Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Пинчон Томас. В. -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  -
воспринимают, как новую редкую болезнь, которая теперь излечена и побеждена навсегда. - Разве старость - болезнь? - спросил Мехемет. - Тело теряет активность, машины изнашиваются, планеты вихляют и идут на мертвую петлю, солнце и звезды оплывают и гаснут. Зачем говорить "болезнь"? Чтобы принизить старость и говорить о ней со спокойной душой? - Затем, что все мы красим борт какой-нибудь "Пери". Мы называем ее обществом. Новый слой краски, неужели ты не понимаешь? "Пери" не может менять цвет, подобно хамелеону. - Оспины не имеют никакого отношения к смерти. Новая кожа, новый слой краски. - Конечно, - сказал Стенсил, думая о чем-то другом, - конечно, любой из нас предпочел бы умереть от старости... Армагеддон унесся прочь, уцелевшие профессионалы не получили ни благословления, ни дара языков. Несмотря на все попытки прервать свою карьеру, костлявая старушка Земля и не думает спешить на тот свет; в конце концов она помрет от старости. Потом Мехемет рассказывал ему о Маре. - Твоя очередная женщина? - Ха! В самом деле. "Мара" по-мальтийски значит "женщина". - Так я и думал. - Если тебя интересует слово, это - дух, обреченный жить на Шагрит Меввийа. Населенная равнина - полуостров, на оконечности которого стоит Валетта, - ее удел. Она выхаживала потерпевшего кораблекрушение святого Павла, как Навсикая - Одиссея, она учила любви всех пришельцев от финикийцев до французов. Возможно, даже англичан, хотя после Наполеона эта легенда не пользуется былым уважением. По всем сведениям, она - абсолютно историческая фигура, как святая Агата, одна из второстепенных мальтийских святых. Великая Осада была позднее моей эпохи, но одна из легенд гласит, что когда-то Мара могла появиться в любой части острова и моря - вплоть до богатых рыбой отмелей у Лампедузы. С тех пор флотилии рыбачьих лодок всегда ложатся там в дрейф стручком рожкового дерева - это ее символ. В начале твоего 1565 года каперы Джиу и Ромегас захватили турецкий галеон главного евнуха императорского гарема. В отместку корсар Драгут схватил Мару в Лампедузе и повез ее в Константинополь. Когда корабль пересек невидимый круг с центром в Шагрит Меввийа и Лампедузой на окружности, она впала в странный транс, из которого ее не могли вывести ни ласки, ни пытки. В конце концов турки, потерявшие ростру в столкновении с сицилийской рагузой, привязали Мару к бушприту; так она и вступила в Константинополь - живой носовой фигурой. На подходе к городу - к желтому с серовато-коричневым под ясным небом городу - все услышали, как она пробудилась и закричала: "Лейл, хекк икун". Да будет ночь! Турки думали, она бредит. Или ослепла. Ее привели в сераль к султану. Надо сказать, она никогда не изображалась писаной красавицей. Ее можно увидеть в образе нескольких богинь. Маска - одна из отличительных черт. Но вот что любопытно: в росписи, на глиняной посуде, на фризах или в виде изваяния - не важно - она всегда высокая, стройная, маленькие груди, без живота. Мара не меняется вне зависимости от моды на женщин. Слегка выпуклый профиль, небольшие, широко посаженные глаза. Не из тех, на кого обернешься на улице. Но она учила любви. Ученикам - тем надлежало быть красивыми. Она понравилась султану. Возможно, специально постаралась. Так или иначе, к тому времени, когда Ла Валлетт перегородил железной цепью речку между Сенглеа и Св. Анджело, отравил коноплей с мышьяком источники на равнине Марса, ее сделали наложницей. Оказавшись в гареме, она продолжала свой бунт. Ей всегда приписывали умение колдовать. Может, к этому имел отношение стручок рожкового дерева - ее часто изображают с ним в руке. Как жезл или скипетр. Не исключено, что Мара это богиня плодородия - я не будоражу ваши англо-саксонские нервы? - хотя она божество необычное, гермафродитное. Довольно скоро - через пару недель - султан заметил некоторую холодность в своих ночных подругах, нежелание, бездарность. И перемену в евнухах. Чуть ли - как бы это сказать - не плохо скрываемое самодовольство. Но он ничего не смог выяснить, и потому, подобно большинству безрассудных мужчин, приказал пытать некоторых наложниц и евнухов. Все настаивали на своей невиновности и до самого конца испытывали искренний страх, пока не испускали дух, проткнутые железным прутом или со свернутой шеей. Несмотря на это, положение усугублялось. Соглядатаи сообщали, что застенчивые наложницы, которые прежде, потупив взор, по-женски семенили, стреноженные тонкой цепочкой, теперь улыбаются и флиртуют со всеми евнухами подряд, а евнухи - о ужас! - им отвечают. Оставшись одни, жены с яростными ласками набрасываются друг на друга, а иногда бесстыдно занимаются любовью на глазах потрясенных соглядатаев. В конце концов Его Ужасному Величеству, почти обезумевшему от ревности, пришло в голову вызвать чародейку Мару. Стоя перед ним в платье цвета крыльев тигровой бабочки, она со злой улыбкой смотрела на императорский подиум. Придворные были очарованы. - Женщина.., - начал Султан. Мара подняла руку. "Все это сделала я, - она стала перечислять, - научила твоих жен любить свои тела, открыла им роскошь женской любви, восстановила потенцию твоим евнухам, чтобы они могли доставить себе удовольствие друг с другом и с тремя сотнями умащенных тварей из твоего гарема. Потрясенный таким охотным признанием, оскорбленный в лучших мусульманских чувствах той эпидемией извращений, что выплеснула Мара в покой его домашней жизни, султан совершил ошибку, которая стала бы роковой в разговоре с любой женщиной, - он попробовал спорить. Саркастически, как слабоумной, он объяснил ей, почему евнухи не способны совершить половой акт. С улыбкой, не сходившей с ее лица, голосом, безмятежным как прежде, она ответила: "Я дала им все необходимое". Она говорила столь уверенно, что султан испытал атавистический ужас. О, наконец-то ему стало ясно: он привел в свой дом ведьму. Тем временем Мальту осадили турки под предводительством Драгута и пашей Пиали и Мустафы. В общих чертах вы знаете, что случилось. Они заняли Шагрит Меввийа, захватили форт Св. Эльма и пошли на приступ Нотабиле, Борго - сегодня это Витториоза, - и Сенглеа, где укрылся Ла Валлетт с рыцарями. Вот. Когда Св. Эльм пал, Мустафа (возможно, скорбя о Драгуте, убитом каменным ядром во время штурма) нанес леденящий кровь удар по боевому духу рыцарей. Он обезглавил их убитых собратьев, привязал трупы к доскам и пустил в Большую гавань. Представьте себе часовых, увидевших, как первые лучи рассвета коснулись товарищей по оружию, плывущих кверху брюхом в Гавани - флотилию смерти. Одна из самых таинственных загадок Осады - почему при численном перевесе турок над осажденными рыцарями, дни которых можно было счесть по пальцам одной руки, а Борго и вместе с ним вся Мальта уже почти попали в эту руку - руку Мустафы, - почему они внезапно отступили, подняли якоря и покинули остров? История говорит, что причиной тому стали слухи. Дон Гарсиа де Толедо, вице-король Сицилии, спешил на помощь с сорока восьмью галерами. Помпео Колонна и с ним тысяча двести человек, посланных папой освободить Ла Валлетта, в конце концов достигли Гоцо. Но турки получили донесение, будто в бухте Меллеха высадилось двадцатитысячное войско, и оно направляется к Нотабиле. Объявили общее отступление; повсюду на Шагрит Меввийа зазвонили церковные колокола, на улицы высыпали ликующие толпы. Турки побежали, погрузились на корабли, уплыли на юго-восток и больше не появлялись. История приписывает случившееся ошибкам разведки. Но вот какова правда: те слова произнесла Мустафе голова самого султана. Колдунья Мара погрузила его в гипнотический сон, отделила голову от тела и бросила ее в Дарданеллы, и некие таинственные силы - мало ли, какие в море бывают течения - понесли ее к Мальте. Есть песня, написанная позднее менестрелем Фальконьером. Ренессанс обошел его стороной, во время Осады он жил в арагонском Оберже, Каталонии и Наварре. Ты, наверное, слышал о поэтах, которые могут уверовать в любой модный культ, философию, в новые заморские суеверия. Этот уверовал, и, возможно, влюбился, в Мару. Даже отличился на бастионах Борго, разможжив головы четырем янычарам своей лютней - саблю ему дали потом. Понимаешь, она была его Госпожой. Мехемет начал читать стихотворение: Убегая от мистраля, от палящих солнца струй, Безмятежная в волнах, в изваянии небес Голова не замечает ни дождя, ни темной ночи, Мчась по морю звезд быстрее. В голове той лишь двенадцать Роковых словес, что Мара Нашептала. Мара, Мара! Ты одна - любовь моя... Далее идет обращение к Маре. Стенсил глубокомысленно кивнул, пытаясь вспомнить испанских современников поэта. - Очевидно, - закончил Мехемет, - голова вернулась в Константинополь к своему владельцу, а хитрая Мара тем временем, переодевшись каютным слугой, тайком проникла на дружественный галеот. Вернувшись, наконец, в Валетту она предстала перед Ла Валеттом, приветствуя его словами "Шалом алейкум". Шутка заключалась в том, что "шалом" по древне-еврейски означает мир, и одновременно является корнем греческого варианта имени Саломеи, обезглавившей Иоанна Крестителя. - Остерегайся Мары, - говорил старый моряк, - она - дух-хранитель Шагрит Меввийа; некто - тот, кто заведует такими делами, - обрек ее обитать на населенной равнине в наказание за учиненное в Константинополе. С тем же успехом можно надеть пояс целомудрия на неверную жену. Мара неугомонна. Она найдет, как выбраться из Валетты - города-женщины, названного в честь мужчины, - с полуострова, формой напоминающего mons Veneris - понимаешь? Это пояс целомудрия. Но супружеские обязанности можно выполнять по-разному, и она доказала это султану. Теперь, выйдя из такси и добежав под дождем до отеля, он действительно почувствовал спазмы. Не столько в чреслах - в Сиракузах ему представилось довольно случаев на время заглушить этот зуд, - сколько в худеньком подростке, в которого он всегда имел склонность превращаться. Немного позже, скрючившись в маленькой ванне, Стенсил запел. Это была мелодия его предвоенных "мюзикхолловских" дней, служившая, главным образом, успокоительным. Каждый вечер в "Собаку и Колокол" Юный Стенсил любил заходить. Он на стульях скакал, он песни орал Чтоб компанию повеселить. А женушка дома будет скучать, От боли сердечной стенать, Только завтра опять, без четверти пять В том же пабе он будет гулять. Но как-то майским вечером он говорит братве: "Гуляйте, парни, без меня, а я пошел к себе. Полно пить и орать, На столах танцевать, Гуд бай, гуд бай, ребята! (В лучшие времена здесь вступал хор младших сотрудников министерства:) Что случилось? Что сталось со Стенсилом? Что в душе у него? Расскажите. (А Стенсил отвечал:) Собирайся, народ, Я, несчастнейший скот, Вам скажу, что сейчас ухожу: (Припев:) Только что я стал папашей. Сын мой Герберт. Конечно же, Стенсил. Он так хорош, И так похож, И чтит отца, как должно! И пусть из-за пеленок я совсем уж сам не свой, Откуда же он взялся, здоровяк такой? Ведь я каждый вечер являлся домой Неизменно косой и бухой! Но он пухлый, как пышка, Смышленый, как мышка, Похожий на маму точь-в точь. Вот поэтому Стенсил не может Не вернуться домой в эту ночь. (Кто не верит - спросите молочника). Гуд бай, гуд бай, ребята! Выйдя из ванной, обсохнув и вновь облачившись в твидовый костюм, Стенсил стоял у окна и праздно смотрел в темноту. Наконец раздался стук в дверь. Должно быть, Майстраль. Быстро пробежал глазами по комнате, проверив - не осталось ли бумаг, другого компромата. Затем - к двери, впустить судосборщика, походившего, судя по описаниям, на чахлый дуб. За дверью стоял Майстраль - не агрессивный и не почтительный, а просто такой как есть - седеющие волосы, взъерошенные усы. Нервный тик в верхней губе заставлял тревожно трепетать застрявшие в них крошки пищи. - Он происходит из знатной семьи, - печально сознался однажды Мехемет. Стенсил попался на удочку, спросив - из какой. - Делла Торре, - ответил Мехемет. Delatore, доносчик. - Как рабочие доков? - спросил Стенсил. - Они нападут на "Кроникл." - (Конфликт возник во время забастовки 1917 года; газета опубликовала письмо, осуждавшее забастовку, но не предоставила слово противной стороне.) - Пару минут назад закончился митинг, - Майстраль кратко обрисовал ситуацию. Стенсил знал о причинах недовольства. Рабочие из Англии получали колониальное жалованье, а местные докеры - обычную зарплату. Большинство хотело эмигрировать, прослышав про восторженные сообщения Мальтийской трудовой бригады и других групп, работавших заграницей, о более высоких заработках за рубежом. Но прошел слух, будто правительство отказывает в выдаче паспортов, пытаясь удержать рабочих на случай, если они понадобятся в будущем. - Какова альтернатива эмиграции? - Майстраль ответил уклончиво: - Пока шла война, число рабочих в Доках утроилось. Сейчас, когда Перемирие заключено, их стали увольнять. За пределами Доков число рабочих мест ограничено. Всем не прокормиться. Стенсил хотел спросить: "Если вы им сочувствуете, то почему на них доносите?" Он пользовался осведомителями, как ремесленник - инструментами, и никогда не пытался понять их мотивы. Обычно, полагал он, ими движет личная обида или жажда мщения. Но ему доводилось видеть осведомителей, раздираемых противоречиями, - преданных той или иной программе и все же способствующих ее поражению. Пойдет ли Майстраль в первых рядах на штурм "Дэйли Молта Кроникл"? Стенсил хотел спросить, но ему это неподобало. Его это не касалось. Майстраль сообщил ему, все, что знал, и ушел, бесстрастный как и прежде. Стенсил закурил трубку, бросил взгляд на карту Валетты и уже через пять минут энергично шагал по Страда Реале вслед за Майстралем. Естественная предосторожность. Ведь действовали некоторые двойные стандарты - согласно принципу: "Если он работает на меня, то согласится работать и против". Майстраль свернул налево, и, выйдя из света фонарей главной улицы, стал спускаться по Страда Стретта. Здесь начинался Дурной квартал; Стенсил без особого любопытства огляделся. Все по-прежнему. Какое извращенное представление о городах складывается у человека его профессии! Если из документов этого века сохранятся лишь дневники агентов министерства, то можно себе представить, сколь любопытную картину воссоздадут историки. Массивные официальные здания с безликими фасадами, сеть улиц, с которых таинственным образом исчез простой люд. Стерильный административный мир, окруженный снаружи варварскими предместьями с извилистыми улочками, публичными домами, тавернами; освещены лишь рабочие углы проституток, подобные блесткам на старом, не к месту надетом бальном платье. "Если у сего мира вообще есть политическая мораль, - написал однажды Стенсил в дневнике, - то она заключается в том, что мы, совершая дела века, пользуемся вопиюще неверным двойственным видением. Правые-левые, теплица-улица. Правые могут жить и работать изолированно, в теплице прошлого, а левые тем времнем вершат свои дела на улицах, манипулируя бесчинствующей толпой. И способны жить не иначе как мечтами о будущем. А как же реальное настоящее - люди вне политики, некогда уважаемая золотая середина? Устарело; во всяком случае, они выпали из поля зрения. Западный край этой антитезы в недалеком будущем заполнится весьма, мягко выражаясь, враждебно настроенной чернью." Страда Стретта, Тесная улица. Этот проход, казалось, специально задумывался, чтобы его заполонили толпы народа. Почти так оно и вышло: вечером сюда стекались матросы с "Эгмонта" и кораблей поменьше, моряки с греческих, итальянских, северо-африканских торговых судов, а также статисты - чистильщики обуви, сутенеры, торговцы сувенирами, сластями и порнографическими открытками. Топологические деформации этой улицы создавали у прохожего впечатление, будто он проходит сквозь вереницу мюзик-холловских сцен, отделенных одна от другой новым поворотом или спуском, каждая со своими декорациями и труппой, но с неизменным низменным шоу. Старый "мастер канкана" Стенсил чуствовал себя здесь как дома. Но он с некоторым беспокойством стал замечать, что Майстраль все чаще пропадает в бурлящих впереди сине-белых волнах, и ускорил шаг, пробираясь сквозь плотнеющую толпу. Стенсил почувствовал, что слева кто-то маячит, то и дело попадая в его поля зрения. Высокий, в черном, слегка конусообразный. Он рискнул на мгновение повернуть голову. Человек, похожий на греческого попа или приходского священника, некоторое время шел с ним вровень. Что делает здесь слуга Божий? Возможно, выискивает души, дабы наставить их на путь истины; но их взгляды встретились, и Стенсил не заметил в его глазах милосердия. - Chaire, - пробормотал священник. - Chaire, Pаpa - сказал Стенсил уголком рта, и попытался обойти священника. Но тот задержал его рукой с перстнем. - Минутку Сидней, - произнес голос. - Иди сюда, выйдем из толпы. Голос был чертовски знаком. - Майстраль идет в "Джон Буль", - сказал поп. - Он никуда не денется. - Они прошли по аллее во дворик. В центре - небольшой бассейн, обрамленный темной бахромой нечистот. - Надо переодеться, presto, - божий человек снял скуфью и черную бороду. - Ты, Демивольт, стал терять класс на старости лет. Что это за доморощенная комедия? Что творится с Уайтхоллом? - У них все в порядке, - пропел Демивольт, неуклюже прыгая по дворику. - Знаешь, никак не ожидал тебя здесь встретить. - Где Моффит? - спросил Стенсил. - Если уж они решили вновь собрать флорентийскую команду: - Моффита схватили в Белграде. Думал, ты знашь. - Демивольт снял сутану и завернул в нее свои вещи. Под ней оказался английский твидовый костюм. Быстро причесавшись и подкрутив усы, он стал тем Демивольтом, которого Стенсил видел в 1899 году. Разве что прибавилось седых волос и морщин. - Бог знает, кого еще послали в Валетту, - весело сказал Демивольт, когда они вышли на улицу. - Подозреваю, что это очередной заскок - с министерством такое случается. Как морской курорт или воды. Модное Местечко каждый год меняет название. - Не смотри на меня так. О случившемся я могу лишь догадываться. Местные, как мы говорим, озабочены. Этот парень Фэринг - католический священник, наверно иезуит, - считает, что скоро здесь будет кровавая баня. - Да, я встречался с Фэрингом. Возможно, ему платят из того же кармана, что и нам, но виду он не подает. - Не думаю, не думаю, - рассеянно отозвался Стенсил, которому хотелось поболтать о старых временах. - Майстраль всегда садится перед входом, так что пойдем через дорогу. - Они сели в кафе "Финикия", Стенсил - спиной к улице. За барселонским пивом они вкратце поведали друг другу о событиях двух десятилетий - между делом Вейссу

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования