Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Фальков Борис. Горацио (Письма О.Д. Исаева) -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  -
ике, вынужден жениться на другой Изольде, Белорукой. Если это не очередная анаграмма. Кажется, Одре должен совершить неизбежную ошибку, а именно - признать импотенцию Тристана псевдооткрытием. Применив, однако, старые методы, Одре разоблачает не свою старую версию, а новосоставленную часть хроники: церковные записи и дневники жены Тристана. По очному свидетельству сыщика Тристан проживает со своей женой не как муж, а как брат. Имеются и соответствующие зарисовки. Гувернал и здесь находит сво„ объяснение документально подтвержд„нному разоблачению Одре. И заносит его в повествование, не имея возможности просто удалить с дощечки противопоказания. "Всемерная, исключительно концентрированная любовь Тристана к Изольде Белокурой", пишет он, "а не какая-то там выдуманная импотенция, вот причина несколько однобоких отношений его с Изольдой Белорукой". Ах, это подозрительно похожее на очередную анаграмму имя, этот поспешно появляющийся, взявшийся словно ниоткуда персонаж! Не старый ли он, преднамеренно неловко раздел„нный рыбьей костью хрониста надвое? Как бы то ни было, а это проверенное средство, при„м - анаграмма, разновидность эвфемизма - приносит, как всегда, успех. Пусть и частичный. По меньшей мере, такое объяснение Гора делает Тристана импотентом лишь отчасти, по вине сложившихся обстоятельств, которые от него не зависят, как не зависят они ни от кого другого. Как не зависят они и от самого автора "Тристана", хрониста, в сущности, от породившего его отца. То есть, делает Тристана импотентом не врожд„нным и окончательным, не на вечность, а лишь на короткую минутку, и стало быть - вовсе не импотентом. Рисунки же, приложенные Одре в доказательство действительности увиденного им, подтверждают, следовательно, лишь одно: что правдолюб-диссидент побывал и в этой спальне. Так искатель правды неизбежно меняется местами со своими гонителями, прибегая к методам, свойственным и его врагам. Это неопровержимо свидетельствует об изначальной взаимозаменяемости противников, власти и е„ диссидентов, о невозможности существования одного без другого. Что ж Вечножвачное Государство, со всеми его новыми старыми типами, как оно такое терпит? А никак: Бегемот себе жу„т дальше, толстея с возрастающим ускорением. Наконец, Одре достигает отпущенного ему Богом и хроникой предела: он прида„т своей партии организацию, неотличимую от организации государства. Точнее, не своей партии - а партии себя. Вообще-то регистрирует е„ он под названием "Партия правды и свободы", но поскольку партия сразу же запрещается правительством, и не разваливается, а руководитель е„ оста„тся на сво„м месте - руководит по-прежнему, то становится ясно: не в регистрации дело, а в том, что под "правдой и свободой" Одре непоколебимо понимает самого себя. Совсем не замечая того, что правда и свобода противоречат друг другу. Единственно себя, но себя не вполне единого, а раздвоенного, а то и растроенного. Пресуществл„нного в два, а то и в три лица: правды, свободы, и дочери е„ - необходимости. А повествование, стало быть, вступает в фазу терроризма утроенного, соответственно тр„м лицам руководителя террора: сверху, снизу и сбоку. Противоречие, заложенное в основу программы партии Одре, эта быстро тикающая бомба должна неизбежно взорваться и разнести организацию на части, чего по определению не может с нею сделать идентичная ей другая организация - Вечножвачный Бегемот. Это ясно всякому. Кроме Одре: тот не замечает уже ничего, ему вообще не до дискредитировавшего себя метода наблюдения, ему едва хватает времени действовать. У него этого времени всего-то - вечнопроносящийся в одно мгновение сквозь него миг. И это к счастью, ведь он подталкивает своими действиями не что-нибудь там незначительное, а саму фабулу хроники. И она беспрепятственно бежит впер„д, к своему собственному концу. В заключение о самом настойчивом, неустанно воспроизводимом деянии Одре. О допросе всех встречающихся на табличках хроники, и за их границами, женщин на предмет рецепта любовного напитка. Следователь надеется составить подлинно действенный рецепт из ингредиентов, уже бытующих повсеместно, но без заметного пока успеха. Напомним, что любовный напиток - лишь эвфемизм, скрывающий напиток бессмертия. Это нами строго установлено. Поэтому заметить отсутствие успеха при применении традиционных ингредиентов легко: смерть буквально косит людей на обоих берегах канала. Отсутствием успеха объясняется и то, что Одре получает целый воз желаемого, ведь никто не держит ничего в тайне, ни на что не бер„т патент. Тут и различные индийские пряности, завезенные африканцами, масла, испражнения животных, выделения половых органов, настойки на крови и слюне... Все они, по словам поставщиков, способствуют выделению спермы клиента в течении удлин„нного, и даже бесконечного времени, или, если хотите, спермы жертвы. Но Одре знает, о ч„м ид„т речь. Что скрывается и под эвфемизмом "бесконечное выделение спермы". Его не провед„шь. Он знает, что в этом троичном определении должно акцентировать, выделять курсивом или кавычками не слово "сперма", и ещ„ менее того "выделение", ведь эти ложные акценты - ман„вр неутомимых врагов, а слово "бесконечное". Он знает, что речь ид„т об истоках жизни, об уничтожении служанки смерти - времени, о вечности, не имеющей границ, о бессмертии. Но найденные Одре ингредиенты и в самом деле не действуют, как показали поставленные им эксперименты. Ему следовало бы сделать вывод, что враги тут не прич„м, что дело вообще не в ингредиентах, и вообще не в напитке - а в том, что во время его при„ма под рукой должна быть женщина, которую собираются полюбить, не какая-нибудь иная. Что пить должно одновременно с ней, в один и тот же миг. Что закрепл„нный успехом после при„ма напитка рефлекс повторится, уже без всякого напитка, впоследствии, как это происходит при заболевании алкоголизмом или наоборот, при лечении от него. И тогда можно будет назвать свою любовь чувством крепким и постоянным, как тот же алкоголизм, любовью верной. Ибо половой акт, как выяснится, происходит не между низменными и изменчивыми, уязвимыми и нестойкими частями тел партн„ров, а в частях возвышенных, неизменных, стойких, ничем не уязвимых и не прошибаемых: в их головах. Одре же делает иной вывод из своих экспериментов, а именно - что все ингредиенты фальшивы и подсунуты ему врагами для его унижения. И что верных ингредиентов он пока попросту не наш„л, но обязательно ещ„ найд„т. Так мания величия неизбежно порождает манию преследования, если они не суть одно и то же, так величайшее в этом мире оказывается неизмеримо малым. Так в борьбе за правду теряется возможность постичь истину. Так уготавливается себе самому конец, который предназначался противнику. Иначе говоря, Одре предстоит неизбежно умереть. Но об этом - в следующей части. И это к счастью, ибо жизнь становится для Одре тяж„лой болезнью, сродни шизофрении, с е„ растроенным осознанием действительности. Что же это такое, совсем не различать, где сами события, а где их простое изложение на табличке! Так запутать порядок табличек, что уже не различать их номеров, и располагать их в обратном порядке! А одну из табличек считать сразу тремя, а то и, не находя для другой соответствующего номера, вообще не ставить его на ней! А вот эту актуальную табличку, хоть и номерованную, так растянуть, что записанное на ней никак не могло бы на ней поместиться, для этого потребовалась бы тр„хметровая доска, и эту табличку - даже не пытаться разделить хотя бы на три! Не свидетельства ли вс„ это слишком далеко зашедшего расстройства... Но Одре не одинок в своей болезни, вся Европа ею болеет, однако, не теряет надежд. Она стремится преодолеть болезнь при помощи прогресса. А также других веселящих напитков. Например, преодолеть рассло„нность слепого сознания - его же слепотой. Разрозненные части повествования - действием, то есть, вещью противоположной повествованию, и даже противопоставленной ему. И сделать вс„ это любой ценой, даже ценой смерти. Что же это такое: жизнь - болезнь, а смерть - от не„ исцеление! Ещ„ раз, ещ„ три раза: ужас... И увечья, увечья, вопиющие увечья, эти бесконечные ступеньки к смерти, к окончательному исцелению. Фоном хронике служит, как и всегда, народ. Не определяется, впрочем, что оно означает, это слово. Народ по преимуществу - кельтский. Его не волнуют все описываемые проблемы. Это ещ„ одно, пусть и косвенное, но поистине неопровержимое доказательство кельтского происхождения столь же равнодушного к этим проблемам проходимца Тристана. Здесь заканчивается второй том. Опять-таки, вс„ действие происходит в хорошо нам знакомой обжорке. ТАБЛИЧКА ТРЕТЬЯ. Между тем фабула быстро движется к развязке, а хроника к концу. И это не может не вызывать в участниках действия некоего беспокойства. Их инстинкт самосохранения, столь слабо заявлявший о себе прежде, просыпается и начинает влиять на ход событий. Это сразу же проявляется в не предусмотренных автором инициативах героев и, как следствие борьбы хрониста с этими инициативами, в незапланированном, непомерном разветвлении фабулы. Линии, раньше стремившиеся к соединению и синтезу, вдруг начинают самовольно распадаться, теряют между собой связи. Недомолвки, ошибки, синтаксические нелепости, анахронизмы занимают на табличках вс„ больше места. Борьба хрониста против такого самовольства приводит лишь к тому, что в хронике появляются лишние, взявшиеся буквально ниоткуда персонажи. А персонажи задуманные и ведомые автором оттуда исчезают - в то же никуда. И никто не в силах этому помешать. В таких неуправляемых обстоятельствах и автору трудно найти способ оставаться самим собой, то есть, руководителем обстоятельств, а хронисту - их хладнокровным наблюдателем, свидетелем. Что там - трудно, попросту невозможно. Вот ведь уже и Гувернал распадается на автора и хрониста, как это видно из последних его фраз. Поэтому его решение, вернее, их обоюдное решение - автора и хрониста, вычистить из хроники силой, убрать из не„ вс„, что не подчиняется их намерениям, попросту убить лишние души представляется не только допустимым, но и единственно доступным. Однако, чем больше он убивает, чем больше пустого пространства возникает на табличках и вокруг Гувернала, тем более обнаруживается то, что ему до сих пор удавалось как-то скрывать, а именно: он сам в роли героя своей же хроники. И его личные, до сих пор тщательно скрываемые, интересы в развитии событий. В свою очередь, это вызывает беспокойство и у читателя хроники, нет, не просто беспокойство, а панику. У паники - веские причины: не распространяется ли власть над телами и душами персонажей, эта безграничная власть хрониста, также на тела и души читателей?! Вот ещ„ вопрос. И подозрения в адрес Гувернала ещ„ усиливаются. Итак, и хрониста поражает болезнь, свирепствовавшая до сих пор лишь на деревянных страницах его хроники. Ему уже невозможно отстоять сво„ Я в прежнем его виде. Его Я, столь напоминающее теперь - Они, лиш„нное оболочки, придававшей форму его душе, прорвалось сквозь пробитую болезнью дыру в иммунной системе, защищавшей его от всего внешнего, защищавшей от Оно авторское Я, и, лиш„нное границ, Я смешивается с Оно вне границ пробитой оболочки. Сквозь дыру в оболочке бесформенной теперь души сквозит и столь тщательно скрываемая авторская тайна. Хронист теряет необходимое при такой работе равнодушие к происходящему. Его личная заинтересованность вс„ назойливей себя проявляет, и нагло показывает себя всем посторонним. В свою очередь, Оно врывается через дыру в иммунитете в нутро автора, потому что вместе с разбавлением концентрации его Я чуждыми формами жизни - в н„м образуется разрежение, начинает падать внутреннее давление его души. Дыра, расширяясь, темнеет, становится совсем ч„рной, автор замыкается в себе, защищаясь от нашествия снаружи, обрастает жиром, тяжестью... И вот уже никакое излучение не может вырваться из автора наружу, даже слова, его профессия, с трудом выползают из его глотки, из-под его пера. Пытаясь защитить свои остатки, душа сворачивается в кокон, в шарик, прячется в глубины авторского организма, в лабиринты его темнейших уголков... Есть надежда, что никто не сможет найти е„ там, ухватить и сделать с ней нехорошее. Есть надежда, что, пусть и в таком увечном виде, она сможет выжить. Но, поскольку врывающийся снаружи поток не остановим уже никем, а количество вмещаемого нутром автора из-за этого снова раст„т и начинается обратный цикл - процесс в иную сторону, то сворачиваемая в кокон душа начинает снова опасно уплотняться. Разредившаяся было душа снова стремится к максимально возможной для не„ плотности, к плотности, так сказать - телесной, к плотности, скажем, железа. Или, лучше: жел„з. В железах, этих овальных комочках, ей чудится образ безопасного убежища, приюта, родного дома. Но так как стремление уплотниться также не может быть никем остановлено, вожжи потеряны всеми: автором хроники, е„ участниками, и другими элементами е„ ткани, то это уплотнение, в сущности, есть уплотнение бесконечное. Стремящиеся к бесконечной плотности, а значит - к бесконечному же уменьшению, ткани на деле бесконечно разбухают, ибо по их собственному ощущению - им становится вс„ тесней и тесней жить. И этот парадокс неизбежно привед„т их всех только к одному: к разбуханию мгновенному, то есть - к взрыву. Как, однако, избежать взрыва, то есть, конца, то есть, скажем прямо, - смерти? Хронист хочет жить, и жить вечно. Иначе, зачем бы столько времени он посвящал поискам весьма сомнительного рецепта бессмертия, в котором главный ингредиент - ещ„ более сомнительная в сво„м постоянстве, даже если считать импотенцию не вполне доказанной угрозой ему, любовь. Не должно ли скорейшим образом умереть вс„, что не принадлежит лично Я хрониста, вс„ мешающее ему жить, все теснящие его другие, чтобы не умер он сам? Это - мысль. Вообще, трагический опыт, складывающийся по мере продвижения повествования впер„д, заставляет автора впервые серь„зно задуматься над спасением, нет, не души, уже поздно, - а над спасением хотя бы его творения, хроники. Прекратить, остановить развитие, повернуть назад, вернуться к началу, к отправной точке! Свернуть нити повествования в эту начальную, ещ„ т„мную в сво„м значении, точку, свернуть всю паутину в первоначальный клубок! Клубок, кокон, крохотка-жел„зка, шарик хроники, который можно закатить в т„мный угол, вот в ч„м заключены теперь все надежды авторской души на собственное бессмертие. Вылепить форму повествованию, как можно скорее заключить его в простейший кокон, вот на ч„м строятся теперь все планы хрониста. Его спас„т только форма, замкнутая на себе со всех сторон, гладчайшая, простейшая и прочнейшая, безопаснейшая, короче говоря: шар, в который можно спрятаться - и спокойно уснуть. И, наконец, забыть обо вс„м. С сумрачным сердцем хронист приступает к исполнению замышленного. На землю вокруг него также опускаются сумерки. Это можно понять, и он - понимает это... "Я думал, что в поисках реального бессмертия интерпретирую жизнь и смерть, суть и субстанцию, если угодно - желток и белок яйца," записывает он. "А горькая правда заключается в том, что я просто описываю его примитивнейшую форму, эту жалкую скорлупку. И даже не описываю, а разламываю е„ на кусочки, чтобы потом сложить. Во что же сложить, в нечто новое? Увы, в то же самое, что я только что на кусочки разбил. Смехотворное занятие..." Записывая это, Гувернал становится ещ„ более сумрачным. Сумерки продолжают опускаться и на землю вокруг него. Замышленное, первое пресуществление которого - воплощение в низвергаемый собственной тяжестью с небес сумрак, начинает реализовываться. Умирает рыцарь-диссидент Одре. Прямо о причинах его смерти хроника не сообщает, но косвенно - да: по-видимому, он таки наш„л свою правду, коснулся е„, глянул на этого ужасного дракона. А тот, очевидно, плюнул ему в лицо, по своему обыкновению... И потому рыцаря, распухшего подобно бочке, закапывают в землю. Как собаку. Ибо - что с ним оста„тся ещ„ делать? Можно ли найти ему другое применение? Оставим это, сейчас не до вопросов типа "быть или не быть". То занятие - для комнаты отдыха от событий дня, стало быть, следует приберечь те вопросы, поиски ответов на которые скрашивают одинокому человеку длинные ночные часы бессонницы, для спальни. У нас эта ночь пока ещ„ не наступила. А другая уже прошла. Одна ночь позади, другая впереди, но уже нависла над нами, как угрожающий меч. И следует поспешить, если мы хотим успеть между обеими ночами покончить с нашим делом. Покончить с ним уже или ещ„ сегодня. Если не успеть, завтра будет трудно возобновить его, это всегда трудно, вернуться к поднадоевшему делу. А к вопросам, напротив, вернуться очень легко. Особенно к такому мелкому, как рыцарь Одре. Итак, преисполненное любви и переполненное любовным напитком, с грохотом взрывается одно верное сердце - Изольды Белокурой, и медленно увядает опустевшее другое - Изольды Белорукой. Сердце абсолютно пустое, ибо его покидает даже печаль. Сумерки продолжают падать на увядающие повсюду весенние цветы в полях, едва успевшие родиться. Ибо - что им всем ещ„ оста„тся делать, какое им найти ещ„ применение? Медленное, слишком медленное увядание мира терзает хрониста, его терпение иссякает. И он пускает в дело тайфун в Море Бриттов, мор в самой Британии, чуму на обоих берегах канала и менее известные средства, завезенные из Китая. В том числе и те, китайское происхождение которых сомнительно, ибо существование самого Китая под сомнением. Тем не менее, вместе взятое, это да„т результаты: смерть выкашивает пятую часть населения тр„х частей света. Король Марк, после некоторых колебаний хронист вс„ же не отнимает у него родственных привилегий, переселяется в царство короля Артура. Колебания позволяют Марку съездить поначалу туда в гости, осмотреться, вернуться за другими желающими, - именно тут хронист усматривает свою выгоду, - и только после этого переселиться на тот свет навсегда. Несмотря на то, что царство Артура не от мира сего, и вообще не царство, а рай для рыцарей, и только для рыцарей, потому и обладающий столь убогой обстановкой - из мебели только круглый стол, Марку позволено оттуда ненадолго вернуться. Хронист, из понятной скромности скрывающий происхождение санкции на это, вс„-таки подч„ркивает реальность путешествия туда-сюда. А почему? Не покушается ли он, таким образом, на святое, на духовность царства Артура? Не намекает ли он, короче говоря, на земное, более того, во всех учебниках географии описанное местоположение царства? Не покушается ли он на сам миф о рае, находя способ получить вечное блаженство уже здесь, на земле, для себя? Может быть... Сам факт покушения неопровержим, и средство покушения - самое унизительное для человеческого рая. Это средство - существо, пародирующее человека, его кривое зеркало, до тошноты сходное с ним, недостойное рядом с ним находиться, короче: это грязное животное из рода приматов, предмет нелегального э

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования