Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Фальков Борис. Горацио (Письма О.Д. Исаева) -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  -
читать - его незрелость, это неловкая подмена слов, эвфемизм, которым хронист скрывает подлинную суть события. Что это за суть? Задним числом несколько проясняется и происхождение имени "Тристан", от французского слова "грусть". Нет, не имя, скорее - кличка. Вернее, становятся понятными причины всегда грустного выражения тристанова лица. Всегда, если не считать тех эпизодов, где оно распухает, как бочка. Тогда, конечно, ни о каком выражении говорить не приходится. Увы, это происходит довольно часто. Но таково время. Что за причины для столь постоянной грусти у столь "юного" героя? Пойманный за язык на неловкой лжи, надо ещ„ разобраться - не преднамерена ли эта неловкость автора, хронист вторично провоцирует подозрения в свой адрес. Между тем, ему-то отлично известно, что Тристан страдает врожд„нной импотенцией. Вот именно! Ему это известно отлично, а герой этот - его собственный. Вину за столь некрасящий героя факт хронист пытается переложить на других, например, он даже созда„т теорию происхождения импотенции, называя е„ массовой бедой, "Божиим бичом времени". Он приписывает вину возникновению и процессу строительства государства нового типа. "Таковы издержки совершенствования общественных структур", пишет он, "и приходиться мириться с массовыми появлениями изъянов личности." Не говоря уже о смешном парадоксе, заключ„нном в последней фразе, но именно создаваемый Гором герой не должен иметь изъянов, в противном случае - куда же тогда денется идеальный образ рыцаря? Только представить себе: то этот идеальный образ рыцаря - труп, а нет - так импотент! Как же из такого материала создавать Бегемота демократической республики? Таким образом, эвфемизм, ложь автора хроники становится неизбежной. Но и хронист - человек, и совесть его так же никогда не спит, и так же жадно грыз„т хозяина, как если бы он был распоследним участником своей хроники или читателем, а не автором е„. Как примирить совесть с необходимой ложью? Способ, найденный Гором, в свою очередь достоин удивления, что там, восхищения... "Факт извержения семени Тристаном удивителен!", говорит он, и ТЕМ ОГРАНИЧИВАЕТСЯ. Виртуозность решения Гором проблемы заслуживает, если не аплодисментов Шведского и Норвежского парламентов, где виртуозность не в большом поч„те, то нашего уважения. Подозрения на этот сч„т появляются не только у читателя хроники, но и у сыщика Одре. Очень уж заметна фальшь касающегося этой темы хрониста, как бы - преднамеренно заметна. Расследование Одре неизбежно приводит его к вопросу: а что же это за любовный напиток, из чего он состоит? Если узнать это, то разоблачить ввергнувших его в опалу проходимцев будет совсем просто. Но по пути к рецепту можно найти и множество других, пусть и менее неопровержимых, но зато более доступных доказательств. Здесь нужно отметить, что наводит сыщика на первое подозрение вовсе не диалог Тристана и Изольды, и даже не эвфемистичность "юности" героя. Его подозрения возникают гораздо раньше, при изучении версии смерти Гамлета, предложенной Гором давно, ещ„ на табличке номер 8. Да, Гамлет уже давно не появляется на деревянных страницах хроники, и уже, собственно, забыт всеми участниками е„ и читателями. Но Одре хорошо помнит "сколотый гвозд„м с ножнами меч", вызвавший в сво„ время дискуссию. Тщательные размышления приводят сыщика к единственно верному пониманию этого символа: аттрибуты и роль шута тут не при ч„м. Ибо - к чему? Нет, не вынимающийся из ножен меч - не плод сознательного воображения хрониста, а плод, вернее, шутка его подсознания, разоблачающего сознательную попытку хрониста скрыть, обойти или замазать разрушающий его намерения факт. Именно этот парадокс привлекает особое внимание Одре и требует от него особенно тщательных размышлений. Ведь нам„к подсознания тонок, тоньше даже, чем найденный Гором позднее сознательный способ решения проблемы, необычайно виртуозный, как это уже признано. Чем более способы, при„мы и прочие отмычки виртуозны, тем они действенней. А стало быть, увы, распознаваемей. Почему же они тогда требуют особо тщательных размышлений? Это ещ„ один из требующих особого к себе отношения парадоксов. Таким образом, совершенно разные отправные точки расследований автора и действующего лица хроники, разные пути к истине Гора и Одре, приводят их к одинаковым результатам. А вот это противоречие - и в САМОМ ДЕЛЕ УДИВИТЕЛЬНО. И если сюда прибавить следователя-читателя, также разделяющего с заинтересованными лицами и результаты, и удивление, то от такой гремучей смеси и впрямь можно взорваться. От взрыва хронику спасает, видимо, то, что цели Одре и Гора по-прежнему различны, они не смешиваются друг с другом, хотя результаты действий рыцаря и писца - одинаковы. Да, для Одре важней некая суть события, так сказать - его правда, чем беспрепятственное течение хроники или сам ход истории. Пусть найденная правда и остановит вс„ это, весь этот процесс. Пусть не останется камня на камне от итогов процесса - успехов прогресса, то есть, от возможности достижения, пресуществления идеала. Пусть не останется и самого идеала. Вс„ - пусть. Зато сыщик исполнит долг, спущенный ему свыше. Несомненно - свыше, или, по меньшей мере, сбоку: ведь он бы и рад уклониться от его исполнения, да не может, не в силах. Дело ид„т как бы само собой. Что же собирается делать он? Странным образом - то же, что делает и его враг-хронист: сыщик намеревается обнародовать, опубликовать результаты своего расследования. То есть, написать и издать свою собственную хронику текущих событий. Итак, Гор описывает Круг в рассуждениях об истине, от идеи Государства-Бегемота к ней же, попутно выясняя не только географическое значение Круга Земного, но и значение его как Круговорота Жизни, что влияет на представления автора рассуждений о форме вообще. А в частности - о форме хроники, претендующей на вечное значение, и, значит, о форме самой Вечности. И отныне он прида„т им обеим форму Круга или Шара. Итак, в поисках правды Одре пробегает свой Круг, от подозрения в адрес хрониста к нему же. И оба они сходятся в одном пункте: на рецепте любовного напитка. Поскольку речь ид„т о Бескрайнем Круге, запущенном вращаться этим напитком, то речь ид„т, конечно же, о вечности и бессмертии, не о любви же, в один актуальный миг проносящейся сквозь нас! А, значит, вскрывается ещ„ один эвфемизм, предназначенный скрывать - но наилучшим образом выявляющий существеннейший, если не считать таковым импотенцию, из изъянов вечной жизни: смерть. Предназначенный излечить жизнь от этого недостатка рецепт любовного напитка является, таким образом, рецептом бессмертия. В действенности рецепта нет сомнений ни у хрониста, ни у разрушителя хроники: ведь выпив его, Тристан и Изольда действительно становятся достоянием вечности. Все труды Гора и Одре имеют целью раздобыть этот рецепт и для себя. Но, и в этом заключается различие между ними, между подлинным словом и настоящим делом, в поисках рецепта сыщик написанием хроники не ограничится. К своему слову он обязательно приложит и сво„ дело. Он не ограничится историческими реминисценциями, фиксацией ещ„ не проделанного, прогнозами и патентом на промышленное изготовление напитка, когда добудет рецепт. Он обязательно построит и фабрику. И станет е„ управляющим, не только номинальным хозяином. И в конце концов расширит производство, разорив всех конкурентов, производящих другие напитки, в том числе - и производителей кока-колы. Здесь и напрашивается вопрос: а кто же, в таком случае, из них - Одре или Гор - действительно человек новый, соответствующий новому типу общественных отношений и новейшему типу государства, которому хронист присваивает столь возвышенное имя Вечножвачный Бегемот? Оставим это. Не наше это дело. Верн„мся к расследованию Одре. Мы знаем, что уда„тся взошедшему в зенит карьеры Гуверналу. Но что уда„тся рыцарю, находящемуся в опале? Поначалу его работа вынужденно теоретична, ведь средств на дорогостоящие эксперименты ему взять уже негде, он потерял свой высокий пост при дворе короля Марка. А его складывающаяся партия диссидентов... О ней в смысле средств и инвестиций пока и упоминать не стоит. В ходе изысканий Одре делает, тем не менее, фундаментальные открытия. Например, устанавливает подлинное происхождение человека, называющего себя Тристаном. И этим попутно доказывает, что подлинно фундаментальные открытия не требуют материальных инвестиций, действительно необходимы лишь нематериальные. Потому-то фундаментальные открытия столь редки. Выясняется, что французская почва недостаточно тверда, чтобы на ней образовалось, согласно постоянным утверждениям хроники - от слова "грустный", и произросло это имя. То есть, выясняется, что к этому времени французский язык попросту ещ„ не существует. Имя же "Тристан" является этимологическим мошенничеством, подправленным кельтским "Друстан". А, значит, так называемый датский принц - вовсе не датчанин, не сакс, и тем более не норвежец, и не только к королевским домам этих народов, но и к их плебсу никакого отношения не имеет, будучи, что прямо вытекает из его настоящего имени, сыном друида, потомком кельтского сельского попа. К тому же - друида-расстриги, отставленного от службы, судя по умственному состоянию его потомка, за жестокое пьянство, ибо прибавка "стан" или "тан" на кельтских наречиях означает "презренный", "изгой". То же происходит и с именем второго проходимца, Гувернала, который выводит сво„ имя от французского "воспитатель". А приводит к французскому же - "губернатор". Что опять-таки наталкивает читателя хроники на новые подозрения в его адрес. Одре в сво„м расследовании устанавливает подлинное имя и хрониста: Горвенал. Разбираться теперь в происхождении этого ультраварварского созвучия опальный рыцарь предоставляет кому угодно. Любому ничтожеству, которое может заинтересоваться другим ничтожеством, равным себе или ещ„ более ничтожным. Любому читателю этой во вс„м поддельной чепухи. Во вс„м! Но это значит, что обвинение в поддельности касается и самого Одре. Тем более, что предъявленные им королю Марку разоблачения проходимцев и на этот раз не имеют успеха. Если не считать успехом разжалование из рыцарей в простолюдины и ссылку в отдал„нную деревню, куда по приказу короля его отвозят четверо нуворишей, то есть, четверо новопроизвед„нных дворян. Деревенский пейзаж, леса и болота, бесконтрольная отдал„нность от столицы, и вот уже недавний диссидент становится, собственно, партизаном. Бывший рыцарь чувствует настоящее головокружение от таких успехов, предсказать которые, впрочем, можно было без труда. Надо бы так же без труда забыть теперь о расследовании и мирно дожить свой срок на выселках, сколачивая потихоньку партизанский отряд и выводя из строя государственные дороги. Но как исследователь вынужденно честный, то есть опальный, Одре не может остановить набравшее ход следствие по своей воле. Он поступает противоположным образом, вводит в число объектов следствия себя самого, и потому на него также обрушивается удар Бича Божиего, распростран„ннейшая болезнь времени: расслоение сознания. Таким образом, обнаруживается существеннейший из изъянов сыщика, дырка в его упорном противостоянии всему новому и старому, зияющая пробоина в его иммунитете к тому, что не является его собственным Я. То есть, Одре настигает и ужаснейшая из болезней, вырвавшихся в обновляющийся мир из поистине бездонного ящика Пандоры: роковая слабость души в е„ противостоянии агрессии наружного воздействия, е„ иммунный дефицит. Через пробоину в иммунитете в душу исследователя врывается то, что до сих пор воспринималось им как ПРЕДМЕТ расследования, как не я, как они. Строгая картина мира, этот результат, впрочем, самой обычной диплопии, косоглазия - Я И ОНО, становится немыслимо хаотичной. И Одре, потеряв возможность выводить следствия из причин, обращается к тому одному, что ещ„ оста„тся доступным какому-то расследованию, ибо только этого одного не коснулся и не может коснуться хаос, ураган разложения: к актуальному, в один миг проносящемуся сквозь сыщика цельному мигу, по определению не заключающему в себе ни следствий, ни причин. Миг этот искать долго не приходится, это брачная ночь Марка и Изольды Белокурой. В ту ночь, как известно, служанка Изольды Бранжьена заменила на брачном одре свою госпожу, ибо даже после поездки на Корабле Любви оставалась невинной, как бы это ни было невероятно. Изольда, опять же известно, напротив: уже не являлась... как бы это избежать повторения слова... барышней. Король не заметил подмены. И брачный союз, которому угрожала опасность не состояться вовсе, стал ото дня ко дню, то есть - от ночи к ночи укрепляться. Именно в эту первобрачную ночь Одре совершает свою первую партизанскую вылазку: тайно проникает в спальню короля, прячется за портьерой и внимательно наблюдает за всем происходящим. Но, опять же удивительным образом, тоже никакой подмены не обнаруживает. Так, во всяком случае, записано в хронике... И это, возможно, чистая правда. Ведь если бы Одре обнаружил подмену, то немедленно бы схватил преступницу, крикнул бы "огня, огня!", вызвал бы свидетелей и, наконец, выиграл бы свою затянувшуюся партию. Ведь ничего иного он и не желает. Между тем, как известно, опять это сакраментальное "известно", ничего такого не случилось. Почему? Где в этой сцене спрятана ловушка для участников? Разбер„мся. Одре стоит за портьерой и видит, что вс„ в порядке, кричать "огня, огня" нет причин. Король лежит в постели и видит то же самое. То есть, оба они видят то, что противоречит описанному в хронике Гора. В хронике же написано, что Изольда вынужденно пошла на обман, поскольку на Корабле Любви потеряла невинность. Слепота участников сцены, столь явно выпячиваемая хронистом, одинаково устраивает всех: короля, Изольду, Тристана, Бранжьену, самого Гора, ведь это его идея подмены с таким блеском удалась! Не устраивает она лишь Одре - но и он ведь подтверждает отсутствие обмана своим свидетельством из-за портьеры! Свидетельство Одре неопровержимо доказывает чистоту Изольды, несмотря на его жажду найти доказательства совсем иного, но ведь именно это и нужно обманщикам, и более всего - королю Марку! Итак, несмотря на разные цели участников, и непреложный факт подмены, все подтверждают е„ отсутствие. То есть, становится доказанным, что никакой подмены вовсе не было, что в хронику занесена преднамеренная ложь. Ибо если один и тот же факт, свидетельство Одре, служит ему и его противникам, служит столь противоположным целям ОДНОВРЕМЕННО и ОДИНАКОВО, то значит - сам этот факт двусмысленен, лжив. И, значит, подмена и факт в выражении "факт подмены" - вещи абсолютно разные. С подменой, таким образом, вс„ ясно. Но тогда - что такое этот факт? Вот вопрос. То есть, нет никакого вопроса. Как не было в действительности и никакой подмены. Так называемые слепые - абсолютно правы. Само обвинение в слепоте, подч„ркиваемое хроникой, обвинение ложное. Подмены же не было потому, что в ней не было никакой необходимости. Изольда, вошедшая брачной ночью в опочивальню Марка, ничем не отличается от той, которую мы видели в части второй тома первого. Точнее, в существенной своей части ничем не отличается. Она была до путешествия и осталась после путешествия барышней. По меньшей мере - до свадьбы. История соития Тристана и Изольды на Корабле Любви выдумана хронистом. Привкус литературной пошлости, китча, в самом выражении "Корабль Любви" оставляет неоспоримое послевкусие выдумки. Для чего же она е„ автору? На этот вопрос уже отвечала и сама хроника... Чтобы скрыть импотенцию Тристана. Придя к такому выводу, Одре, может быть, и не исчерпывает всей истины, но ещ„ на один шаг приближается к рецепту любовного напитка. Что до его потайных надежд, то они не сбываются и на этот раз. Пророком в сво„м отечестве Одре опять не становится. Но для чего, собственно, существуют пророки? Отнюдь не только для "пророчеств и молитв", а и для того, чтобы их бросали львам. Для того же существуют и сами львы, и бросающие им пищу. Насч„т же отечества... Огорчаться не стоит: нет пророков в сво„м, но их нет и в чужих. Однако, вс„ же огорч„нный этим правилом Одре, опять же - вынужденно, продолжает свои партизанские действия. Предполагая тайные свидания Тристана с Изольдой, он ставит в коридорах дворца крысоловки, подбрасывает анонимные письма. Он также предполагает, что Тристан должен красться коридорами босиком, чтобы производить поменьше шума. И поэтому партизан раскладывает на пути врага режущие и колющие предметы, втыкает в полы обломки кос и вилки для мяса, а также развешивает по стенам обожж„нные на огне камина деревянные крючья, которые он выкрадывает из хроники Гора, точнее - из начальной версии об убийстве Гамлетом своих врагов. Теперь вс„ это используется для покушения на жизнь самого Тристана. Но, повторим, о Гамлете уже мало кто помнит. Не помнит о н„м и ещ„ никто. Таким образом, Одре приступает к террору. Учитывая его нынешнее положение, к террору снизу. Вот к чему вынужденно приводит неукротимое стремление к правде: к террору, к террору. Ужас, ужас, ужас... Именно такова реакция всех пострадавших. В связи с этим следует упомянуть и о реакции Гувернала на действия сыщика-партизана. Он вводит в хронику наказание Бранжьены Изольдой за "слишком длинный язык". Автор хроники приписывает служанке якобы "разглашение тайной и ужасной правды". Правдой он называет - вс„ ту же несуществующую подмену. Но уже на следующей табличке Бранжьена, будто бы брошенная на съедение, не львам - а, для разнообразия, волкам, как ни в ч„м не бывало снова служит Изольде. Забывчивость хрониста простительна, голова его уже не вмещает им же запутанной и чрезмерно усложнившейся фабулы. Однако, противоречие между нелогичностью выдуманного и последовательностью самой жизни едва не стоит Гуверналу авторских прав на историю. Если бы кто-нибудь, разумеется, заметил это противоречие. Никто, однако, не замечает его, никто не обращает внимания на очередную ужасную тайну, связывающую беспомощного историка именно со служанкой Бранжьеной, на их совместный секрет, который разъяснится лишь в конце романа. Не обращает на это внимания и самый пристрастный участник событий, сыщик Одре. Так уверенность исследователя в умственном превосходстве, в превосходстве ума вообще, основанная на доверии к логике, индукции и дедукции, проявляет себя в логично вытекающей из этого слабости: в крайней недал„кости ума. Так, основанное на этой слабости, недоверие к простой, не обоснованной ничем силе - воли, сердца, случая - ввергает умного человека в рабство. То, что этот человек продолжает считать себя свободным, и даже ещ„ более свободным, не меняет дела: он был, и ещ„ более оста„тся, раб. Пусть раб своего ума, но и от этого - дело не меняется. Террор, которому он подвергается в отечестве, вынуждает Тристана уехать за границу, пересечь канал. Одре, пользуясь свободой опалы, преследует его и там. Тристан, чтобы легализовать сво„ пребывание на матер

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования