Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Райт Ричард. Черный -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  -
годня засну, не отнимай у меня дыхание жизни... Я открыл рот, чтобы повторить за ней, но язык у меня прилип к гортани. Мозг сковало ужасом. Я представил себе, как я судорожно ловлю ртом воздух и умираю во сне. Я вырвался от матери и убежал в темноту, рыдая и трясясь от страха. - Я больше не буду, никогда не буду! - кричал я. Мать звала меня и звала, но я не шел. - Ладно, думаю, ты запомнишь этот урок, - сказала она. Полный раскаяния, я отправился спать, надеясь, что никогда в жизни больше не увижу ни одного котенка. Голод завладел мною незаметно, и сначала я даже не понимал, что со мной происходит. Я всегда хотел есть, когда играл; но теперь я просыпался ночью, и голод стоял у моей постели, мрачно наблюдая за мной. Голод, который я знал раньше, не был злобным, жестоким врагом - то был привычный, обыкновенный голод, который заставлял меня постоянно просить хлеба, и, когда я съедал корку-другую, наступало облегчение. Но этот новый голод сбивал меня с толку, пугал, делал настойчивым и злым. Когда я просил есть, мать теперь наливала мне чашку чая, чай на минуту-другую успокаивал требования желудка, но потом голод вновь начинал беспощадно терзать мой желудок, скручивать до боли внутренности. Голова кружилась, все плыло перед глазами. Мне уже не хотелось играть, и впервые в жизни я вынужден был задуматься над тем, что же со мной происходит. - Мам, я есть хочу, - пожаловался я однажды. - Разевай рот - я вскочу, - пошутила она, чтобы рассмешить меня и отвлечь. - Как - вскочишь? - Очень просто. - А зачем? - Ты же сказал, что хочешь есть, - улыбнулась она. Я понял, что она меня дразнит, и рассердился. - Да, я хочу есть! Дай мне что-нибудь! - Подожди, сынок. - А я хочу сейчас. - Сейчас ничего нет, - сказала мать. - Почему? - Нет - и все, - объяснила она. - А я все равно хочу есть! - Я заревел. - Что же делать, подожди, - повторила она. - Чего ждать-то? - Чтобы бог послал нам пищу. - Когда он ее нам пошлет? - Не знаю. - Но я же хочу есть! Она оторвалась от гладильной доски и подняла на меня полные слез глаза. - Где твой отец? - спросила она. Я в растерянности смотрел на нее. В самом деле, отец уже много дней не приходил домой спать, и я мог шуметь, сколько моей душе угодно. Я не знал, почему его нет, но радовался, что некому больше на меня кричать и ругаться. Однако мне не приходило в голову, что нам нечего есть, потому что дома нет отца. - Не знаю, - сказал я. - Кто приносит нам еду? - спросила мать. - Отец, - сказал я. - Он всегда приносил нам еду. - Так вот, отца теперь у вас нет. - А где он? - Не знаю, - сказала она. - Но я хочу есть, - заплакал я и топнул ногой. - Придется подождать, пока я найду работу и заработаю денег, - сказала она. Так образ отца стал ассоциироваться в моем сознании с приступами голода, и, когда я особенно хотел есть, я думал о нем с глубокой животной злобой. Мать наконец нашла место кухарки и каждый день уходила, запирая нас с братом дома одних и оставляя краюху хлеба и чайник чая. Вечером она возвращалась усталая, несчастная и часто плакала. Когда ей было совсем невмоготу, она звала нас и часами говорила с нами, объясняя, что теперь у нас нет отца, что теперь мы будем жить совсем не так, как другие дети, что нам надо как можно скорее стать самостоятельными, самим одеваться, готовить, убирать дом, пока она работает. Мы в испуге давали ей торжественные обещания. Мы не понимали, что произошло между отцом и матерью, и эти долгие разговоры только нагоняли на нас страх. Когда мы спрашивали, почему отец ушел, она говорила, что мы еще маленькие и нам этого не понять. Однажды вечером мать объявила, что теперь продукты из лавки буду носить я. Она сходила со мной в лавку на углу и показала дорогу. Я ужасно возгордился - ну как же, я теперь взрослый. Назавтра я повесил корзинку на руку и отправился в лавку. На углу на меня напала ватага ребят, они повалили меня на землю, вырвали корзинку, отняли деньги. Я в панике убежал домой. Вечером рассказал матери, что случилось, но она ничего не сказала, а написала другую записку, дала денег и снова отправила меня к бакалейщику. Я, крадучись, спустился с крыльца и увидел ту же ватагу мальчишек - они играли на улице. Я кинулся обратно. - В чем дело? - спросила мать. - Там опять мальчишки, - сказал я. - Они меня поколотят. - А ты не давайся, - сказала она. - Ступай! - Я боюсь, - сказал я. - Иди и не обращай на них внимания, - сказала она. Я вышел на улицу и быстро зашагал по тротуару, моля бога, чтобы ребята не пристали ко мне. Но когда я поравнялся с ними, кто-то крикнул: - Ага, вот он! Они побежали ко мне, а я что было сил рванул назад. Но меня догнали и тут же сбили с ног. Я вопил, умолял, брыкался, но ребята разжали мой кулак и отняли деньги, потом поставили на ноги, дали разок по шее, и я с ревом побежал домой. Мать встретила меня на крыльце. - Меня из... избили... - всхлипывал я. - Отняли д-деньги... Я хотел прошмыгнуть мимо нее к двери. - Ты куда? - грозно спросила мать. Я замер, с недоумением глядя на нее. - Они же меня опять поколотят! - Ни с места, - сказала она холодно. - Сейчас я тебя научу, как постоять за себя. Она ушла в дом, а я в страхе ждал, не понимая, что же она задумала. Мать вышла и снова дала мне денег и записку, и еще она дала мне большую палку. - Держи, - сказала она. - Иди в лавку и все купи. Если мальчишки пристанут, дерись. Я не верил своим ушам. Мать учит меня драться! Раньше она мне такого не говорила. - Мам, я боюсь, - сказал я. - Без покупок возвращаться не смей. - Они же изобьют меня, они меня изобьют! - Тогда оставайся на улице и домой не возвращайся. Я взбежал на крыльцо и хотел проскользнуть мимо нее в дверь. Она отвесила мне здоровенную оплеуху. Я стоял на тротуаре и плакал. - Я пойду завтра, мамочка, ну разреши мне, пожалуйста, завтра, - молил я. - Никаких завтра, - отрезала она. - Иди сейчас. Придешь домой без покупок - выпорю! Она захлопнула дверь, я услышал, как в замке повернулся ключ. Я дрожал от страха. Я был один на темной, враждебной улице, меня подстерегали мальчишки. Либо они сейчас изобьют меня, либо дома выпорет мать. Я сжал палку и, обливаясь слезами, начал рассуждать. Дома мне порки не миновать - не подниму же я руку на маму, а с мальчишками могу драться и, может, еще отобьюсь. Я медленно приближался к мальчишкам, сжимая в руках палку. От страха я едва дышал. Вот и мальчишки. - Опять пришел! - раздался крик. Они быстро окружили меня, норовя схватить за руку. - Отойдите, убью! - пригрозил я. Они бросились на меня. В слепом страхе я взмахнул палкой и ударил кого-то по голове. Снова замахнулся и снова ударил, потом снова и снова. Зная, что мне несдобровать, если я опущу палку хоть на миг, я бил их не на жизнь, а на смерть, чтобы они не избили меня. Из глаз у меня лились слезы, зубы были стиснуты, от страха я вкладывал в удары всю силу. Я бил их, бил, бил, деньги и записка уже давно валялись на земле, мальчишки с воплями разбежались, держась за головы, они смотрели на меня и ничего не понимали. Наверное, никогда не видели таких бешеных. Я, задыхаясь, кричал им: "Ага, что, струсили, гады! Что же вы, идите поближе". Но они не подходили. Тогда я сам бросился за ними, и они с криками пустились наутек, по домам. На улицу выбегали их родители, грозили мне, и я впервые в жизни стал кричать на взрослых, пусть только сунутся ко мне, кричал я, им тоже достанется. Потом я подобрал записку для бакалейщика и деньги и отправился в лавку. На обратном пути я держал палку наготове, но ни единого мальчишки не было. В тот вечер я завоевал свое право на улицы Мемфиса. Летом, когда мать уходила на работу, я брел с ватагой черных ребятишек, чьи родители тоже были на работе, к небольшому бугру, на котором стояли в ряд полуразвалившиеся деревянные нужники без задних стенок, и перед нами открывалось поразительное по своей непристойности зрелище. Устроившись внизу, мы часами разглядывали тайные части тела черных, коричневых, желтых, белых мужчин и женщин. Мы перешептывались, гоготали, показывали пальцами, отпускали всякие шутки по адресу кого-либо из наших соседей, которых научились узнавать по их физиологическим особенностям. Кто-нибудь из взрослых ловил нас за этим занятием и с возмущением прогонял. Иногда на бугре появлялся ребятенок, с ног до головы перепачканный какашками. В конце концов у бугра поставили белого полицейского, он гонял нас от уборных, и наш курс анатомии был на некоторое время отложен. Чтобы уберечь нас с братом от беды, мать часто брала нас с собой, когда шла стряпать. Мы молча стояли голодные в углу кухни, смотрели, как мать мечется между плитой и раковиной, от шкафа к столу. Я всегда любил бывать на кухне у белых, мне там перепадал то кусочек хлеба, то мяса, а иной раз так хотелось есть, стряпня так вкусно пахла, а съесть нельзя было ни крошки - ведь приготовили-то ее не нам, и тогда я думал: "Эх, зачем я только пришел! Сидел бы уж лучше дома!" Ближе к вечеру мать несла подогретые тарелки в столовую, где сидели белые, а я стоял у двери и украдкой заглядывал туда и видел вокруг уставленного едой стола белые лица, они жевали, смеялись, разговаривали. Если после обеда что-нибудь оставалось, мы с братом были сыты, если же нет - довольствовались нашим обычным чаем и куском хлеба. Когда я смотрел, как едят белые, у меня скручивало желудок и внутри просыпался смутный неодолимый гнев. Почему я не могу есть, когда я голоден? Почему мне всегда приходится ждать, пока наедятся другие? Почему одни едят досыта, а другие - нет? Днем, когда мать стряпала на кухне у белых, я предавался занятию, которое меня страшно увлекало: я бродил по улицам. Неподалеку от нас был пивной зал, и я целыми днями слонялся у его входа. То, что делалось внутри пивного зала, одновременно завораживало и пугало меня. Я попрошайничал и все норовил заглянуть за вращающуюся дверь, посмотреть на тех, кто пил там, внутри. Кто-нибудь из соседей меня прогонял, я шел следом за пьяными по улицам, пытаясь разобрать, что они бормочут, показывал на них пальцем, смеялся, корчил им рожи, передразнивал. Больше всего меня забавляли пьяные женщины, они плелись обмочившиеся, с мокрыми чулками. На блюющих мужчин я смотрел с ужасом. Кто-то рассказал матери о моем интересе к пивному залу, и она побила меня, по все равно, когда мать была на работе, я продолжал заглядывать за вращающуюся дверь и прислушиваться к пьяной болтовне. Как-то однажды - мне было шесть лет - я пытался заглянуть в пивной зал, и вдруг какой-то негр схватил меня за руку и затащил в дверь. Там висел табачный дым и стоял страшный шум. В нос мне ударил запах спиртного. Я кричал и вырывался, испугавшись глазевших на меня посетителей зала, но негр меня не отпускал. Он поднял меня, посадил на стоику, надел мне на голову свою шляпу и заказал для меня виски. Подвыпившие посетители вопили от восторга. Кто-то стал совать мне в рот сигару, но я ерзал и не давался. - Ну что, нравится тебе здесь, а? - спросил меня негр. - Напои его, и он перестанет за нами подсматривать, - сказал кто-то. - Верно, давайте напоим его, - предложил другой. Я огляделся, и мне стало не так страшно. Передо мной поставили виски. - Пей, малец, пей, - сказал кто-то. Я покачал головой. Негр, который втащил меня в зал, стал меня уговаривать, но я не соглашался. - Пей, - говорил он, - тебе понравится, увидишь! Я сделал глоток и закашлялся. Раздался хохот. Посетители сгрудились вокруг меня, убеждали выпить. Я сделал еще глоток. Потом еще один. Голова у меня закружилась, я стал смеяться. Меня спустили на пол, и я побежал, хихикая и крича что-то, среди улюлюкающей толпы. То и дело кто-нибудь протягивал мне стакан, и я отпивал глоток-другой. Вскоре я был совсем пьян. Какой-то мужчина подозвал меня к себе, прошептал на ухо несколько слов и сказал, что даст мне пять центов, если я подойду вон к той женщине и повторю их ей. Я согласился, он дал мне монету, и я подбежал к женщине и прокричал эти слова. В зале раздался оглушительный хохот. - Зачем учишь мальчишку таким гадостям? - сказал кто-то. - Он же все равно не понимает! Теперь за несколько центов я повторял кому угодно то, что мне шептали на ухо. В затуманенном, пьяном состоянии, в котором я находился, меня ужасно забавляло, как действовали на людей эти таинственные слова. Я бегал от одного к другому, смеясь и икая, выкрикивал похабщину, а они надрывались от хохота. - Хватит, оставьте мальца, - сказал наконец кто-то. - Подумаешь, что тут такого, - возразил другой. - Вот бессовестные, - сказала, хихикая, какая-то женщина. - Эй, парень, иди домой, - крикнули мне. Отпустили меня уже вечером. Шатаясь, я брел по тротуару, без конца повторяя ругательства - к ужасу женщин, мимо которых я проходил, и к великому удовольствию мужчин, возвращавшихся домой с работы. С тех пор я начал выклянчивать в пивном зале выпивку. По вечерам мать находила меня пьяным, приводила домой и била, по наутро, как только она уходила на работу, я бежал к залу и ждал, когда кто-нибудь возьмет меня с собой и угостит виски. Мать со слезами просила владельца зала не пускать меня, и он запретил мне там появляться. Но мужчинам не хотелось расставаться со своим развлечением, и они по-прежнему угощали меня виски из фляжек прямо на улице, заставляли повторять вслух ругательства. Так в возрасте шести лет, еще не переступив порога школы, я стал пьяницей. С ватагой мальчишек я слонялся по улицам, выпрашивая у прохожих деньги, вертелся у дверей пивных залов, каждый день все дальше и дальше уходя от дома. Я видел больше, чем был в состоянии понять, и слышал больше, чем мог запомнить. Самым главным в моей жизни стала выпивка, и я все время клянчил, чтобы меня угостили. Мать была в отчаянии. Она била меня, молилась и плакала, умоляла исправиться, говорила, что должна работать, но все это никак не действовало на мои вывернутые наизнанку мозги. Наконец, она отдала нас с братом под присмотр к старой негритянке, которая неусыпно следила, чтобы я не убежал к двери пивного зала просить виски. И в конце концов жажда алкоголя исчезла, я забыл его вкус. Многие ребята по соседству учились в школе, и днем, возвращаясь домой, они часто играли на улице, а книжки оставляли на тротуаре, и я листал их и спрашивал ребят, что же значат эти черные непонятные значки. Когда я научился разбирать некоторые слова, я сказал матери, что хочу учиться читать, и она ужасно обрадовалась... Скоро я уже понимал почти все, что было написано у ребят в учебниках. Во мне рос жгучий интерес к тому, что происходит вокруг, и, когда мать возвращалась домой после дня тяжелой работы, я жадно расспрашивал ее обо всем, что услышал за день на улице, и она в конце концов говорила мне: "Отстань! Я устала!" Однажды зимой мать разбудила меня и сказала, что угля в доме нет, поэтому она берет брата с собой на работу, а я останусь в постели и буду ждать, пока привезут уголь, она его заказала. Квитанция и деньги лежат на комоде под салфеткой. Я снова заснул; разбудил меня звонок в дверь. Я открыл дверь, впустил угольщика, дал ему квитанцию и деньги, он внес несколько мешков с углем. - Что, замерз? - спросил он. - Ага, - сказал я, дрожа от холода. Он затопил печь, сел и закурил. - Сколько я тебе должен сдачи? - спросил он. - Не знаю, - сказал я. - Ты что же, не умеешь считать? - Не умею, сэр, - сказал я. - Тогда слушай и повторяй за мной. Он сосчитал до десяти, я внимательно слушал; он велел мне повторить. Я повторил. Он стал учить меня дальше: одиннадцать, двенадцать, тринадцать... Примерно за час я научился считать до ста, и радости моей не было границ. Угольщик ушел, а я еще долго прыгал в постели в ночной рубашке, снова и снова считая до ста из страха, что, если я перестану повторять цифры, я их сразу забуду. Когда мать вернулась, я потребовал, чтобы она минутку постояла и послушала, как я считаю до ста. Она была поражена. После этого случая она стала со мной читать, стала рассказывать всякие истории. По воскресеньям я под руководством матери читал газеты, а она меня поправляла. Я надоедал всем бесконечными вопросами. Меня интересовало все, что происходит вокруг, даже самые незначительные мелочи. Тогда-то я впервые столкнулся с тем, что между белыми и черными существуют не совсем обычные отношения, и это открытие меня напугало. Хотя я давно знал, что на свете есть люди, которых называют белыми, для меня это ничего не значило. Я тысячу раз видел на улицах белых мужчин и женщин, но они не казались мне такими уж "белыми", для меня они были просто люди, как и все другие, правда, чуть-чуть особенные, потому что я никогда с ними не разговаривал. Я о них почти и не думал, они существовали где-то в другой части города, и все. Наверное, я так поздно начал сознавать разницу между белыми и черными, потому что многих моих родственников с виду можно было принять за белых. Мою бабушку, которая внешне ничем не отличалась от белых, я никогда не считал белой. И когда я услыхал от соседей, что какой-то белый жестоко избил черного мальчика, я наивно решил, что этот белый имел право его избить - ведь он же, наверное, был отец мальчишки, а разве любой отец не имеет права бить своих детей, как, например, мой отец бил меня? Только отец и может побить сына, считал я. Но когда мать сказала, что белый вовсе не отец черному мальчику и даже вообще ему не родственник, я ужасно удивился. - Почему же тогда он его выпорол? - спросил я у матери. - Этот белый мужчина но выпорол черного мальчика, - сказала мне мать. - Он его избил. - Почему? - Мал ты еще, тебе этого не понять. - Я никому не позволю меня бить, - сказал я решительно. - Тогда перестань шляться по улицам, - сказала мать. Я долго размышлял, почему белый избил черного мальчишку, и, чем больше вопросов я задавал, тем больше все запутывалось. Теперь, когда я видел белых, я внимательно их разглядывал, пытаясь понять, что же они такое? Я поступил в школу позже, чем полагалось по возрасту: матери не на что было купить мне приличную одежду. В первый день я пошел в школу с соседскими мальчишками, но в школьном дворе вдруг так струсил, что мне захотелось все бросить и убежать домой. Ребята силой втащили меня в класс. От страха я лишился речи, и ребята сказали за меня учителю, кто я такой, как меня зовут и где я живу. Я слушал, как ученики читают вслух, понимал все, что они делают и говорят, но, когда обращались ко мне, не мог произнести ни слова. Ребята такие в себе уверенные, мне никогда не стать таким, в отчаянии думал я. На перемене я держался возле ребят постарше, слушал, о чем они говорят, расспрашивал. За этот час во дворе я узнал все непристойные ругательства, какие только есть: оказывается, они были известны мне раньше - я повторял их в пивном зале, не имея представления о том, что они значат. Высокий парнишка с очень темной кожей прочитал длинный смешной стишок пополам с матерщиной о том, как мужчины спят с женщинами, и я сразу же запомнил его слово в слово. Но когда мы вернулись в

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования