Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
?????????. ???????. ????????
   ????????
      ?????? ?????. ????????? ?????? -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  -
шь черное небо и равнодушные звезды. Насмотревшись в окно на Кремль и распаковав чемоданы, Маша села за стол, раскрыла тетрадочку в сафьяновом переплете. Немного подумала, покусывая карандаш. Стала писать. "Сейчас все ведут дневник, всем хочется казаться значительнее, чем они есть на самом деле, а еще больше хочется победить умирание и остаться жить после смерти -- хотя бы в виде тетрадки в сафьяновом переплете. Одно это должно было бы отвратить меня от затеи вести дневник, ведь я давно, еще с первого дня нового двадцатого века, решила не быть, как все. И все же -- сижу и пишу. Но это будут не сентиментальные вздохи с засушенными незабудками между страницами, а настоящее произведение искусства, которого еще не бывало в литературе. Я пишу дневник не оттого, что боюсь смерти или, скажем, хочу понравиться чужим, неизвестным мне людям, которые когда-нибудь прочтут эти строки. Что мне за дело до людей, я их слишком хорошо знаю и вполне презираю. Да и смерти я, может быть, нисколечко не боюсь. Что ж ее бояться, когда она -- естественный закон бытия? Все, что родилось, то есть имеет начало, рано или поздно закончится. Если я, Маша Миронова, явилась на свет двадцать один год и один месяц назад, то однажды непременно наступит день, когда я этот свет покину, и ничего особенного. Надеюсь только, что это произойдет прежде, чем мое лицо покроется морщинами". Перечла, поморщилась, вырвала страничку. Какое же это произведение искусства? Слишком плоско, скучно, обыденно. Надо учиться излагать свои мысли (для начала хотя бы на бумаге) изысканно, благоуханно, пьяняще. Приезд в Москву следовало описать совсем по-другому. Маша подумала еще, покусывая теперь уже не карандаш, а пушистый хвост золотистой косы. По-гимназически склонила голову, застрочила. "Коломбина прибыла в Город Грез тихим сиреневым вечером, на последнем вздохе ленивого, долгого дня, который она провела у окошка легкого, как стрела, курьерского поезда, что мчал ее мимо темных лесов и светлых озер на встречу с судьбой. Попутный ветерок, благосклонный к тем, кто рассеянно скользит по серебристому льду жизни, подхватил Коломбину и унес за собой; долгожданная свобода поманила легкомысленную искательницу приключений, зашелестев над ее головой ажурными крыльями. Поезд доставил синеглазую путницу не в бравурный Петербург, а в печальную и таинственную Москву -- Город Грез, похожий на заточенную в монастырь, век вековать, царицу, которую ветреный и капризный властелин променял на холодную, змеиноглазую разлучницу. Пусть новая царица правит бал в мраморных чертогах, отражающихся в зеркале балтийских вод. Старая же выплакала ясные, прозрачные очи, а когда слезы иссякли -- смирилась, опростилась, проводит дни за пряжей, а ночи в молитвах. Мне -- с ней, брошенной, нелюбимой, а не с той, что победно подставляет холеный лик тусклому северному солнцу. Я -- Коломбина, пустоголовая и непредсказуемая, подвластная только капризу своей прихотливой фантазии и дуновению шального ветра. Пожалейте бедняжку Пьеро, которому выпадет горький жребий влюбиться в мою конфетную красоту, моя же судьба -- стать игрушкой в руках коварного обманщика Арлекина, чтоб после валяться на полу сломанной куклой с беззаботной улыбкой на фарфоровом личике..." Снова перечла и теперь осталась довольна, но дальше пока писать не стала, потому что начала думать про Арлекина -- Петю Лилейко (Ли-лей-ко -- что за легкое, веселое имя, точно звон колокольчика или весенняя капель!). Он и в самом деле приехал весной, ворвался в иркутскую недо-жизнь, как рыжий лис в сонный курятник. Околдовал нимбом огненных, рассыпанных по плечам кудрей, широкой блузой, дурманящими стихами. Раньше Маша лишь вздыхала о том, что жизнь -- пустая и глупая шутка, он же небрежно, как нечто само собой разумеющееся, обронил: истинная красота есть только в увядании, угасании, умирании. И провинциальная грезэрка поняла: ах, как верно! Где же еще быть Красоте? Не в жизни же! Что там, в жизни, может быть красивого? Выйти замуж за податного инспектора, нарожать детей и шестьдесят лет просидеть в чепце у самовара? На высоком берегу, у беседки, московский Арлекин поцеловал млеющую барышню, прошептал: "Из жизни бледной и случайной я сделал трепет без конца". И тут бедная Маша совсем пропала, лотому что поняла: в этом -- соль. Стать невесомой бабочкой, что трепещет радужными крылышками, и не думать об осени. После поцелуя у беседки (а больше ничего и не было) она долго стояла перед зеркалом, смотрела на свое отражение и ненавидела его: круглолицая, румяная, с глупейшей толстой косой. И эти ужасные розовые уши, при малейшем волнении пламенеющие, как маки! Потом Петя, отгостив у двоюродной бабушки, вицегубернаторовой вдовы, укатил на "Трансконтинентале" обратно, а Маша принялась считать дни, остававшиеся до совершеннолетия, -- выходило как раз сто, как у Наполеона после Эльбы. На уроках истории, помнится, ужасно жалела императора -- надо же, вернуться к славе и величию всего на каких-то сто дней, а тут поняла: сто дней это ого-го сколько. Но все когда-нибудь кончается. Миновали и сто дней. Вручая дочери в день рождения подарок -- серебряные ложечки для будущего семейного очага -- родители и не подозревали, что для них пробил час Ватерлоо. У Маши уж и выкройки невообразимо смелых нарядов собственного изобретения все были сделаны. Еще месяц тайных ночных бдений над швейной машинкой (тут-то время летело быстро), и сибирская пленница была совсем-совсем готова к превращению в Коломбину. Всю долгую железнодорожную неделю воображала, как будет поражен Петя, когда откроет дверь и увидит на пороге -- нет, не робкую иркутскую дурочку в скучном платьице из белого муслина, а дерзкую Коломбину в развевающейся алой накидке и расшитой жемчугом шапочке со страусовым пером. Тут бесшабашно улыбнуться и сказать: "Как сибирский снег на голову, да? Делай со мной, что хочешь". Петя, конечно, задохнется от такой смелости и от ощущения своей безграничной власти над тонким, будто сотканным из эфира созданием. Обхватит за плечи, вопьется жадным поцелуем в мягкие, податливые губы и повлечет незваную гостью за собой в окутанный таинственным сумраком будуар. А может быть, со страстью молодого необузданного сатира овладеет ею прямо там, на полу прихожей. Однако живое воображение немедленно нарисовало сцену страсти в антураже зонтичных подставок и калош. Путешественница поморщилась, устремив невидящий взгляд на отроги Уральских гор. Поняла: алтарь грядущего жертвоприношения нужно подготовить самой, нельзя полагаться на волю, случая. Тогда-то и всплыло в памяти чудесное слово -- "Элизиум". Что ж, пятнадцатирублевая декорация, пожалуй, была достойна священного обряда. Маша -- нет, уже не Маша, а Коломбина-обвела ласкающим взором стены, обитые лиловым атласом-муаре, пушистый узорчатый ковер на полу, воздушную мебель на гнутых ножках, покривилась на обнаженную наяду в пышной золотой раме (это уж слишком). А потом заметила на столике, подле зеркала, предмет еще более роскошный -- самый настоящий телефонный аппарат! Персональный, расположенный прямо в нумере! Подумать только! И сразу же возникла идея, по своей эффектности превосходящая первоначальную-просто предстать на пороге. Предстать-то предстанешь, а ну как не застанешь дома? Да и провинциальной бесцеремонностью отдает. Опять же зачем ехать, если падение (которое одновременно и головокружительный взлет) произойдет здесь, на этой катафалкообразной кровати с резными столбиками и тяжелым балдахином? А телефонировать -- это современно, элегантно, столично. Петин отец-врач, у него дома обязательно должен быть аппарат. Коломбина взяла со столика изящную брошюру "Московские телефонные абоненты" и -- надо же -- сразу раскрыла ее на букве "Л". Вот, пожалуйста: "Теренций Савельевич Лилейко, д-р медицины -- 3128". Разве это не перст судьбы? Она немножко постояла перед лакированным ящиком с блестящими металлическими кружками и колпачками, сконцентрировала волю. Отчаянным движением покрутила рычажок, и когда медный голос пропищал в трубку: "Центральная", быстро произнесла четыре цифры. Пока ждала, вдруг сообразила, что заготовленная фраза для телефонного разговора не годится. "Какой сибирский снег? -- спросит Петя. -- Кто это говорит? И с какой стати я должен с вами, сударыня, что-то делать?" Для куражу раскрыла купленный на вокзале костяной японский портсигар и закурила первую в жизни папиросу (пахитоска, которую Маша Миронова один раз зажгла в пятом классе, не в счет -- тогда она еще понятия не имела, что табачный дым полагается вдыхать). Оперлась локтем о столик, повернулась к зеркалу чуть боком, прищурила глаза. Что ж -- недурна, интересна и даже, пожалуй, загадочна. -- Квартира доктора Лилейко, -- послышался в трубке женский голос. -- Кого вам угодно? Курильщица немножко растерялась -- почему-то была уверена, что подойдет непременно Петя, однако тут же выругала себя. Какая глупая! Разумеется, он живет не один. Там и родители, и прислуга, и еще, возможно, какие-нибудь братья и сестры. Получалось, что, в сущности, она знает о нем совсем немного: что он студент, пишет стихи, замечательно говорит о красоте трагической смерти. И еще что целуется он гораздо лучше, чем Костя Левониди, бывший будущий жених, решительно отставленный за скучную положительность и приземленность. -- Это знакомая Петра Теренциевича, -- пролепетала Коломбина самым тривиальным манером. -- Некто Миронова. Через минуту в трубке зазвучал знакомый баритон с обворожительной московской растяжкой: -- Хелло? Это госпожа Миронова? Помощница профессора Зимина? К этому моменту обитательница шикарного нумера уже взяла себя в руки. Пустив в раструб аппарата струйку сизого дыма, прошептала: -- Это я, Коломбина. -- Кто-кто? -- удивился Петя. -- Так вы не госпожа Миронова с кафедры римского права? Пришлось пояснить непонятливому: -- Помнишь беседку над Ангарой? Помнишь, как ты называл меня "Коломбиной"? -- И сразу после этого отлично встала дорожная заготовка. -- Это я. Как сибирский снег на голову. Приехала к тебе. Делай со мной, что хочешь. Знаешь отель "Элизиум"? -- После звучного слова она сделала паузу. -- Приезжай. Жду. Проняло! Петя часто задышал и стал говорить гулко -- вероятно, прикрыл трубку ладонью. -- Машенька, то есть Коломбина, я ужасно рад, что вы приехали... -- Они и в самом деле были в Иркутске на "вы", но сейчас это обращение показалось искательнице приключений неуместным, даже оскорбительным. -- Действительно, как снег... Нет, то есть это просто замечательно! Только прибыть к вам сейчас я никак не смогу. У меня завтра переэкзаменовка. Да и поздно, маменька пристанет с расспросами... И дальше залепетал что-то уж совсем жалкое о проваленном экзамене и честном слове, данном отцу. Отражение в зеркале захлопало светлыми ресницами, уголки губ поползли книзу. Кто бы мог подумать, что коварный соблазнитель Арлекин перед любовной эскападой должен отпрашиваться у маменьки. Да и зря потраченных пятнадцати рублей было ужасно жалко. -- Зачем вы в Москву? -- прошептал Петя. -- Неужто специально для того, чтобы свидеться со мной? Она рассмеялась -- получилось очень хорошо, с хрипотцой. Надо полагать, из-за папиросы. Чтобы не слишком заносился, сказала загадочно: -- Встреча с тобой -- не более чем прелюдия к иной Встрече. Ты меня понимаешь? И продекламировала из Петиного же стихотворения: Жизнь прожить, как звенящую строчку. Не колеблясь, поставить в ней точку. Тогда, в беседке, прежняя, еще глупенькая Маша со счастливой улыбкой прошептала (теперь стыдно вспомнить): "Это, верно, и есть счастье". Московский гость снисходительно улыбнулся: "Счастье, Машенька, это совсем другое. Счастье -- не мимолетное мгновение, а вечность. Не запятая, а точка". И прочел стихотворение про строчку и точку. Маша вспыхнула, рывком высвободилась из его объятий и встала на самый край обрыва, под которым вздыхала темная вода. "Хочешь, поставлю точку прямо сейчас? -- воскликнула она. -- Думаешь, испугаюсь?" -- Вы... Ты это серьезно? -- прозвучало в трубке совсем уж тихо. -- Не думай, я не забыл... -- Еще бы не серьезно, -- усмехнулась она, заинтригованная особенной интонацией, прозвучавшей в Петином голосе. -- Одно к одному... -- зашептал Петя непонятное. -- Как раз и вакансия... Рок. Судьба... Эх, была не была... Вот что... Давайте, то есть давай встретимся завтра, в четверть девятого... Да, именно в четверть... Ну где бы? Сердце Коломбины забилось быстро-быстро -- она попыталась угадать, какое место назначит он для свидания. Парк? Мост? Бульвар? А заодно попробовала сосчитать, по средствам ли будет оставить за собой нумер в "Элизиуме" еще на одну ночь. Это выйдет тридцать рублей, целый месяц жизни! Безумие! Но Петя сказал: -- Подле Ягодного рынка на Болоте. -- На каком еще болоте? -- поразилась Коломбина. -- На Болотной площади, это близко от "Элизиума". А оттуда я повезу тебя в одно совершенно особенное место, где ты повстречаешь совершенно особенных людей. Он произнес это так таинственно, так торжественно, что Коломбина не испытала и тени разочарования -- наоборот, явственно ощутила тот самый волшебный "трепет без конца" и поняла: приключения начинаются. Пусть не совсем так, как ей представлялось, но все же в Город Грез она приехала не зря. До поздней ночи сидела в кресле у распахнутого окна, кутаясь в плэд, и смотрела, как по Москве-реке плывут темные баржи с покачивающимися фонариками. Было ужасно любопытно, что это за "особенные люди" такие. Поскорей бы уж наступил завтрашний вечер! Последний миг Клеопатры Когда Коломбина проснулась на необъятном ложе, так и не ставшем алтарем любви, до вечера все равно было еще очень далеко. Она понежилась на пуховой перине, протелефонировала на первый этаж, чтобы принесли кофе, и в ознаменование новой, утонченной жизни выпила его без сливок и сахару. Было горько и невкусно, зато богемно. В фойе, уже расплатившись за нумер и сдав чемоданы в камеру хранения, пролистала страницы объявлений "Московских губернских ведомостей". Выписала несколько адресов, выбирая дома не ниже трех этажей и чтоб квартира была непременно на самом верху. Поторговалась с извозчиком: он хотел три рубля, она давала рубль, столковались за рубль сорок. Цена хорошая, если учесть, что за эту сумму ванька взялся свозить барышню по всем четырем адресам, но получилось, что все одно переплатила -- первая же квартира, в самом что ни есть центре, в Китай-городе, так понравилась приезжей, что ехать дальше смысла не было. Попробовала откупиться от извозчика рублем (и то много, за пятнадцать-то минут), но он, психолог, сразил провинциалку словами: "У нас в Москве будь хоть вор, да держи уговор". Покраснела и заплатила, только потребовала, чтоб доставил из "Элизиума" багаж, и на этом стояла твердо. Квартира была истинное загляденье. И месячная плата по московским ценам недорогая -- как одна ночевка в "Элизиуме". В Иркутске за такие деньги, конечно, можно снять целый дом с садом и прислугой, ну так ведь тут не сибирская глушь, а Первопрестольная. Да в Иркутске этаких домов и не видывали. Высоченный, в шесть этажей! Двор весь каменный, ни травиночки. Сразу чувствуется, что живешь в настоящем городе, а не в деревне. Переулочек, куда выходят окна комнаты, узкий-преузкий. Если в кухне встать на табурет и выглянуть в форточку, видно кремлевские башни и шпили Исторического музея. Жилье, правда, располагалось не в мансарде и не на чердаке, как мечтала Коломбина, но зато на последнем этаже. Прибавьте к этому полную меблировку, газовое освещение, чугунную американскую плиту. А сама квартира! Коломбина в жизни не видывала ничего столь восхитительно нееуразного. Как войдешь с лестницы -- коридорчик. Из него направо вход в жилую комнату (единственную), из комнаты поворачиваешь налево и оказываешься в кухоньке, там налево опять проход, где ватер-клозет с умывальником и ванной, а дальше коридор опять выводил в прихожую. Получалось этакое нелепейшее кольцо, непонятно кем и для какой надобности спроектированное. При комнате имелся балкон, в который новоиспеченная москвичка сразу влюбилась. Был он широкий, с ажурной чугунной решеткой, и -- что особенно пленяло своей бессмысленностью -- в оградку врезана калитка. Зачем -- непонятно. Может быть, строитель предполагал прикрепить снаружи пожарную лестницу да потом передумал? Коломбина отодвинула тугой засов, распахнула тяжелую дверку, глянула вниз. Под носками туфель, далеко-далеко, ехали маленькие экипажи, ползли куда-то игрушечные человечки. Это было так чудесно, что небожительница даже запела. На другой стороне, только ниже, блестела железная крыша. Из-под нее чуть не до середины переулка выпятилась перпендикуляром диковинная жестяная фигура: упитанный ангел с белыми крыльями, под ним покачивающаяся вывеска "СТРАХОВАЯ КОМПАНИЯ МЁБИУС И СЫНОВЬЯ. С нами ничто не страшно". Прелесть что такое! Были, впрочем, и минусы, но несущественные. Что элеватора нет, это пускай -- долго ль взбежать на шестой этаж? Озаботило другое. Хозяин честно предупредил будущую жиличку, что не исключается явление мышей или, как он выразился, "домашних грызунков-с". В первую минуту Коломбина расстроилась -- с детства боялась мышей. Бывало, услышит ночью перестук крохотных ножек по полу и сразу зажмурится до огненных кругов под веками. Но то было-в прошлой, ненастоящей жизни, тут же сказала себе она. Коломбина -- существо слишком легкомысленное и бесшабашное, чтобы чего-то пугаться. Они теперь ее союзники, эти быстрые, пружинистые зверьки, ибо, как и она, принадлежат не дню, а ночи. На худой конец, можно купить колбасы "Антикрысин", рекламу которой печатают "Ведомости". Днем, отправившись на рынок за провизией (ох и цены же были в Москве!), Коломбина обзавелась еще одним союзником из ночного, лунного мира. Купила у мальчишек за восемь копеек ужика. Он был маленький, переливчатый, в корзине сразу свернулся колечком и затих. Зачем купила? А затем же -- чтобы поскорей вытравить из себя Машу Миронову. Та, дуреха, змей еще больше, чем мышей боялась. Как увидит где-нибудь на лесной тропинке, то-то крику, то-то визгу. Дома Коломбина, решительно закусив губу, взяла рептилию в ладони. Змейка оказалась не мокрая и скользкая, как можно было предположить по виду, а сухая, шершавая, прохладная. Крошечные глазенки смотрели на великаншу с ужасом. Мальчишки сказали -- класть змеюку в молоко, чтоб не скисло, а подрастет -- сгодится мышей ловить. Однако Коломбине пришла в голову другая мысль, куда более интересная. Первым делом она накормила ужа простоквашей (он поел и сразу пристроился спать); затем дала ему имя -- Люцифер; после закрасила черной тушью желтые пятнышки по бокам головы -- и получился не уж, а некое таинственное пресмыкающееся, очень возможно, что смертельно

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования