Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Пинчон Томас. В. -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  -
, - подумав: - ведь мы западные люди. Стенсил съежился от холода и вернулся в комнату. - Я - не священник. Не пытайтесь взывать к тому, кого знаете лишь по письменной исповеди. Мы ходим поодиночке, Стенсил, и все наши воплощения - как сиамские близнецы, тройни и т.д. Бог знает, сколько стенсилов охотились за В. по всему свету. - Фэринг, - прохрипел Стенсил, - в чьем приходе подстрелили Стенсила, был предшественником вашего отца Аваланша. - Возможно, я называл вам. Называл вам его имя. - Но: - Не вижу смысла усугублять положение. Глаза Стенсила сузились. Повернувшись, Майстраль заметил в них настороженность. - Да-да. Тринадцать наших собратьев тайно правят миром. - Стенсил потратил уйму сил, чтобы привезти сюда Профейна. Ему следовало проявить бОльшую осторожность, но он пренебрег. Не своего ли уничтожения он ищет? Майстраль повернулся к нему с улыбкой. Махнул рукой в сторону бастионов Валетты. - Спросите у них, - прошептал он, - спросите у камня. III Двумя днями позже Майстраль зашел в меблированные комнаты и обнаружил Профейна мертвецки пьяным и разметавшимся по постели. Полуденное солнце освещало стерню на его лице, так что бросался в глаза каждый волосок недельной щетины. Из открытого рта текла слюна. Профейн сопел и, похоже, был доволен собой. Майстраль прикоснулся тыльной стороной ладони к его лбу - температура в норме. Жар прошел. Но где же Стенсил? И тут же увидел записку - кубистского мотылька, навечно опустившегося на бугор профейновского брюха. У судовладельца Аквилины есть сведения о некой мадемуазель Виоле, толковательнице снов и гипнотизерше, она посетила Валетту проездом в 1944 году. Стеклянный глаз увезла она. Девушка Кассара солгала. В. пользовалась им на сеансах гипноза. Она поехала в Стокгольм. Стенсил едет туда же. Похоже на замусоленный кончик очередной ниточки. Располагайте Профейном по вашему усмотрению. Стенсил ни в ком больше не нуждается. Sahha. Майстраль поискал глазами бухло. Профейн подчистил все припасы. - Свинья! Профейн проснулся. - Что? Майстраль прочел ему записку. Профейн скатился с кровати и подполз к балконной двери. - Какой сегодня день? - Немного погодя: - Паола тоже уехала? - Вчера вечером. - Бросили. Ладно. Как вы собираетесь мной располагать? - Для начала дам тебе в долг пятерку. - Дать в долг, - прохрипел Профейн, - плохо вы меня знаете. - Я вернусь, - сказал Майстраль. Вечером Профейн побрился, принял ванну, облачился в замшевую куртку, "ливайсы", большую ковбойскую шляпу и пошел прошвырнуться по Кингсвею в поисках развлечений. Развлечения нашлись в лице Бренды Уигглсуорт, образцовой американки (англосаксонские предки, протестантка), студентки Бивер-колледжа, обладательницы семидесяти двух пар бермуд - половины партии, привезенной в Европу в начале туристского сезона и сулившей головокружительные прибыли. Голова у нее кружилась уже на пути через Атлантику - от высоты палубы, но большей частью от сливянки. Спасательные шлюпки этого в высшей степени забубенного путешествия на восток она делила со стюартом (летняя подработка) с академических равнин Джерси, который подарил ей игрушечного оранжево-черного тигра, боязнь забеременеть (единственный ее страх) и обещание встретиться в Амстердаме, во дворе бара "Пять мух". Он не пришел, зато пришла она - в себя, то есть, в стойкую пуританку, которой она станет, когда выйдет замуж, заживет Правильной Жизнью, и произойдет это уже совсем скоро - рядом с каналом, на автостоянке у бара, заполненной сотней черных велосипедов, - на ее свалке, в ее стае саранчи. Скелеты, панцири - неважно: ее внутренний мир был и миром внешним, она - еще не дряхлая Бренда, со светлой прядью в волосах - поехала дальше, по покрытым виноградниками холмам вдоль Рейна, затем в Тироль, оттуда в Тоскану - на взятом напрокат "Моррисе", топливный насос которого неожиданно громко щелкал при перегрузках, как и ее фотоаппарат. Как ее сердце. В Валетте она оказалась к концу осени, все друзья давно уплыли в Штаты. У нее почти не осталось денег. Профейн ничем не мог помочь. Она нашла его очаровательным. Вот так, над ее сливянкой, откусывающей сладкие кусочки от майстралевой пятифунтовой банкноты, и пивом для Бенни они обсуждали, как это их занесло в такую даль, и куда они поедут после Валетты; наверняка их ждут, соответственно, Бивер-колледж и Улица, но оба согласились, что вернуться туда означало вернуться в никуда, хотя многие из нас тем не менее идут в никуда и самообманом убеждают себя, будто куда-то пришли, - для этого нужен определенный талант, а возражения немногочисленны и при том двусмысленны. В ту ночь они, по крайней мере, пришли к выводу, что мир пребывает в смятении. Поверить в это им помогли английские морпехи, коммандо и матросы - тоже отправлявшиеся в никуда. Профейну не попадались "эшафотовцы", и он решил, что отдельные чистоплюи, должно быть, сторонятся Кишки, а "Эшафот" уже ушел. Профейн опечалился: можно подумать, все его дома - временные и, несмотря на свою неодушевленность, подобные ему странники, ведь движение относительно; и разве не стоит он теперь здесь, на море, будто шлемиль-Искупитель, а тот чудовищный город-симулянт со своими некогда пригодными для жилья помещениями и девушкой-не-промах (то есть, хай-фи) не ускользает от него за огромный изгиб горизонта, охватывающего не менее ста лет морской ряби, если смотреть с высоты его новой ипостаси? - Не грусти. - Все мы, Бренда, грустим. - Да, Бенни. - Она рассмеялась - сипло, поскольку плохо переносила сливянку. Они зашли к нему, и, наверное, ночью, в темноте, Бренда ушла. Профейн спал крепко и проснулся в одиночестве от шума предполуденного уличного оживления. За столом сидел Майстраль и рассматривал клетчатый носок - из тех, что носят с бермудами, натянутый на свисавшую с потолка лампочку. - Я принес вина, - сказал Майстраль. - Прекрасно. Около двух они спустились в кафе позавтракать. - Я не собираюсь кормить тебя до бесконечности, - сказал Майстраль. - Мне надо найти работу. На Мальте требуются дорожные рабочие? - В Пор-де-Боме строят переезд и тоннель. Еще нужны люди сажать деревья вдоль дорог. - Я знаком лишь с дорогами и канализацией. - Канализацией? В Марсе строят новую насосную станцию. - Инопланетян принимают? - Не исключено. - Тогда, быть может, туда. В тот вечер Бренда надела пестрые шорты и черные носки. - Я пишу стихи, - объявила она. Они сидели у нее, в скромном отеле у отвесной скалы. - Угу, - сказал Профейн. - Я - двадцатый век, - начала Бренда. Профейн отодвинулся и стал изучать узор на коврике. - Я - рэгтайм и танго; рубленая гарнитура, чистая геометрия. Я - бич из волос девственницы и замысловатость декадентской страсти. Я - одинокий вокзал европейской столицы. Я - Улица, унылые многоэтажки; cafe-dansant, заводная игрушка, джазовый саксофон; парик туристки; накладные груди гомика, дорожные часы, которые всегда врут и звонят в разных ключах. Я - засохшая пальма и танцевальные туфли негра, фонтан, иссякший в конце сезона. Я - параферналии ночи. - Вроде ничего, - сказал Профейн. - Не знаю. - Она сложила из стихотворения бумажный самолетик и запустила его в облака сигаретного дыма. - Фальшивые стихи студентки колледжа. Тексты, которые я читала по программе. Ничего, да? - Да. - Ты успел гораздо больше. Как все мальчики. - Чего? - Ну, у вас такой богатый опыт. Я хотела бы иметь такой же. - Зачем? - Ну, опыт. Опыт! Неужели не ясно? Профейн думал недолго. - Нет, - ответил он, - я бы сказал, мне вообще ни хрена не ясно. Они помолчали. Она предложила: - Пойдем пройдемся. Позже, на улице, у моря, она зачем-то схватила его за руку и побежала. Здания в этом районе Валетты еще не восстановили, хотя с войны прошло уже одиннадцать лет. Но улица была ровной и чистой. Держа за руку свою вчерашнюю знакомку Бренду, Профейн бежал по улице. Вскоре, неожиданно и в полной тишине, в Валетте погас весь свет- и на улицах, и в домах. Сквозь внезапно опустившуюся ночь Профейн и Бренда по инерции продолжали бежать к Средиземному морю за краем Мальты. ЭПИЛОГ 1919 год I Зима. Зеленая шебека с носовой фигурой в виде Астарты, богини плотской любви, медленно, в лавировку заходила в Большую гавань. Желтые бастионы, мавританский с виду город, дождливое небо. Что еще на первый взгляд? В молодости старый Стенсил не нашел романтики ни в одном из добрых двух десятков посещенных им городов. Но теперь, словно наверстывая упущенное, его рассудок, подобно небу, истекал дождем. Он стоял на корме под дождем, в обернутой непромоканцем птичьей клетке лежали спички. Некоторое время над его головой висел форт Св. Анджело - грязно-желтый, окруженный неземным безмолвием. С траверза подходил корабль Его Величества "Эгмонт". На палубе несколько похожих на бело-синих кукол моряков, несмотря на июнь дрожавших на гаванском ветру, драили медь, пытаясь разогнать утренний холодок. Его щеки все больше вытягивались по мере того, как шебека описывала замкнутый, казалось, круг, пока унесшийся прочь сон Гроссмейстера Ла Валлетта не сменился фортом Св. Эльма и Средиземным морем, которые, промелькнув, уступили в свою очередь место Рикасоли, Витториозе и Докам. Мехемет, хозяин, ругался на рулевого, с бушприта к городу тянулась Астарта, словно город был спящим мужчиной, а она - неодушевленная носовая фигура - суккубом, собирающимся его изнасиловать. Мехемет приблизился к Стенсилу. - Странный у Мары дом, - произнес Стенсил. Ветер играл единственной прядью седых волос надо лбом. Он сказал это не для Мехемета, а для Валетты, но хозяин понял. - Всякий раз, когда мы приходим на Мальту, - сказал он на каком-то левантском наречии, - я чувствую одно и то же. Будто на море стоит великая тишь, а этот остров - его сердце. Будто я вернулся в место, встречи с которым всеми своими фибрами жаждала моя душа. - Он прикурил сигарету от трубки Стенсила. - Но это обман. Этот город изменчив. Остерегайся его. Медвежьего вида парень, стоявший на причале, принял их швартовы. Мехемет обменялся с ним "салям алейкум". На севере за Марсамускетто стоял облачный столб, казавшийся твердым, готовым упасть и разрушить город. Мехемет шагал по судну, пиная ногами членов команды. Один за другим они полезли в трюм и стали вытаскивать на палубу груз - пара коз, мешки сахара, сицилийский сушеный эстрагон, бочки греческих соленых сардин. Стенсил собрал вещи. Дождь усилился. Он раскрыл большой зонт и, стоя под ним, разглядывал доки. Ну и чего же я жду? - спрашивал он себя. Угрюмые матросы спустились под палубу. Мехемет, хлюпая ногами по палубе, подошел к нему. "Фортуна", - сказал он. - Изменчивая богиня. - Береговой матрос, принявший их швартовы, теперь сидел на свае и, нахохлившись, как вымокшая морская птица, смотрел на воду. - Остров солнца? - Стенсил рассмеялся. Его трубка еще не потухла. Окруженный клубами белого дыма, он распрощался с Мехеметом, повесил на плечо сумку и, неуклюже балансируя на узкой доске, стал перебираться на берег, его зонт походил на парасоль канатоходца. В самом деле, - думал он. - Насколько безопасен этот берег? Берег как таковой? Глядя из окна такси, ехавшего под дождем по Страда Реале, Стенсил не заметил того праздника, какой можно увидеть в других европейских столицах. Может, из-за дождя. Долгожданное облегчение. Да. За семь месяцев Стенсил был по горло сыт песнями, флажками, парадами, случайными связями, безудержным весельем - нормальной реакцией гражданской толпы на перемирие или мир. Даже в обычно трезвых кабинетах Уайтхолла это переходило всякие границы. Перемирие, гм! "Я не могу понять вашу позицию",- сказал Стенсилу Каррутерс-Пиллоу, тогдашний его шеф. Перемирие; гм, в самом деле. Стенсил пробормотал что-то о нестабильной ситуации. Мог ли он рассказать Каррутерс-Пиллоу обо всех тех людях, которые после прочтения самого непоследовательного из подписанных министром иностранных дел заявлений испытывали то же, что, должно быть, испытывал Моисей при виде десяти заповедей, высеченных на камне Богом. Разве перемирие подписали не официально назначенные главы правительств? Разве это не мир? Но спорить не стоило. Тем ноябрьским утром они стояли у окна и наблюдали за фонарщиком, гасившем в парке Сент-Джеймс огни, представляя его гостем с обратной стороны зеркальной амальгамы, из времени, когда виконт Грей, стоя у окна - возможно, у этого же, - сделал свое знаменитое замечание об огнях, гаснущих по всей Европе. Стенсил, разумеется, не видел разницы между событием и образом, но, в то же время, считал нецелесообразным выводить шефа из эйфории. Пускай несчастный простак спит. Стенсил просто был угрюм, что, однако, не мешало ему считать свое настроение праздничным. Референт мальтийского губернатора, лейтенант Манго Шивз обрисовал Уайтхоллу структуру недовольства - среди полицейских, студентов, чиновников, докеров. За этим недовольством стоял "Доктор" - организатор, инженер-строитель Э. Мицци. Который, как предположил Стенсил, является губернатору, генерал-майору Хантер-Блэру в кошмарных снах, но сам Стенсил видел в Мицци лишь политика, несколько старомодного энергичного макиавеллианца, которому удалось дотянуть до 19-го года. По поводу подобной устойчивости убеждений Стенсил испытывал лишь тоскливую гордость. Его добрый друг Порпентайн, двадцать лет тому в Египте - ведь он был таким же. Был вне той эпохи, когда имело значение не то, к какой стороне ты примкнул, но само пребывание в оппозиции, испытание добродетелей, крикет. Стенсил мог лишь пристроиться в хвост. Ладно, то наверняка был шок - его ощутил даже Стенсил. Десять миллионов погибших и как минимум вдвое больше раненых. Но мы, старые вояки, достигли той точки, -мысленно обращался он к Каррутерс-Пиллоу, - когда прошлых привычек уже не бросить. Когда мы со всей ответственностью можем заявить, что эта выдохшаяся лишь на днях бойня ничем по сути не отличается от франко-прусского конфликта, суданских войн или даже Крымской кампании. Возможно, в нашей работе необходим обман - скажем, для удобства. Но он благороднее этой противной слабости мечтаний - пастельных видений разоружения, Лиги, универсального закона. Десять миллионов погибших. Газ, Пассхенделе. Да, теперь бОльшая цифра, химические вещества, историческое значение. Но Боже правый, зато - не Безымянный Ужас, не чудо, заставшее мир врасплох. Мы видели все. Ничего нового, никаких нарушений законов природы, действуют те же знакомые принципы. Если война явилась для общества неожиданностью, то не сама война, а слепота общества - вот Великая Трагедия. Всю дорогу до Валетты - пока следовал на пароходе до Сиракуз, пока неделю отсиживался в прибрежной таверне в ожидании шебеки Мехемета, пока плыл по Средиземному морю, чью богатую историю и глубину он не мог ни почувствовать, ни проверить, ни даже позволить себе попытаться проверить, - старина Стенсил разглагольствовал на эти темы сам перед собой. Мехемет помогал. - Ты стар, - задумчиво произнес старый шкипер за непременным вечерним гашишем. - Я стар, мир стар, но мир постоянно меняется, мы же меняемся лишь до поры до времени. И перемены эти известны всем. Мир, как и мы, мсье Стенсил, начинает умирать с момента рождения. Вы играете в политику, и я не претендую на ее понимание. Но сдается мне, - он пожал плечами, - все эти шумные попытки изобрести политическое счастье - новые формы правительства, новые схемы расположения полей и заводов - разве не похожи они на моряка, которого я видел на траверсе Бизерте в 1324 году? - Стенсил усмехнулся. Периодические причитания Мехемета об отнятом у него мире. И мир этот - средневековые торговые пути. Он говорил, что провел свою шебеку сквозь разрыв в ткани времени, спасаясь среди Эгейских островов от тосканского корсара, который внезапно пропал из поля зрения. Но море было тем же самым, и до самого докования на Родосе Мехемет не подозревал о своем перемещении. С тех пор он покинул землю, чтобы обосноваться на Средиземном море, которое - хвала Аллаху - не изменится никогда. И, независимо от истинных причин своей ностальгии, он пользовался мусульманским календарем не только в разговоре, но и в судовом журнале, в бухгалтерских книгах, хотя на религию и, возможно, на родовое право он махнул рукой много лет назад. - Моряк в беседке, опущенной через планшир старой фелюги "Пери". Только что пронесся шторм, устремившийся к земле гигантской горой облаков, желтоватых из-за близости пустыни. Море там - цвета дамасских слив и такое тихое! Солнце садилось, тот закат не назвать красивым, просто воздух и гора штормовых облаков постепенно темнели. "Пери" была повреждена, мы поднялись на борт и окликнули хозяина. Никто не ответил. Лишь тот моряк, я так и не увидел его лица, один из тех феллахов, что, подобно ненасытному мужу, покинули землю и, ворча, проводят остаток жизни в море. Брак с ним - самый прочный в мире. На моряке была набедренная повязка, на голову наброшена тряпка от солнца, в то время уже почти скрывшегося. Мы окликнули его на всех известных нам диалектах, он ответил на тамашек: "Хозяин ушел, команда ушла, я остался и крашу судно." Действительно - он красил судно. Оно было повреждено, ватерлинии не видно, сильный крен. "Поднимайся к нам на борт, - сказали мы, - наступает ночь, и тебе не доплыть до берега." Он не отвечал, просто макал кисть в глиняный горшок и плавно водил ею по скрипящим бортам "Пери". В какой цвет он ее красил? Вроде в серый, но уже наступили сумерки. Эта фелюга больше не увидела солнца. В конце концов я приказал рулевому разворачиваться и ложиться на курс. Я смотрел на феллаха, пока совсем не стемнело, - его фигура уменьшалась, с каждой волной он дюйм за дюймом опускался в море, но не замедлял темпа движений кисти. Крестьянин - вывороченные корни торчат на поверхности - один, в море, ночью, красит тонущее судно. - Или я просто старею? - спросил Стенсил. - Возможно, прошло уже то время, когда я менялся вместе с миром. - Любое изменение ведет к смерти, - повторил Мехемет ободряюще. - В молодости ли, в старости - мы все время гнием. - Рулевой запел монотонное левантийское lanterloo. Звезды не показывались, на море стояла тишина. Стенсил отказался от предложенного гашиша, набил трубку дорогим английским табаком, закурил, выдохнул дым и начал: - Итак, что у нас получается? В молодости я верил в социальный прогресс, поскольку видел шансы для прогресса личного. Сейчас, когда мне шестьдесят, в конце жизненного пути, я не вижу для себя ничего, кроме тупика, и - ты прав - для общества тоже. Но предположим, Сидней Стенсил не менялся, предположим, мир между 1859 и 1919 годами подцепил некую болезнь, и никто не удосужился поставить диагноз - симптомы были выражены слишком слабо, сливались с историческими событиями, но вместе с тем неуклонно прогрессировали. Всякий раз, каждую последнюю войну люди

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования