Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Фолкнер Уильям. Солдатская награда -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  -
ее внезапно охватила жалость. - Маргарет, неужели вы в пего влюблены? (Он знал: будь он женщиной - он непременно бы влюбился в него.) - Нет, конечно! Ни в кого я не влюблена. Знаете, ведь мой муж убит во Франции, - мягко сказала она. - О, Маргарет, - с искренней горечью сказал он, - если бы я только мог, я дал бы себя убить, дал бы себя ранить, как этот, там, разве вы не понимаете? - Понимаю, милый. - Она отставила поднос. - Поди сюда. Курсант Лоу встал, снова подошел к ней. - Убили бы или ранили, если бы повезло! - повторил он. Она притянула его к себе, и он понял, что ведет себя, как ребенок, что она этого от него и ждет, но иначе он не мог. Разочарование, отчаяние охватили его с новой силой. Он почувствовал щекой ее теплые колени и обнял их руками. - Мне так хотелось туда, - сознался он неожиданно для себя, - пусть бы мне и его шрам и все. - И умереть, как он скоро умрет? Но разве смерть не была для курсанта Лоу чем-то настоящим, величественным, печальным? Он видел открытую могилу и себя - в полной форме, в ремнях, с крыльями летчика на груди, с нашивкой за ранения... Чего еще требовать от судьбы? - Да, да! - сказал он. - Ведь ты тоже летал, правда? - сказала она, держа его голову на коленях. - И ты мог бы быть на его месте, но тебе просто повезло. А может быть, ты летал бы так хорошо, что тебя не подстрелили бы, как его. Ты об этом подумал? - Не знаю, наверно, я все-таки тоже попался бы на его месте. Нет, вы в него влюблены. - Клянусь, что нет. - Она подняла его голову, заглянула в глаза. - Я бы не стала скрывать. Разве ты мне не веришь? - Ее глаза глядели настойчиво, и он ей поверил. - Но если вы его не любите - значит, вы можете дождаться меня. Я скоро вырасту, буду работать, как черт, скоплю денег. - А что скажет твоя мама? - Черт, да не могу же я всю жизнь слушаться ее, как маленький. Мне уже девятнадцать, как вам, а если маме не понравится - пошла она к черту! - Лоу! - с упреком сказала она, не говоря ему, что ей уже двадцать четыре года. - Как можно! Нет, поезжай домой, расскажи все матери, передашь от меня записку, а потом напишешь мне, что она скажет. - Лучше я поеду с вами! - Что ты, дружок, какой же смысл? Мы отвезем его домой, он очень болен. Пойми, милый, мы ничего не можем сделать, пока не доставим его на место, а ты только будешь мешать. - Мешать? - повторил он с болью. - Ты должен понять. Нельзя нам ни о чем думать, пока мы не отвезем его домой. Неужели ты не понимаешь? - Но вы его не любите? - Клянусь, что нет. Теперь веришь? - А меня любите? Она снова притянула его голову к себе на колени. - Милый ты мой детеныш, - сказала она, - ничего я тебе не скажу... пока что. Пришлось принять и это. Они молча сидели, прижавшись друг к другу. - Как от вас хорошо пахнет, - сказал наконец курсант Лоу. - Поди сюда, поближе, - приказала она, и когда он придвинулся к ней, она взяла его голову обеими руками и крепко поцеловала. Он обнял ее, и она притянула его голову к себе на грудь. Потом погладила его волосы и сказала: - Так как же, поедешь домой? - А разве непременно надо? - спросил он. - Надо, - сказала она. - Сегодня же. Дай ей телеграмму сейчас. А я напишу ей записку. - О черт, да вы же знаете, что она ответит? - Конечно, знаю. У тебя нет ни братьев, ни сестер? - Нет, - удивился он. По ее движению он догадался, что ей хотелось высвободиться. Он сел. - Как вы угадали? - удивленно спросил он. - Просто угадала. Но ты поедешь? Правда? Обещай мне! - Ну, хорошо, поеду. Но я к вам вернусь. - Конечно, вернешься. Я буду ждать. Поцелуй меня. Она спокойно подняла к нему лицо, и он поцеловал ее, как она хотела: холодно, отчужденно. Она приложила ладони к его щекам. - Милый мой мальчик! - сказала она и поцеловала так, как всегда его целовала мать. - Слушайте, жених с невестой так не целуются! - обиделся он. - А как они целуются? - спросила она. Он обнял ее, чувствуя под рукой ее плечи, и прижался к ее губам заученным приемом. Она недолго терпела, потом оттолкнула его. - Неужели так целуются жених с невестой? - засмеялась она. - Нет, мне больше нравится вот так. - Она взяла его лицо ладонями и коротко, холодно коснулась губами его губ. - А теперь поклянись, что ты сейчас же телеграфируешь своей маме. - Но вы мне будете писать? - Непременно. Только поклянись, что ты сегодня же уедешь домой, что бы Гиллиген тебе ни говорил. - Клянусь, - сказал он, глядя на ее губы. - А можно вас еще раз поцеловать? - Когда поженимся! - сказала она, и он понял, что его гонят. Надеясь, веря, что она смотрит ему вслед, он вышел гордым шагом, не оглядываясь. В другой комнате сидели Гиллиген и этот офицер. Мэгон сказал: - Доброе утро, старина. Гиллиген посмотрел на воинственную осанку Лоу сдержанно-недоумевающим, насмешливым взглядом. - С победой, ас, что ли? - Иди к черту, - сказал Лоу. - Где бутылка? Сегодня еду домой! - Вот она. Пей до дна, генерал. Значит, домой? - повторил он. - И мы тоже. Верно, лейтенант? ГЛАВА ВТОРАЯ 1 Джонс, Януариус Джонс, не знавший, да и не интересовавшийся, от кого он рожден, названный Джонсом - в алфавитном порядке, Януарием - по совпадению календарной даты и биологического факта и ставший Януариусом по роковому совпадению его судьбы и насущной потребности - зарабатывать свой хлеб насущный, - этот Януариус Джонс, мешковатый, в грубошерстном сером костюме, преподаватель латинского языка в небольшом колледже, стоял, облокотясь на резную садовую ограду, раздвинув буйные заросли уже зазеленевшей жимолости в звездочках новорожденных цветов, и смотрел, как апрель хозяйничает на грядке гиацинтов. Роса лежала на траве, пчелы проникали в яблоневые цветы, а ласточки, словно струны, прочерчивали бледное ветреное небо. Опустив тяпку, на Джонса смотрел человек, и металлические пряжки его подтяжек весело сверкали. Священник сказал: - С добрым утром, молодой человек! Купол лысины приветливо сиял на фоне увитой плющом стены, за ней, в безукоризненной прелести, церковный шпиль с золотым крестом, казалось, кружил по молодым облакам. Януариус Джонс, плененный иллюзией медленного падения колокольни, пробормотал: - Смотрите, сэр, сейчас упадет! Солнце било прямо в его круглое молодое лицо. Садовник посмотрел на него с благосклонным любопытством. - Упадет? А-а, должно быть, вы видите самолет? - произнес он. - Мой сын был в авиации всю войну. - Он казался гигантом в черных брюках, старых башмаках. - Превосходный день для полетов, - сказал он, затеняя глаза ладонью. - Где вы его видите? - Нет, сэр, - сказал Джонс. - Самолета не видно, сэр. Я с непростительным легкомыслием говорил о шпиле вашей церкви. С детства обожаю стоять под церковным шпилем, следить, как проплывают облака. Полнейшая иллюзия падения. Вы когда-нибудь наблюдали это, сэр? - О да, безусловно, хотя было это - постойте! - так давно, что я и не припомню. Но человек в моем сане обычно склонен к забвению собственных переживаний, поглощенный заботой о спасении чужих душ... - ...которые не только не заслуживают спасения, но и не стремятся к нему, - договорил за него Джонс. Ректор остановил его укоризненным взглядом. Воробьи захлебывались от восторга в зарослях плюща, и старинный фасад ректорского дома, в рамке нарциссов и подстриженных кустов, был похож на сказку. "Наверно, тут есть дети", - подумал Джонс. Он сказал: - Смиренно прошу простить мою легкомысленную остроту, доктор. Смею вас уверить, что я... м-м... просто не удержался от соблазна, без всяческих намерений. - Понимаю, мой милый. Мой упрек был столь же мимолетен. Есть некоторые условности, которые нам пристало соблюдать в мире сем, и одна из них - уважение к сану, которым я, быть может и недостойно, облечен. И я считаю, что это особо касается нас, тех, кто... как бы это выразить... - ...тот, кто в жизни себе кормилом взял истинный разум, Тот обладает всегда богатством умеренной жизни: Дух безмятежен его, и живет он, довольствуясь малым. И ректор подхватил: Люди же вместо того устремились ко славе и власти, Думая этим себе благоденствие твердо упрочить И проводить свою жизнь при достатке, в спокойствии полном... {Лукреций. О природе вещей. - Перевод Ф. Петровского} - продекламировали они прерывистым дуэтом и, замолчав, посмотрели друг на друга с благодушным восхищением. - Но как же так! - воскликнул ректор. Он приветливо смотрел на Джонса. - "Неужто путника оставлю у ворот?" - Решетчатая дверца распахнулась, и выпачканная землей рука тяжело легла на плечо Джойса. - Входите, проверим вместе шпиль нашей церкви. Газон был чудесный. Мириады пчел трепеща перелетали с клевера на яблони, с яблонь на клевер, а над готическим телом церкви шпиль вздымался, как молитва, нетленная в бронзе, непорочная в мираже медленного падения средь неподвижных молодых облаков. - Мой единственный искренний прихожанин, - пробормотал священник. Солнечный свет золотистым пухом окружал его лысину, а лицо Януариуса Джонса походило на круглое зеркало, перед которым фавны и нимфы могли бы красоваться, когда мир был еще совсем юным. - Нет, я не так сказал. Не просто прихожанин... Именно через эту красоту человек может стать ближе к Богу. Но как мало людей в это верит! Как мало, как мало! - Он смотрел не мигая в залитое солнцем небо: в глубине глаз таилось горе, давно остывшее, притихшее. - Истинная правда, сэр. Но мы, в этом веке, считаем, что не стоит приближаться к тому, к кому можно приблизиться запросто, без посредства его слуги, все равно какого. Мы покупаем спасение души, как недвижимое имущество. Наш Бог, - продолжал Джонс, - не может быть сострадательным, он даже может не быть очень мудрым. Но он должен быть полон достоинства. Ректор поднял свою большую испачканную руку. - Нет, нет. Вы несправедливы к людям. Да разве найдешь справедливость у молодых, разве есть в них те скудные добродетели, какими мы тешим и нежим наши твердеющие артерии души? Только старикам нужны законы, нужны условности, чтобы впитать в себя, урвать для себя хоть немного красоты мира. Не будь законов - молодые ограбили бы нас, как когда-то грабили морские просторы. Ректор замолчал. Беглые тени молодой листвы походили на птичий щебет, обретший форму, а воробьи в плюще - на солнечные пятна, обретшие звук. Ректор снова заговорил: - Будь устройство мира в моей власти, я бы установил определенную границу, скажем, около тридцати лет, когда человек, достигший этого возраста, автоматически переводился бы в такое состояние, где его не мучили бы бесплодные воспоминания об искушениях, перед которыми он устоял, о красоте, не доставшейся ему в удел. Мне мыслится, что только зависть пробуждает в нас желание помешать молодым делать то, на что нам когда-то не хватило смелости и возможностей, а теперь не хватает сил. Джонс подумал, какие же искушения он преодолевал, и, вспомнив о женщинах, которых мог бы соблазнить, но не соблазнил, сказал: - И что же тогда? Что будет с теми, кто имел несчастье достичь тридцати лет? - В том состоянии природа ничем не будет смущать их - ни солнечным светом, ни воздухом, ни птицами на ветках; у них останутся только несущественные потребности: физический комфорт, еда, сон, размножение. "А чего еще надо? - подумал Джонс. - Вон какой у него шикарный дом. Можно отлично провести всю жизнь именно так - есть, спать, размножаться - и только". В этом Джонс был уверен. Хорошо бы, если б вот такой старик (или любой, кто смог бы представить себе жизнь, состоящей только из еды, сна и женщин) распоряжался миром и чтоб ему, Джонсу, вечно был тридцать один год. Но ректор, очевидно, думал иначе. - А чем же они все занимались бы? - спросил Джонс, чтоб поддержать разговор, думая про себя: "Что же останется делать другим людям, если у них отнять еду, сон и совокупление?" - Половина будет производить всякие вещи, другие - чеканить золото и серебро, чтобы эти вещи покупать. Разумеется, и для монет и для вещей будут необходимы склады, и это займет еще какую-то часть людей. Остальным, естественно, придется пахать землю. - Но куда же, в конце концов, девать все вещи и деньги? Через какое-то время образуется один огромный музей и банк, переполненный бесполезными, никому не нужными вещами. А ведь это проклятие всей нашей цивилизации. Собственность... Ведь мы стали ее рабами, из-за нее нам приходится либо честно трудиться не менее восьми часов в день, либо делать что-нибудь незаконное, лишь бы можно было краситься и наряжаться по последней моде, накачиваться виски или накачивать бензин в машины. - Справедливо. Во всем этом было бы слишком неприятное сходство с миром, каков он есть сейчас. Но, само собой разумеется, я предусмотрел обе эти возможности. Монету можно будет снова переплавлять в слитки и чеканить потом заново, а вещи... - достопочтенный пастырь восторженными глазами посмотрел на Джонса, - вещи могли бы идти домохозяйкам на топливо, чтобы готовить пищу. "Старый дурень", - подумал Джонс и сказал: - Изумительно, чудесно! Вы мне пришлись по сердцу, доктор! Ректор приветливо посмотрел на Джонса. - Ах, милый мой, молодости ничто не приходится по сердцу, у молодых и сердца-то нет. - Как, доктор, это ведь похоже... нет, это просто граничит с оскорблением величества! Кажется, мы договорились взаимно уважать сан друг друга. Тени двигались за солнцем, тень от ветки легла на лоб ректора: Юпитер в лавровом венке. - Какой же у вас сан? - Но... - начал было Джонс. - У вас вместо рясы - еще пеленки, мой милый мальчик. Ну, простите, - сказал он, увидав лицо Джонса. Его рука увесисто и тяжело, как дубовая коряга, легла на плечо Джонса. - Скажите, какую добродетель вы почитаете наиболее достойной восхищения? Джонс опешил. - Искреннюю самоуверенность, - ответил он не сразу. Мощный смех ректора прогудел колокольным звоном в солнечной тишине, воробьи шарахнулись из кустов, как сшибленные листья. - Значит, мы снова друзья, так? Ну, вот что, я сделаю для вас исключение: я покажу вам мои цветы. Вы достаточно молоды, чтобы оценить их, не чувствуя себя обязанным высказывать ненужные похвалы. Сад стоило посмотреть. Вдоль дорожки, усыпанной гравием, шла аллея роз, уходя от солнца в тень двух огромных дубов. За дубами, в тени тополей, беспокойно и строго высились колонны греческой беседки, да и сами тополя в тонкой смутной зелени походили на горделивых и ветреных девушек с фриза. У изгороди уже распускались лилии, словно монахини в монастыре, и голубые гиацинты качали немыми колокольчиками, вспоминая Элладу. На решетчатой стене скоро загорятся медленным лиловым пламенем опрокинутые гроздья глицинии; идя вдоль этой стены, они подошли к одинокому розовому кусту. Огромные, узловатые от старости ветви, потемневшие и грубые, как бронзовый постамент, были увенчаны бледным, недолговечным золотом. Руки священника легли на ствол мягко и ласково. - Вот эта роза, - сказал он. - Она мне - и сын и дочь, супруга моего сердца и хлеб мой насущный: моя правая рука и левая. Сколько раз я стоял подле нее по ночам, весной, когда слишком рано были сняты покровы, и жег газеты, чтобы она не замерзла. Помню, однажды я был в соседнем городе, на конференции. Погода - уже был март - казалась чрезвычайно благоприятной, и я снял рогожу. Бутоны уже наливались. Ах, мой милый, ни один юноша не ждет с такой страстью прихода своей возлюбленной, как я жду первый цветок этой розы... Какой это язычник держал свой византийский кубок у изголовья и медленно стирал край поцелуями? Да, тут есть аналогия... Но о чем это я? Ах да. Словом, я необдуманно оставил куст без прикрытия и уехал. Погода стояла превосходная, до последнего дня, потом бюро погоды предупредило, что возможно похолодание. Ждали приезда епископа; я убедился, что не успею добраться домой поездом и вовремя вернуться. Тогда я нанял экипаж и поехал домой. Небо покрылось тучами, стало холодно. И вдруг, в трех милях от дома, подъехав к реке, мы увидали, что мост снесло. Наконец мы докричались: привлекли внимание человека в лодке, и он подплыл к нам. Я велел моему кучеру дождаться меня на берегу, переплыл реку в лодке, пришел домой, укрыл мой розовый куст, вернулся к реке и поспел на конференцию вовремя. И в ту же ночь... - ректор посмотрел на Януариуса Джонса и расплылся в широкой улыбке, - выпал снег. Толстый Джонс, разлегшись на ласковой траве и прикрыв глаза от солнца, набивал трубку. - Да, это теперь историческая роза. Она у вас, наверно, давно? Всегда привязываешься к таким давнишним знакомым. - Нет, Януариус Джонс не очень интересовался цветами. - Тут есть еще причина, более серьезная. В этом кусте заключена часть моей молодости, как вино заключено в амфоре. Разница одна: моя амфора каждый год расцветает заново. - А-а, - сказал Джонс, отчаявшись. - Значит, с ней связана какая-то история? - Да, мой милый, И довольно длинная. Но вам, наверное, так лежать неудобно? - Кому же бывает когда-нибудь вполне удобно? - Джонс сразу ринулся в образовавшуюся брешь: - Разве что во сне. Человек так устает от постоянного и неизбежного соприкосновения с землей, сидит ли он, лежит, или стоит, все равно это угнетает его, постоянно напоминая о бренности земной. Если бы человек, хоть один человек на свете, мог бы освободиться от силы земного притяжения, сосредоточить весь свой вес только на той точке, где он касается земли, - чего бы он только не сделал! Он стал бы Богом, господином жизни, и высокие боги дрогнули бы на своих тронах; он прогремел бы у врат бесконечности, как рыцарь в латах. А теперь его вечно гнетет мысль: как это земля, созданная из огня, воздуха и воды всемогущей волей, может быть такой дьявольски жесткой? - Да, это верно. Человек не может долго лежать в одном положении - мешает думать. Но я хотел рассказать про мою розу... - Взгляните на ястреба, - пылко прервал его Джонс, стараясь выиграть время, - его держит только воздух, а какое достоинство, какая целеустремленность! Что ему до того - выбрали ли Смита губернатором или нет? Что ему до того, что суверенные государства ежегодно посылают малоизвестных людей, про которых знают только то, что они не склонны к потливости, посылают их вмешиваться безнаказанно в дела других суверенных государств? - Но, милый мой, это пахнет анархизмом. - Анархизмом? Конечно! Рука Провидения и на ней мозоли от счета денег - вот что такое анархизм! - По крайней мере, вы признаете, что есть рука Провидения! - Разве? Не знаю! - Джонс надвинул шляпу на глаза, так, что видна была только торчащая трубка, и вытащил коробку спичек из кармана. Вынув спичку, он чиркнул о коробок. Спичка не загорелась, и он лениво отбросил ее в грядку фиалок. Потом попытался зажечь еще и еще одну. - Поверните коробок, - пробормотал ректор. Джонс п

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования