Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Мердок Айрис. Черный принц -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  -
е, чреватые будущим несколько слов, словно семя, брошенное в почву. А уж тогда я смогу наладить отношения с прошлым. Ни с кем не мириться, ничего не искупать, а просто сбросить бремя горького раскаяния, которое тащил на себе всю жизнь. Зазвонил телефон. - Говорит Хартборн. - А, здравствуйте. - Почему вас не было? - Где? - У нас на вечере. Мы специально выбрали день, когда вам удобно. - Ах, Боже мой! Простите. - Все были так огорчены. - Мне ужасно жаль. - Нам тоже. - Я... я надеюсь, что вечер, несмотря на это, удался... - Несмотря на ваше отсутствие, вечер удался на славу. - Кто был? - Вся старая компания. Бингли, и Грей-Пелэм, и Дайсон, и Рэндольф, и Мейтсон, и Хейдли-Смит, и... - А миссис Грей-Пелэм была? - Нет. - Замечательно. Хартборн, мне очень жаль. - Не беда, Пирсон. Может, пообедаем вместе? - Я уезжаю. - А, ну да. Я бы тоже не прочь куда-нибудь податься из города. Пришлите открытку. - Право, мне очень жаль... - Ну что вы, что вы. Я положил трубку. Я чувствовал на себе десницу рока. Даже воздух вокруг меня был душен, словно полон воскурений или цветочной пыльцы. Я посмотрел на часы. Пора было ехать в Ноттинг-хилл. Я остановился перед горкой, где лежал на боку маленький буйвол со своей всадницей. Я так и не рискнул выправлять ножку буйвола из страха сломать хрупкую бронзу. За окном косое солнце бесплотным контрфорсом подпирало замызганную стену, высвечивая кружевным рельефом разводы грязи и трещины между кирпичами. Все и внутри и снаружи трепетало ясностью, казалось, неодушевленный мир готовился изречь слово. И тут позвонили в дверь. Я пошел открывать. Это была Джулиан Баффин. Я поглядел на нее с недоумением. - Брэдли! Ты забыл. Я пришла на беседу о "Гамлете". - Я не забыл, - ответил я и про себя выругался. - Входи. Она прошла впереди меня в гостиную и придвинула к инкрустированному столику два лирообразных стула. На один из них она села и положила перед со- бой открытую книгу. На ней были лиловые сапоги, ярко-розовое трико, какое называют теперь колготками, и короткое, похожее на рубаху сиреневое платье. Свои густые золотисто-русые волосы она зачесала или просто закинула назад, и они стояли веером позади ее головы. Лицо ее сияло летом, солнцем, здоровьем. - Те самые сапожки, - сказал я. - Да. Жарковато, конечно, но я хотела показаться в них тебе. Они мне так нравятся, я ужасно тебе благодарна. Ты в самом деле не против, если мы поговорим немного о Шекспире? У тебя такой вид, будто ты куда-то собрался. Ты правда помнил, что я должна прийти? - Да, да. Конечно. - Ах, Брэдли, ты так успокоительно действуешь на мои нервы! Меня все раздражают, кроме тебя. Я не стала доставать второй текст. У тебя ведь есть? - Да. Вот, пожалуйста. Я сел против нее. Она сидела на стуле боком, выставив из-под стола ноги в лиловых сапожках. Я оседлал свой стул, сжимая его коленями. И открыл лежащий на столе том Шекспира. Джулиан рассмеялась. - Чему ты смеешься? - У тебя такой деловитый вид. Убеждена, что ты не ждал меня. Забыл и думать о моем существовании. А теперь вот сидишь - вылитый школьный учитель. - Может, ты тоже успокоительно действуешь на мои нервы. - Брэдли, как это все здорово! - Еще ничего не было. Может быть, выйдет совсем не здорово. Что будем делать? - Я буду задавать вопросы, а ты отвечай. - Что ж. Начинай. - Видишь, у меня тут целый список вопросов. - На этот я уже ответил. - Про Гертруду и... Да, но ты меня не убедил. - Ты что же, намерена отнимать у меня время этими вопросами да еще не верить моим ответам? - Это могло бы оказаться отправной точкой для дискуссии. - Ах, у нас еще и дискуссия, оказывается, будет? - Если у тебя найдется время. Я ведь понимаю, как тебе некогда. - Ничуть. Мне абсолютно нечего делать. - Я думала, ты пишешь книгу. - Все враки. - Ну вот, ты опять меня дурачишь. - Ладно, давай. Не сидеть же нам целый день. - Почему Гамлет медлит с убийством Клавдия? - Потому что он мечтательный и совестливый молодой интеллигент и не склонен с бухты-барахты убивать человека только потому, что ему привиделась чья-то тень. Следующий вопрос? - Брэдли, но ведь ты же сам сказал, что призрак был настоящий. - Это я знаю, что он настоящий, а Гамлет не знает. - М-м. Но ведь должна быть еще и другая, более глубокая причина его нерешительности, разве не в этом смысл пьесы? - Я не говорил, что не было другой причины. - Какая же? - Он отождествляет Клавдия с отцом. - А-а, ну да. И поэтому он, значит, и медлит, что любит отца и у него рука не поднимается на Клавдия? - Нет. Отца он ненавидит. - Но тогда бы ему сразу и убить Клавдия. - Нет. Ведь не убил же он все-таки отца. - Ну, тогда я не понимаю, каким образом отождествление Клавдия с отцом мешает Гамлету его убить. - Ненавидя отца, он страдает от этого. Он чувствует себя виноватым. - Значит, его парализует чувство вины? Но он нигде этого не говорит. Он ужасно самодовольный и ко всем придирается. Как, например, он безобразно обращается с Офелией. - Это все стороны одного и того же. - То есть чего? - Он отождествляет Офелию с матерью. - Но я думала, он любит мать? - Вот именно. - Как это "вот именно"? - Он не может простить матери прелюбодеяния с отцом. - Подожди, Брэдли, я что-то запуталась. - Клавдий - это продолжение брата в плане сознания. - Но невозможно же совершить прелюбодеяние с мужем, это нелогично. - Подсознание не знает логики. - То есть Гамлет ревнует? Ты хочешь сказать, что он влюблен в свою мать? - Ну, это общее место. Знакомое до скуки, по-моему. - Ах, ты об этом. - Да, об этом. - Понятно. Но я все равно не понимаю, как он может думать, что Офелия - это Гертруда, они нисколько не похожи. - Подсознание только тем и занимается, что соединяет разных людей в один образ. Образов подсознания ведь всего несколько. - И поэтому разным актерам приходится играть одну и ту же роль? - Да. - Я, кажется, не верю в подсознание. - Вот и умница. - Брэдли, ты опять меня дурачишь? - Нисколько. - Почему Офелия не спасла Гамлета? Это у меня такой следующий вопрос. - Потому, моя дорогая Джулиан, что невинные и невежественные молодые девицы, вопреки своим обманчивым понятиям, вообще не способны спасать менее молодых и более образованных невротиков - мужчин. - Я знаю, что я невежественна, и не могу отрицать, что я молода, но с Офелией я себя не отождествляю! - Разумеется. Ты воображаешь себя Гамлетом. Как все. - Всегда, наверно, воображаешь себя главным героем. - Для великих произведений это не обязательно. Разве ты отождествляешь себя с Макбетом или Лиром? - Н-нет, но все-таки... - Или с Ахиллом, или с Агамемноном, с Энеем, с Раскольниковым, с мадам Бовари, с Марселем, с Фанни Прайс... - Постой, постой. Я тут не всех знаю. И, по-моему, я отождествляю себя с Ахиллом. - Расскажи мне о нем. - Ой, Брэдли... Ну, я не знаю... Он ведь убил Гектора, да? - Ладно, не важно. Ты меня поняла, я надеюсь? - Н-не совсем. - Своеобразие "Гамлета" в том, что это - великое произведение, каждый читатель которого отождествляет себя с главным героем. - Ага, поняла. Поэтому он хуже, чем другие основные произведения Шекспира? - Нет. "Гамлет" - лучшая из пьес Шекспира. - Тогда тут что-то странное получается. - Именно. - В чем же дело, Брэдли? Знаешь, можно я запишу вкратце вот то, что мы с тобой говорили о Гамлете - что он не мог простить матери прелюбодеяния с отцом и все такое? Черт, как тут жарко. Давай откроем окно, а? И ничего, если я сниму сапоги? Я в них заживо испеклась. - Запрещаю тебе что-либо записывать. Открывать окно не разрешаю. Сапоги можешь снять. - Уф. "За это благодарствуйте". - Она спустила молнии на голенищах и обнажила обтянутые в розовое ноги. Полюбовавшись своими ногами, она расстегнула еще одну пуговицу у ворота и хихикнула. Я спросил: - Ты позволишь мне снять пиджак? - Ну конечно! - Сможешь увидеть мои подтяжки. - Как обворожительно! Ты, наверно, последний мужчина в Лондоне, который носит подтяжки. Это теперь такая же пикантная редкость, как подвязки. Я снял пиджак и остался в серой в черную полоску рубашке и серых армейского образца подтяжках. - Ничего пикантного, к сожалению. Если б я знал, мог бы надеть красные. - Значит, ты все-таки не ждал меня? - Что за глупости. Ты не против, если я сниму галстук? - Что за глупости. Я снял галстук и расстегнул на рубашке две верхние пуговицы. Потом одну из них застегнул снова. Растительность у меня на груди обильная и седая (или "с проседью сребристой", если угодно). Пот бежал струйками у меня по вискам, сзади по шее, змеился через заросли на груди. - А ты не потеешь, - сказал я Джулиан. - Как это тебе удается? - Какое там. Вот смотри. - Она сунула пальцы в волосы, потом протянула мне через стол руку. Пальцы у нее были длинные, но не чересчур тонкие. На них чуть поблескивала влага. - Ну, Брэдли, на чем мы остановились? Ты говорил, что "Гамлет" - единственное произведение... - Давай-ка мы на этом кончим, а? - Ой, Брэдли, я так и знала, что надоем тебе! И теперь я тебя не увижу много месяцев, я тебя знаю. - Перестань. Всю эту тягомотину насчет Гамлета и его матушки ты можешь прочитать в книжке. Я скажу в какой. - Значит, это неправда? - Правда, но не главное. Интеллигентный читатель схватывает такие вещи между делом. А ты интеллигентный читатель in ovo {В зародыше (лат.).}. - Что "и ново"? - Дело в том, что Гамлет - это Шекспир. - А Лир, и Макбет, и Отелло?!. - Не-Шекспир. - Брэдли, Шекспир был гомосексуален? - Конечно. - А-а, понимаю. Значит, на самом деле Гамлет был влюблен в Горацио и... - Помолчи минутку. В посредственных произведениях главный герой - это всегда автор. - Папа - герой всех своих романов. - Поэтому и читатель склонен к отождествлению. Но если величайший гений позволяет себе стать героем одной из своих пьес, случайно ли это? - Нет. - Мог ли он это сделать несознательно? - Не мог. - Верно. И, стало быть, вот, значит, о чем вся пьеса. - О! О чем же? - О личности самого Шекспира. О его потребности выразить себя как романтичнейшего из всех романтических героев. Когда Шекспир оказывается всего загадочнее? - То есть как? - Какая часть его наследия самая темная и служит предметом бесконечных споров? - Сонеты? - Верно. - Ой, Брэдли, я читала одну такую удивительную штуку про сонеты... - Помолчи. Итак, Шекспир оказывается загадочнее всего, когда говорит о себе. Почему "Гамлет" - самая прославленная и самая доступная из его пьес? - Но это тоже оспаривается. - Да, однако факт, что "Гамлет" - самое широкоизвестное произведение мировой литературы. Землепашцы Индии, лесорубы Австралии, скотоводы Аргентины, норвежские матросы, американцы - все самые темные и дикие представители рода человеческого слышали о Гамлете. - Может быть, лесорубы Канады? По-моему, в Австралии... - Чем же это объяснить? - Не знаю, Брэдли, ты мне скажи. - Тем, что Шекспир силой размышления о себе самом создал новый язык, особую риторику самосознания... - Не поняла... - Все существо Гамлета - это слова. Как и Шекспира. - "Слова, слова, слова". - Из какого еще произведения литературы столько мест вошли в пословицы? - "Какого обаянья ум погиб!" - "Все мне уликой служит, все торопит". - "С тех пор, как для меня законом стало сердце". - "Какой же я холоп и негодяй!" - "На время поступишься блаженством" {Шекспир. Гамлет. Перевод Б. Пастернака.}. - И так далее, до бесконечности. Как я и говорил, "Гамлет" - это монумент из слов, самое риторическое произведение Шекспира, самая длинная его пьеса, самое замысловатое изобретение его ума. Взгляни, как легко, с каким непринужденным, прозрачным изяществом закладывает он фундамент всей современной английской прозы. - "Какое чудо природы человек..." - В "Гамлете" Шекспир особенно откровенен, откровеннее даже, чем в сонетах. Ненавидел ли Шекспир своего отца? Конечно. Питал ли он запретную любовь к матери? Конечно. Но это лишь азы того, что он рассказывает нам о себе. Как отваживается он на такие признания? Почему на голову его не обрушивается кара настолько же более изощренная, чем кара простых писателей, насколько бог, которому он поклоняется, изощреннее их богов? Он совершил величайший творческий подвиг, создал книгу, бесконечно думающую о себе, не между прочим, а по существу, конструкцию из слов, как сто китайских шаров один в другом, высотою с Вавилонскую башню, размышление на тему о бездонной текучести рассудка и об искупительной роли слов в жизни тех, кто на самом деле не имеет собственного "я", то есть в жизни людей. "Гамлет" - это слова, и Гамлет - это слова. Он остроумен, как Иисус Христос, но Христос говорит, а Гамлет - сама речь. Он - это грешное, страждущее, пустое человеческое сознание, опаленное лучом искусства, жертва живодера-бога, пляшущего танец творения. Крик боли приглушен, ведь он не предназначен для нашего слуха. Красноречие прямого обращения oratio recto, а не oratio obliqua {Прямая речь, а не косвенная (лат.).}. Но адресовано оно не нам. Шекспир самозабвенно обнажает себя перед почвой и творцом своего существа. Он, как, быть может, ни один художник, говорит от первого лица, будучи на вершине искусства, "а вершине приема. Как таинствен его бог, как недоступен, как грозен, как опасно к нему обращаться, это Шекспиру известно лучше, чем кому бы то ни было. "Гамлет" - это акт отчаянной храбрости, это самоочищение, самобичевание пред лицом Бога. Мазохист ли Шекспир? Конечно. Он король мазохистов, его строки пронизаны этим тайным пороком. Но так как его бог - это настоящий Бог, а не eidolon {Идол (греч.).}, идолище, порожденное игрой его фантазии, и так как любовь здесь создала собственный язык, словно бы в первый день творения, он смог преосуществить муку в поэзию и оргазм - в полет чистой мысли... - Брэдли, погоди, остановись, прошу тебя, я совершенно ничего не понимаю... - Шекспир здесь преобразует кризис своей личности в основную материю искусства. Он претворяет собственные навязчивые представления в общедоступную риторику, подвластную и языку младенца. Он разыгрывает перед нами очищение языка, но в то же время это шутка вроде фокуса, вроде большого каламбура, длинной, почти бессмысленной остроты. Шекспир кричит от боли, извивается, пляшет, хохочет и визжит - и нас заставляет хохотать и визжать - в нашем аду. Быть - значит представлять, играть. Мы - материал для бесчисленных персонажей искусства, и при этом мы - ничто. Единственное наше искупление в том, что речь - божественна. Какую роль стремится сыграть каждый актер? Гамлета. - Я один раз тоже играла Гамлета, - сказала Джулиан. - Что? - Я играла Гамлета, еще в школе, мне было шестнадцать лет. Я сидел, положив обе ладони поверх закрытой книги. Теперь я поднял голову и внимательно посмотрел на Джулиан. Она улыбнулась. Я не ответил на ее улыбку, и тогда она хихикнула и залилась краской, одним согнутым пальцем отведя со лба прядь волос. - Неважно получалось. Скажи, Брэдли, у меня от ног не пахнет? - Пахнет. Но пахнет восхитительно. - Я лучше надену сапоги. - Она стала, вытянув ногу, заталкивать ее обратно в лиловую оболочку. - Прости, я прервала тебя, продолжай, пожалуйста. - Нет. Спектакль окончен. - Ну пожалуйста! Ты говорил такие дивные вещи, я, конечно, мало что понимаю. Жалко, что ты не позволил мне записывать. А можно я сейчас запишу? - Она застегивала молнии на голенищах. - Нет. То, что я говорил, не пригодится тебе на экзамене. Это премудрость для избранных. Если ты попробуешь сказать что-нибудь такое, непременно провалишься. Да ты и не понимаешь ничего. Это не важно. Тебе надо выучить несколько простых вещей. Я пришлю тебе кое-какие заметки и две-три книги. Я знаю вопросы, которые они задают, и знаю, за какие ответы ставят высшие баллы. - Но я не хочу облегчать себе работу, я хочу делать все по-серьезному, и потом, если то, что ты говорил, - правда... - В твоем возрасте нельзя бросаться этим словом. - Но мне очень хочется понять. Я думала, Шекспир был деловой человек, интересовался деньгами... - Конечно. - Но как же он тогда... - Давай выпьем чего-нибудь. Я встал. Я вдруг почувствовал себя совершенно обессиленным, я был с головы до ног весь в поту, словно купался в теплой ртути. Я открыл окно и впустил вялую струю чуть более прохладного воздуха, загрязненного, пыльного, но все-таки донесшего из дальних парков полувыветрившиеся воспоминания о запахах цветов, Комнату наполнил слитный шум улицы - машин, людских голосов, неумолчный гул лондонской жизни. Я расстегнул рубашку до самого пояса и поскреб в седых; завитках у себя на груди. Потом обернулся к Джулиан. И, подойдя к висячему шкафчику, вынул стаканы и графин с хересом. - Итак, ты играла Гамлета, - сказал я, разливая вино. - Опиши свой костюм. - Да ну, обычный костюм. Все Гамлеты ведь одеты одинаково, если только представление не в современных костюмах. Наше было не в современных. - Сделай, что я тебя просил, пожалуйста. - Что? - Опиши свой костюм. - Ну, я была в черных колготках, и черных бархатных туфлях с серебряными пряжками, и в такой хорошенькой черной курточке, сильно открытой, а под ней белая шелковая рубашка, и толстая золотая цепь на шее, и... Ты что, Брэдли? - Ничего. - По-моему, у меня был костюм, как у Джона Гилгуда на картинке. - Кто он? - Брэдли, это актер, который... - Ты меня не поняла, дитя. Продолжай. - Все. Мне очень нравилось играть. В особенности фехтование в конце. - Пожалуй, закрою окно, - сказал я, - если ты не возражаешь. Я закрыл окно, и лондонский гул сразу стал смутным, словно бы звучащим где-то в сознании, и мы оказались с глазу на глаз в замкнутом, вещном пространстве. Я смотрел на нее. Она задумалась, расчесывая длинными пальцами иззелена-золотистые слои своих волос, воображая себя Гамлетом со шпагой в руке. - "Так на же, самозванец-душегуб!" - Брэдли, ты просто читаешь мои мысли. Ну пожалуйста, расскажи мне еще немного, ну вот что ты сейчас рассказывал. В двух словах, а? - "Гамлет" - это пьеса a clef {С ключом (подтекстом) (фр.).}. Пьеса о ком-то, кого Шекспир любил. - Но, Брэдли, ты этого не говорил, ты говорил... - Довольно. Как поживают родители? - Ну вот, ты опять меня дурачишь. Поживают обычно. Папа целыми днями в библиотеке - строчит, строчит, строчит. Мама сидит дома, переставляет мебель и понемножку киснет. Обидно, что она не получила образования. Она ведь такая способная. - Этот снисходительный тон крайне неуместен, - сказал я. - Они не нуждаются в твоей жалости. Это замечательные люди, и он, и она, и у обоих есть своя насто

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору