - А почему? Знаете? - Знаю... Вооруженный возможностью проникать в любое время... То есть... Короче, любое использование им своего долга в личных целях может пагубно отразиться на действительности, нарушить причинность происходящего... Они переглянулись. Помолчали. - Вы могли написать своей жене, своему сыну раньше, при Франсуа Фуке, - сочувственно сказал самый молодой, - почему вы этого не сделали? Гавриил Васильевич не ответил. Лишилось бы смысла избрание его Почтмейстером, если бы ответил. - Я - за! - порывисто поднял вдруг руку самый молодой. Подняли руки и остальные. Один, правда, воздержался. "Есть основания опасаться, что Петухов нарушит пункт первый..." Утром, чуть свет, Почтмейстер просыпается. "Будут ли поступления? - первое, о чем думает он, еще не раскрыв глаза. - Надеюсь, будут". Письма, которые люди разных веков шлют друг другу, Почтмейстер в каком-то смысле считает адресованными и себе. Ведь для того, чтобы узнать, кому, в какое время они посланы. Почтмейстеру ничего другого не остается, как прочесть их. Почтмейстер - это Время в образе человека. А для Времени секретов нет. Почтмейстер радуется вместе с теми, кто радуется, и огорчается ничуть не меньше, чем те, кто делится с друзьями и родственниками своими нерешенными проблемами. Некоторых авторов он уже узнает по почерку, с волнением и сочувствием следит, например, за перепиской влюбленных, которые разделены восемью столетиями, но остаются тем не менее верными друг другу. Не сочтите, что пустое любопытство движет стареньким Почтмейстером, что любит совать нос не в свои дела. Ему можно. Умывшись и слегка пригладив щеткой взлохмаченные седые космы, он немедленно включает телевизор - утренняя программа "Новостей" дает массу информации! - и, шаркая шлепанцами, спешит к двери, выходит на крыльцо. Так и есть! Его уже дожидается объемистый бумажный мешок. Почтмейстер тащит его внутрь. Ого, тяжеленький, не сглазить! Телевизор тем временем уже согрелся, ощутив живительный ток электрической энергии, и, погудев чуточку, заголубел, заполыхал. Убрав звук - все происходящее на экране и без того понятно, - Петухов вскрывает мешок ножницами, и на стол высыпается груда разноцветных и разномастных конвертов, какой-то металлический цилиндр, свиток березовой коры... Поглядывая на экран, Почтмейстер сортирует конверты на две стопки: в прошлое и в будущее. Свиток бересты и цилиндр он откладывает в сторону. Потом, когда Почтмейстер ознакомится с содержанием писем, он рассортирует их еще раз, теперь уже на несколько стопок, - по векам, годам, месяцам, дням. Но сперва следует позавтракать. Он готовит себе яйцо всмятку и кофе. Завтракает он на кухне, а в раскрытую дверь виден кабинет - телевизор, стол, а на столе две стопки писем. Та, что в прошлое, всегда повыше. Прошлое - было. Там остались конкретные люди, корни остались, потому мы и связаны с ними больше. А будущего, как ни крути, еще не было, оно мечта. Не каждый достаточно четко представляет себе, что это такое. Но пишут, пишут. Вон какая стопка возвышается. Может, на десяток всего писем меньше, чем в прошлое. Соотношение вполне нормальное. "Почитаем, почитаем, - предвкушая радость общения с густо исписанными листками, улыбается Почтмейстер, - интересно, нет ли каких-нибудь вестей об экспедиции Христофора Колумба, три каравеллы которого - "Санта Мария", "Пинта" и "Нинья" - в поисках кратчайшего пути в Индию должны вот-вот открыть новую часть света? А что интересного пишет своему молодому коллеге почтенный профессор Суходол? Уже в преклонном возрасте, почти восьмидесятилетний, он написал как-то себе самому, молодому, сообщил, что в расчет момента количества движения микрочастицы, обусловленного ее движением в сферически симметричном силовом поле, вкралась ошибка. Нужно изменить соотношение. Младший научный сотрудник Суходол ошибку исправил и написал профессору в будущее, что весьма благодарен ему за помощь. Завязалась переписка. Старый Суходол предложил молодому одну весьма любопытную задачу. Тот ее принял. "Справился ли парень? - прихлебывая чай, гадал Почтмейстер. - Надеюсь, что да. Вообще-то, - думал он, - такой метод научного сотрудничества очень перспективен. У Суходола-профессора - опыт; рука, как говорится, набита, накопился и систематизирован большущий материал, а у Суходола - младшего научного сотрудника - мозг, способный на озарения, молодой острый ум, дар, смелость..." Завтрак окончен. Пощелкав блестящими ножницами, Почтмейстер берет первый конверт. Силуэт дилижанса с четверкой лошадей. Адрес: "В прошлое" написан по-английски. Но Почтмейстер знает все языки мира, древние и новейшие, мертвые и живые. Он бегло читает клинопись, без словаря разбирается в эсперанто. "В прошлое?.." Гм... Нет, это письмо, - чувствую, - может чуть-чуть подождать. А вот это... Адрес: "В будущее". Почтмейстер осторожно разворачивает свиток бересты. Какой он хрупкий, чуть сожми - и рассыплется в прах. Осторожно, осторожно... Так, так, так! Едва заметные царапины на бересте, старославянские буквы. Так, так, так! "Я, раб божий Олекса, - шевеля губами, переводит Почтмейстер, - посылаю сию берестяную весть сыну своему Ондрею, чтоб прочел ее, когда исполнится ему пятнадцать лет. А коли не сможет прочесть, коли темным вырастет - стыд и срам. Стыдно мне будет, отцу его. Помни, сын, завет отцовский. Знай грамоте!" "Вот она, необратимая тяга к свету, - качает белой головой Почтмейстер, - что было бы с родом славянским, не выполни Ондрей завета? А он, судя по всему, выполнил. Бересту эту Ондрею вручу в собственные руки, пусть вслух прочтет, приятно будет послушать", - решает Петухов. "Ну, что там у нас дальше?" - он берется за металлический цилиндр, но в этот момент вниманием его полностью овладевает телевизор. Что-то весьма интересное возникло на экране, кажется имеющее непосредственное отношение к его работе. А вот и диктор на первом плане появился. Почтмейстер торопливо повертел колесиком, усиливая звук. "Огромное пространство Певческого поля, - сыплет скороговоркой диктор, - заполнено десятками тысяч людей. Здесь и пожилые, и юноши, и дети. Они будут петь. От всей, как говорится, души, от всего сердца затянут они все вместе песню, которая как бы адресована в прошлое..." "Понятно, - кивает головой Почтмейстер, - в прошлое. Но почему же "как бы"? Ох уж эти мне дикторы, эти репортеры!.." - а сам торопливо достает с полки небольшой служебный магнитофон. "Начали, поют!" Будто усиливающийся с каждым мгновением рокот океанского прибоя, зазвучали голоса тысяч и тысяч людей. Пусть в день минувший, где земля в огне горит, Вот эта песня через время долетит... Подавив вздох, старый Петухов кивает лохматой головой. "И никаких таких "как бы", - думает он, следя за движением магнитофонной пленки, - именно туда, в сорок первый..." Тогда солдат за миг до смерти, может быть, Узнать успеет, что он вечно будет жить... "Понятно, все понятно, - кивает седой головой Почтмейстер, - за миг, значит, до смерти? Что ж..." А многотысячный хор между тем звучит над неоглядным Певческим полем, достигая небес, и - удивительно! - каждый из многих тысяч голосов людских, сливаясь один с другим, тем не менее явственно различим. Да, да! Вот детский, чуть картавый голосок, вот надтреснутый, старческий, вот исполненный резковатой мужественности басок молодого человека... Чернеют в поле свежей пахоты пласты, Ты жив, солдат, сбылись твои мечты... Вот уж и Почтмейстер, пытаясь предугадать слова, предуловить мелодию, тоже включился в песню. Зажегся вновь былой огонь в твоей крови. Солдат, ты слышишь? Встань! Встань и живи!.. ...Давно мелькают на экране кадры другого сюжета: обгоняя друг друга, мчатся по шоссе велосипедисты. А Почтмейстер, забыв обо всем, невидяще уставился в замерший магнитофон. Спохватился вдруг, захлопотал, снова к металлическому цилиндру потянулся. Ну-ка... ан нет - и на этот раз его отвлекли. Задергался вдруг, залился нетерпеливым звоном колокольчик, висящий на входной двери. Старик ищет шлепанцы, находит их под столом, спешит открыть. Это посыльный с Главпочтамта, робот, похожий на стиральную машину. - Извините, Почтмейстер. Не знаем, как быть. Необычный случай. К нам поступила телеграмма. - Так! Так! Так! - Гавриил Васильевич водит носом по приклеенным к бланку бумажным полоскам с японскими иероглифами. Адресовано в 1945 год. "Дорогая Агати умоляю тебя немедленно уезжай вместе дочуркой из города не ближе ста километров предупреди смертельной опасности друзей родственников всех жителей Хиросимы молю богиню солнца Аматерасу надежде что эта телеграмма успеет вовремя любящий тебя муж". - Неужели успеете? - взволнованно мигает разноцветными лампочками своих датчиков добросердечный робот. - Хиросима... Ведь это произошло так давно! - Надо успеть, - говорит Почтмейстер. - Нельзя не успеть. Пугая велосипедным звонком встречных собак, укатил на своих колесиках робот. Почтмейстер возвращается к столу, снова принимается за письма, но не тут-то было. На этот раз от работы его отвлек севший на подоконник раскрытого в сад окна почтовый голубь. В клюве у него пергамент, перевязанный ленточкой. Так, так! Из двенадцатого века. А, знакомый почерк! Это Тристан. "...Я на коленях буду молить благородного короля Корнуолла, а ты припади к стопам правительства своей земли, чтобы они разрешили нам воссоединиться вопреки препонам времени. Не жить мне без тебя на этом свете, любимая. Вновь и вновь перечитываю твои письма, всматриваюсь в твое прекрасное лицо - какой великий живописец изобразил тебя столь искусно, хоть воспользовался одной лишь серой краской?! - любуюсь тобой и чувствую: мы рождены друг для друга. Завтра я буду драться в твою честь на турнире с рыцарем Эдмондом Этербери. Фехтовальщик он отважный, но в исходе поединка не сомневаюсь, любовь делает меня вдесятеро сильнее..." Настала и очередь странного металлического цилиндра. Что-то выгравировано на алюминиевом округлом боку: "Послание потомкам от коллектива швейной фабрики им. Восьмого марта. Вскрыть и прочесть через сто лет". "Ясно, - добродушно улыбается Почтмейстер, - небось рапортуют потомкам о перевыполнении квартального плана пошива женских брюк..." Он не стал распиливать ножовкой цилиндр, дабы удостовериться в своем слегка ироническом предположении. Таких посланий только за минувшую неделю он передал в Будущее целых четыре. И содержание у всех было примерно одинаковым. Гидромонтажники отчитывались перед будущими поколениями за перегородившую реку плотину; нефтяники - за нефтепровод, протянувшийся через половину земного шара, подобно меридиану; столяры и плотники деревообрабатывающего комбината рассказывали о новых образцах мебели, освоенной ими за рекордно короткий срок. "Приложим все старания, дорогие потомки, - писали они, - чтобы отечественная полированная стенка из трех секций - с баром, платяным шкафом, нишей для телерадиоаппаратуры и с небольшой, выполненной в стиле "ретро" полкой для книг - отвечала самым высоким мировым стандартам. Просим вас обратить внимание, дорогие потомки, что книжная полочка будет у нас застеклена с целью большего выявления декоративного фактора художественной литературы..." Не менее торжественным слогом щегольнули и строители нового жилого дома. В день сдачи объекта они обратились с коллективным письмом к жильцам, которые здесь будут когда-то жить, и от всей души пожелали им уюта, света и тепла. Почтмейстер снова взялся за письмо с силуэтом дилижанса. "В прошлое". Он быстро пробегает взглядом по строчкам: "...отвратительный воздух... Химические концерны... Смог... Транспорт... Постоянная головная боль... Удушье... И решила попытать счастья... Нельзя ли отдохнуть месяц, другой в вашем благословенном восемнадцатом веке?.. По крайней мере приезжать изредка на уик-энд?.." Почтмейстер взглядывает на подпись. "Увы, миссис Саймон, - бормочет он, - послать в прошлое письмецо - это еще куда ни шло, но проехаться туда... Увы, потерпите, миссис. Лет через сто пятьдесят, двести, не больше, это станет возможным. Суходол на правильном пути, его молодость хорошо сработалась с его старостью, так что начало новой теории будет положено, не сомневайтесь!.. А пока - путешествовать во времени дано только мне. Но я ведь не отдыхать в тот же восемнадцатый век отправлюсь, мне необходимо доставить ваше письмо. Согласитесь, моральное право у меня есть?" Следующее письмо... Следующее... Еще одно... "Здравствуй, бабушка! К тебе обращается твой внук Алик Лагода. Не удивляйся этому письму. Когда ты вырастешь большая и выйдешь на пенсию, у твоего сына Пети тоже будет сын - это я. И ты мне однажды расскажешь, что сидела в Татьянин день на подоконнике, смотрела на улицу, по которой прохаживался городовой с настоящей саблей, и что у тебя было очень неважное настроение. Потому что, хоть ты звалась Татьяна, никто тебе в этот день не пожелал успехов в работе и в личной жизни. И я решил тебе, бабуля, написать. Поздравляю тебя, бабуля! Живи долго-долго, доживи, пожалуйста, до конца этого века и расскажи мне, получила ли ты мое письмо. С пионерским приветом - Алик Лагода. Твой внук, ученик 4-го класса "В" 132 средней специальной школы для художественно одаренных детей". Почтмейстер растроган, смеется. "До чего же смекалисты эти пионеры! Ну, вот, последнее наконец! Эге..." Последнее письмо оказалось ответом из Будущего на недавнее послание строителей жилого дома. Быстро отреагировали! То хмурясь, то улыбаясь, Почтмейстер перечитывает его дважды. "М-да-а-а... Вот так история! Что ж, доставлю, пусть ознакомятся. Но будет ли польза? Объект сдан. С глаз долой - из сердца вон. Как же быть? Надо что-то придумать..." Но вот обе стопки писем уже разобраны, к конвертам пришпилены одинаковые бумажки с точным обозначением века, года, дня. Это, чтобы не терять потом зря дорогого времени. И так уж за полдень перевалило. Почтмейстер наскоро стряпает себе обед - молоко с овсяными хлопьями, бутерброд с сыром и огурец. И полстаканчика минералки. Подкрепившись, раскладывает по разным отделениям сумки письма и бережно достает из ящика те самые, дающие ему возможность управлять временем часы. Они смонтированы в старинном серебряном корпусе "Павла Буре". С чего начать? С Хиросимы! На удивительных часах имеется огромное количество всевозможных стрелок. Гавриил Васильевич умело настраивает их, нажимает рифленую кнопку - и тут же оказывается в Японии 1945 года. Прямо перед ним узкий палисадник, цветы, кривая невысокая вишенка, усыпанная созревшими, ярко-алыми, точно лакированными ягодами. Бутылочка привязана к ветке, кружатся пчелы. Наверно, в бутылочке сладкая вода. Кучки плодородной земли чернеют в глубине палисадника, а за ними - крохотный аккуратный домик с мутно-прозрачными стенами из промасленной бумаги. Молодая женщина в деревянных сандалиях и пестром кимоно с очень широкими рукавами вышла из домика, посмотрела, кланяется. Почтмейстер тоже поклонился. Она снова поклонилась. Тогда и он снова поклонился. Она подошла ближе. Сузив на всякий случай глаза, вежливо улыбаясь, он протянул ей телеграмму. Она ахнула, отшатнулась. - Не пугайтесь, уважаемая госпожа, - снова поклонился он, - ничего страшного! Прочтите, прошу вас, и распишитесь в получении. Вот здесь. - Я думала... Господин Куроцу уже два месяца не писал, и я подумала... Я испугалась, что он... Хвала богине солнца, мой муж жив, - улыбнулась она, прочитав текст, - но зачем он пугает нас? Мы дома, а он на войне, среди огня. Да и как я могу уехать за сто километров, - оглянулась женщина на дом, - маленькая Исикари уже неделю больна, у нее жар. Я четыре дня не выходила на работу, уважаемый господин хозяин шелковой фабрики был очень сердит за это, меня уволили. А ведь он и есть один из наших родственников. Хороша бы я была, приди к нему с этой телеграммой. Он засадил бы меня за решетку. Уехать? Разве я могу уехать, господин? Посудите сами, у меня осталось всего семь иен. Но ничего, мы дома. А родные стены, - кивает она на стены из промасленной бумаги, - это лучшая крепость. Главное, чтобы господин Куроцу остался жив и здоров, а уж мы... Почтмейстер только вручает письма. И телеграммы. Ни на что больше его удивительные часы оснований ему не дают. Он не в состоянии помочь господину Куроцу, выжившему в огне войны, дожившему до старости и пославшему в Прошлое эту отчаянную телеграмму. "Я только Почтмейстер, - думает он, - обеспечил своевременную доставку, а большего сделать не...не... Не взыщите, - думает Почтмейстер. - Я... Я бы... Если бы это было возможно... Для себя, например, я меньшего хочу... Всего лишь написать жене, что Гоша... что он... Поскольку похоронки на него так и не было, может, он жив? Можно было бы и самому Гоше написать, узнать, где он, как... Но нельзя, не имею права..." - поклонившись еще раз в ответ на бесчисленные поклоны госпожи Куроцу, Почтмейстер уходит. Он бредет среди бумажных домиков-шкатулок - как недолго, но как ярко будут они пылать! - усыпанных ягодами вишен, в ветвях которых гудят заблудившиеся, пьяные от сладкой

╤ЄЁрэшЎ√: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  - 105  - 106  - 107  - 108  - 109  - 110  - 111  - 112  - 113  - 114  - 115  -


┬ёх ъэшуш эр фрээюь ёрщЄх,  ты ■Єё  ёюсёЄтхээюёЄ№■ хую єтрцрхь√ї ртЄюЁют ш яЁхфэрчэрўхэ√ шёъы■ўшЄхы№эю фы  ючэръюьшЄхы№э√ї Ўхыхщ. ╧ЁюёьрЄЁштр  шыш ёърўштр  ъэшує, ┬√ юс чєхЄхё№ т Єхўхэшш ёєЄюъ єфрышЄ№ хх. ┼ёыш т√ цхырхЄх ўЄюс яЁюшчтхфхэшх с√ыю єфрыхэю яш°шЄх рфьшэшЄЁрЄюЁє