Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Райт Ричард. Черный -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  -
я не такой, как все, почему я вечно делаю не то, что надо. И говорю не то, и поступаю не так, все на меня злятся. Я никогда не умел говорить с людьми, не понимал, что они думают, чего хотят. Разве я хотел рассердить дядю Тома? А он рассердился, да так, что гнев пересилил горе. Не найдя ответа, я решил, что нечего мне расстраиваться, все равно, как бы я ни старался, моей семье не угодишь! Меня не взяли хоронить дедушку, а оставили присматривать за домом. Я читал детективный роман, пока все не вернулись с кладбища. Мне ничего не рассказали, а я не стал их расспрашивать. Жизнь вошла в свою обычную колею - сон, каша, рагу из овощей, школа, учение, одиночество, тоска, снова сон. Я совсем оборвался, мне стыдно было появляться в своих лохмотьях в школе. Многие ребята в классе уже носили костюмы с длинными брюками. Я так злился, что решил поговорить с бабушкой начистоту: если она не позволит мне работать по субботам, я уйду из дома. Но когда я заговорил, она не стала меня слушать. Я ходил за ней по пятам и требовал разрешения работать по субботам. Она твердила - нет, нет, ни за что, лучше не проси. - Тогда я брошу школу, - объявил я. - Бросай, мне все равно, - сказала она. - Уеду от вас и письма никогда не пришлю. - Никуда ты не уедешь, - сказала она с издевкой. - Разве я могу учиться, чтобы потом найти работу? - спросил я, меняя тактику. Я показал ей свои рваные носки, залатанные штаны. - Как же мне в таком виде появляться в школе! Я не прошу у тебя денег, не прошу ничего мне покупать. Я прошу только разрешения работать! - Мне-то что, ходишь ты в школу или нет, - сказала она. - Ты покинул лоно церкви и предоставлен теперь самому себе. Ты принадлежишь не мне, а миру. Для меня ты мертв, как мертв для Христа. - Твоя проклятая церковь не дает мне жить! - Не смей произносить таких слов в этом доме! - Я говорю правду, ты сама знаешь! - Бог покарает тебя. А ты снедаем гордыней и не хочешь просить Его о помощи. - Я все равно пойду работать. - Тогда уходи из моего дома. - И уйду, - сказал я, дрожа всем телом. - Никуда ты не уйдешь, - повторила она. - Ты что же думаешь, я шучу? - спросил я, решившись доказать, что готов на все. - Я ухожу сейчас же! Я побежал в комнату, схватил потрепанный чемоданишко и стал бросать в него свое рванье. У меня не было ни цента, но все равно я решил уйти. Она подошла к двери. - Дурачок. Положи чемодан на место! - Нет, я уеду и буду работать! Она вырвала чемодан у меня из рук; я заметил, что она дрожит. - Ладно, - сказала она. - Если ты хочешь попасть в ад, отправляйся. Но видит бог, это не моя вина. Меня он простит, но тебя никогда! Она с плачем вышла из комнаты. Доброта победила в ней страх. Я вынул вещи из чемодана. Я был разбит. Я ненавидел эти взрывы чувств, эти вспышки страстей, потому что они сковывали меня бессилием. Теперь я воистину погиб для бабушки и тети Эдди, зато мама улыбнулась, когда я рассказал, что восстал против них. Она поднялась, заковыляла ко мне на своих негнущихся ногах и поцеловала. 6 Утром я стал спрашивать у ребят в школе, не знает ли кто, куда можно наняться на работу, и мне сказали, что одной белой семье нужна прислуга. Уроки кончились, и я пошел по адресу. Дверь открыла высокая, сурового вида белая женщина. Да, ей нужна прислуга, причем обязательно честная. Плата - два доллара в неделю, работать утром и вечером, в субботу весь день. Я должен мыть посуду и полы, колоть дрова, мести двор. Меня будут кормить завтраком и обедом. Я робко расспрашивал, бросая украдкой взгляды по сторонам. Интересно, как меня здесь будут кормить? Кухня бедная и запущенная, неужто весь дом такой? - Ну так что, поступаешь ко мне или нет? - спросила женщина. - Да, мэм, - сказал я, не зная, стоит соглашаться или нет. - Тогда я задам тебе один вопрос, а ты ответь мне как на духу, - сказала она. - Да, мэм, - с готовностью ответил я. - Ты воруешь? - серьезно спросила она. Я захохотал, но тут же спохватился и умолк. - Что тут такого смешного? - обиделась она. - Сударыня, неужели вор когда-нибудь признается, что он ворует? - Что-что? - закричала она и стала красная как помидор. Ну вот, не успел я вступить в мир белых, как тут же допустил промах. Я понурил голову и смиренно прошептал: - Нет, мэм, что вы, ну конечно, я не ворую. Она пристально глядела на меня, соображая. - Слушай, мне черномазые наглецы не нужны, - сказала она. - Ну что вы, мэм, я вовсе не наглец, - заверил я ее. Пообещав прийти завтра к шести утра, я побрел домой, пытаясь понять, почему же это она прямо в лоб спросила меня, ворую я или нет? Говорят, белые считают, будто негры простодушны, как дети, размышлял я; ну, конечно, только этим и можно объяснить ее вопрос. Ведь я бы не признался, что задумал ее убить, и разумом она это, естественно, понимала. Но привычка взяла верх над разумом, вот она меня и спросила: "Ты воруешь?" Только полный идиот брякнул бы ей: "Да, мэм, я вор". Что же теперь со мной будет? Ведь я по многу часов буду находиться среди белых. Вдруг они меня ударят? Или станут ругать? Тогда я сразу же уйду. Мне так хотелось найти работу, и я ни разу не подумал, что хозяева могут меня обидеть, но теперь эта мысль выступила на передний план, она оказалась решающей и вытеснила все остальное. Я буду скромен и вежлив, буду говорить "да, сэр", "нет, сэр", "да, мэм", "нет, мэм", но проведу между ними и собой черту и переступить ее им не позволю. А может, все и обойдется, просто у страха глаза велики, может, со мной будут обращаться хорошо... Утром я нарубил дров для кухни, принес в дом несколько корзин угля для комнат, помыл парадное крыльцо, подмел двор, кухню, накрыл на стол, вымыл посуду. Пот лил с меня ручьями. Но хозяйка велела мне подмести дорожку перед домом и сбегать в лавку за продуктами. Когда я вернулся, она сказала: - Завтрак в кухне. - Спасибо, мэм. На столе я увидел тарелку черной густой патоки и ломоть белого хлеба. Это что же, все? Сами-то они ели яйца, ветчину, пили кофе... Я взял хлеб и хотел разломить - он был черствый как камень. Ладно, выпью хотя бы патоку. Я поднес тарелку к губам и увидел сверху белые с прозеленью пятна плесени. Вот черт... Нет, такое я есть не буду, решил я, это же тухлятина. Я стал надевать пальто, и в это время в кухню вошла хозяйка. - Ты ничего не ел, - сказала она. - Спасибо, мэм, я сыт. - Ты позавтракаешь дома? - с надеждой спросила она. - Мне сегодня вообще не хочется есть, - солгал я. - Ты не любишь хлеб с патокой! - патетически воскликнула она. - Нет, что вы, мэм, очень люблю, - стал поспешно оправдываться я, а то она еще не дай бог подумает, будто я посмел выразить недовольство ее завтраком. - Что с вами, с неграми, сейчас происходит?.. Не понимаю, - вздохнула она и покачала головой. Наклонилась к патоке, рассматривая ее. - Грех выбрасывать такое добро. Оставлю тебе на вечер. - Да, мэм, - поспешно согласился я. Она аккуратно накрыла тарелку, потрогала пальцами хлеб и выбросила его в помойное ведро. Потом повернулась ко мне, и лицо ее озарилось какой-то мыслью. - Ты в каком классе учишься? - В седьмом, мэм. - Зачем же тебе дальше ходить в школу? - в изумлении спросила она. - Я хочу... хочу стать писателем, - запинаясь, произнес я. Я не собирался говорить ей об этом, но она так безжалостно ткнула мне в нос мое полное ничтожество и мою вину, что я просто должен был за что-то ухватиться. - Кем-кем? - изумилась она. - Писателем, - прошептали. - Это еще зачем? - Писать книги, - пролепетал я. - Никаким писателем ты никогда не будешь, - вынесла приговор она. - Кто это вбил такую чушь в твою черномазую башку? - Никто, - ответил я. - Вот именно, до такой глупости ни один дурак бы не додумался, - с негодованием провозгласила она. Я шел по двору к калитке и думал, что больше ноги моей здесь не будет. Эта женщина оскорбила меня, ей казалось, будто она знает, какое место мне определено в жизни, знает, что именно я должен чувствовать, как должен себя вести, и я восстал против этого всем своим существом. Может быть, она права, может быть, я никогда не стану писателем, но слышать это из ее уст я не хотел. Останься я служить у нее, я очень скоро бы узнал, как белые относятся к неграм, но я был слишком наивен и считал, что не могут же все белые быть такими, как она. Я убеждал себя, что есть и хорошие белые - богатые, но добрые. Конечно, в основной массе они плохие, это я понимал, но был уверен, что мне повезет и я встречу исключение. Чтобы дома меня не пилили за привередливость, я решил солгать, будто хозяйка уже наняла кого-то другого. В школе я снова принялся расспрашивать ребят, и мне дали другой адрес. Сразу же после уроков я отправился туда. Да, сказала хозяйка, ей нужен мальчик доить корову, кормить кур, собирать овощи, подавать на стол. - Мэм, но я не умею доить коров, - сказал я. - А где ты живешь? - спросила она в величайшем изумлении. - Здесь, в Джексоне, - ответил я. - Как, ты живешь в Джексоне и не умеешь доить коров? Да что ты такое мелешь, парень? - не поверила она. Я молчал, быстро постигая реальность - черную реальность белого мира. Одна хозяйка ждала, чтобы я признался ей как на духу, вор я или нет, эта не может взять в толк, как это черномазый смеет жить в Джексоне и не научился доить коров... Все они, оказывается, одинаковые, разница лишь в мелочах. Я натолкнулся на стену в сознании этой женщины, стену, о существовании которой сама она и не подозревала. - Мне просто не приходилось, - сказал я наконец. - Я тебя научу, - великодушно сказала она, точно обрадовавшись возможности облагодетельствовать черномазого и помочь ему исправить такое упущение. - Это проще простого. Дом был большой, хозяйство - корова, куры, огород - сулило хорошую кормежку и решило дело. Я сказал женщине, что нанимаюсь к ней, и утром в положенный час явился на работу. Обязанности у меня были несложные, но многочисленные; я подоил корову под наблюдением хозяйки, собрал яйца, подмел двор и, управившись с делами, приготовился прислуживать за завтраком. Стол в столовой был накрыт на пять человек, сварены яйца, нарезана ветчина, поджарен хлеб, выставлено варенье, сливочное масло, молоко, яблоки... Я совсем приободрился. Хозяйка велела мне подавать еду, как только она крикнет, а пока я принялся рассматривать кухню, чтобы знать, где что лежит, и быстро найти, когда попросят. Наконец хозяйка вышла в столовую, с ней был какой-то бледный молодой человек, он сел к столу и уставился на еду. - Опять эти проклятые яйца, черт их побери, - буркнул он. - Не хочешь - не жри, кто тебя заставляет, - ответила женщина, тоже присаживаясь к столу. - Ты бы еще дерьма подала, - проворчал он и подцепил вилкой кусок ветчины. Господи, может, я сплю и мне снится сон? Неужто они так всегда друг с другом разговаривают? В таком случае я здесь не останусь. Вошла молоденькая девушка и плюхнулась на стул. - Явилась, шлюха, - приветствовал ее молодой человек, - хоть бы поесть сначала дала, аппетит бы не портила. - А иди ты знаешь куда, - отвечала девушка. Я вытаращил глаза и даже не заметил, что молодой человек смотрит на меня. - Эй ты, черномазый ублюдок, чего вылупился? - обратился ко мне он. - Сними-ка с плиты печенье и тащи на стол. - Да, сэр. Вошли двое пожилых мужчин и тоже сели завтракать. Я так никогда и не разобрался, кто кому кем приходится в этой семье, и вообще семья это или все они чужие. Брань слетала у них с языка с удивительной легкостью, но друг на друга они не обижались. Переругивались походя, не отрываясь от своих дел. Я все время был в напряжении, стараясь угадать их желания, чтобы меня не обругали. Могло ли мне прийти в голову, что напряжение, которое я ощутил в то утро, станет крестной мукой всей моей жизни. Наверно, я слишком поздно пришел работать к белым, наверно, надо было начать раньше, как другие ребята, когда я был еще маленький, может быть, теперь я уже привык бы к этому напряжению, может быть, я научился бы подавлять и усмирять его инстинктивно. Но мне было суждено другое, мне было суждено ощущать это напряжение всегда, каждый миг, думать о нем, носить его в своем сердце, жить с ним, есть, спать, бороться. Я уставал после утренней работы физически, но куда больше изматывало нервное напряжение, страх, что я сделаю что-нибудь не так и на мою голову обрушится поток брани. В школу я приходил выжатый как лимон. Но своим местом я дорожил, потому что тут меня хорошо кормили, никто за мной не следил и не считал, сколько я съел. Раньше мне редко доводилось есть яйца, и сейчас, когда хозяйки не было поблизости, я бросал на горячую сковородку огромный кусок желтого сливочного масла, быстро разбивал три-четыре яйца и, давясь, проглатывал яичницу. А то, спрятавшись за дверью, пил, как воду, молоко, кружку за кружкой. От хорошей еды я поздоровел, но вот беда - начал отставать в школе. Может быть, меня хватило бы и на работу по утрам и вечерам, и на школу, будь я крепче физически и не выматывай эта дополнительная нервная нагрузка мои и без того слабые силенки. В полдень меня начинало смаривать, учитель и ребята куда-то уплывали, я понимал, что вот-вот засну. Тогда я шел в коридор к фонтанчику с водой и подставлял под ледяную струю руки, чтобы холод прогнал сон. И все-таки я был доволен, что работаю. В большую перемену я весело бежал с ребятами в лавку на углу есть бутерброды, я с гордостью выкладывал на прилавок деньги и покупал, что мне хотелось, а потом мы завтракали и рассказывали друг другу о своих белых хозяевах. Я постоянно потешал их красочными картинками из жизни лающейся семейки, как они часами злобно молчат и как ненавидят друг друга. Рассказывал, что мне удается поесть, когда хозяйка отвернется, и они добродушно завидовали. Потом ребята принимались разглядывать новую вещь, которую я купил. Мы обязательно каждую неделю покупали себе что-нибудь из одежды, пятьдесят центов выкладывали сразу, а остальное платили в рассрочку. На нас, конечно, наживались, мы это знали, но за наличные покупать мы не могли. Мать быстро поправлялась. Как я обрадовался, когда она сказала, что, может быть, скоро мы будем жить своим домом. Как ни сердилась бабушка, как ни возмущалась, мать стала ходить в методистскую церковь, а я - в воскресную школу, не потому, что мать меня просила - хотя она, конечно, и просила, - а чтобы встретиться и поболтать с приятелями. Вступая в темноту протестантской церкви, я попадал в совсем иной мир: молоденькие, пуритански строгие учительницы городских школ с шоколадной кожей, угольно-черные студенты, которые старались скрыть, что их деды работали на плантациях, девчонки и мальчишки, застенчиво выбирающиеся из своего отрочества, богомольные матери семейств с колыхающимся бюстом, швейцары и сторожа, гордящиеся тем, что поют в церковном хоре, смирные носильщики и плотники, которые здесь исполняли обязанности дьяконов, робкие прачки с пустым, отрешенным взглядом, которые вскрикивали и стонали, приплясывая под пенье псалмов, жизнерадостные епископы с брюшком, изможденные старые девы, которые постоянно устраивали какие-то благотворительные вечера... снобизм, кастовость, интриги, сплетни, мелкое соперничество классов... бьющая в глаза безвкусица дешевых туалетов... Этот мир и привлекал, и отталкивал, меня тянуло к этим людям, но, оказавшись среди них, я видел, что нас разделяют миллионы миль. Слишком уж долго меня не подпускали к этому миру, теперь мне в нем не прижиться никогда. Но я так изголодался по обществу живых людей, что позволил себе поддаться его соблазнам и несколько месяцев прожил беззаботно и легко. В церкви начались молитвенные собрания, и ребята из класса стали звать меня с собой. Я согласился лишь из дружбы: проповеди и молитвы меня ничуть не интересовали. Вечер за вечером я проводил в церкви, и мать начала убеждать меня обратиться в истинную веру, спасти наконец-то свою душу, войти в лоно столь уважаемого религиозного братства. Я говорил ребятам, что до меня проповеди не доходят, но все они с жаром уговаривали меня "приобщиться". - Ведь ты веришь в бога, правда? - спрашивали они. Я старался перевести разговор. - Сейчас совсем не то, что было раньше, - с важностью говорили они. - Мы больше не вопим в церкви и не стенаем. Прими крещение, стань членом религиозной общины. - Не знаю, нужно подумать, - отвечал я. - Дело хозяйское, мы тебя не принуждаем, - вежливо говорили они, и я понимал, что, если я хочу с ними дружить, мне придется принять крещение. И вот наконец последнее молитвенное собрание. Проповедник попросил всех членов религиозной общины встать. Встало большинство присутствующих. Тогда проповедник попросил встать верующих, которые не принадлежат ни к какому братству. Еще несколько человек поднялось. Теперь осталось сидеть лишь несколько оробевших подростков, которые не принадлежали ни к какой церкви и не исповедовали никакой религии. Отделив таким образом грешников от праведников, проповедник велел дьяконам подойти к тем, кто "бродит в потемках, и склонить их к беседе о спасении их душ". Дьяконы бросились исполнять приказание и пригласили нас в особую комнату, где ждал человек, "избранный и помазанный господом". Держа нас под руку и склонившись к уху, дьяконы широко улыбались и убеждали, убеждали... Вокруг были люди, которых я знал и любил, мать с мольбой глядела на меня, и мне было трудно сказать "нет". Я вслед за всеми пошел в комнату, где стоял проповедник; сияя улыбкой, он пожал нам руки. - Так вот, молодые люди, - заговорил он оживленно и деловито, - я хочу, чтобы все вы обратились в истинную веру. Я не прошу вас креститься, но мой долг божьего избранника предупредить вас, что вам грозит опасность, страшная опасность. Отвратить ее может только молитва. И я прошу вас исполнить мою просьбу. Позвольте собравшимся здесь вознести за вас молитву господу. Неужто вы мне откажете, неужто среди вас найдется душа столь холодная, столь черствая, столь безвозвратно погибшая? Неужто вы не позволите этим добрым людям помолиться за вас? Он выдержал эффектную паузу - никто, конечно, не ответил. Все эти приемы были мне известны, я понимал, что меня обводят вокруг пальца, мне хотелось выпрыгнуть из окна, убежать домой и никогда больше эту сцену обращения не вспоминать. Было и стыдно, и противно, но я продолжал сидеть. - Посмеет ли кто-нибудь из собравшихся здесь бросить "нет" в лицо господу? - вопросил проповедник. Мы безмолвствовали. - Тогда я попрошу всех вас встать, вернуться в храм и сесть на переднюю скамью, - сказал он, переходя уже к более решительным действиям. - Встаньте! - И он воздел руки к небу, точно мог их мановением поднять нас. - Ну вот, прекрасно, молодой человек, - похвалил он первого из нас, кто встал. Я поплелся в церковь вместе со всеми, и мы понуро уселись на передней скамье лицом к собравшимся. Я мысленно проклинал все на свете. Раздалось тихое, приглушенное пение: В последний раз, о Господи... Как нежно, как жалобно и задушевно они пели, как вкрадчиво угрожали, что если мы сейчас же, сию минуту не обра

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования