Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Научная фантастика
      Уэллс Герберт. Тоно Бенге -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  -
бы направлять молодежь, мы бросаем на нее удивленные взгляды, заставляем слушать нашу сентиментальную болтовню и двусмысленный шепот, подаем ей пример ханжества. В предыдущей главе я пытался рассказать кое-что о своем половом развитии. На эту тему никто и никогда не говорил со мной правдиво и откровенно. Ни одна из прочитанных книг не разъяснила мне, какова на самом деле жизнь и как следует поступать. Все, что я знал из этой области, было смутным, неопределенным, загадочным, все известные мне законы и традиции носили характер угроз и запрещений. Никто не предупреждал меня о возможных опасностях - я узнавал о них из бесстыдных разговоров со своими сверстниками в школе и Уимблхерсте. Мои познания складывались отчасти из того, что подсказывали мне инстинкт и романтическое воображение, отчасти из всевозможных намеков, которые случайно доходили до меня. Я много и беспорядочно читал. "Ватек", Шелли, Том Пейн, Плутарх, Карлейль, Геккель, Вильям Моррис, библия, "Свободомыслящий", "Кларион", "Женщина, которая сделала это" - вот первые пришедшие мне на память названия и имена. В голове у меня перемешались самые противоречивые идеи, и никто не помог мне разобраться в них. Я считал, что Шелли, например, был героической, светлой личностью и что всякий, кто пренебрег условностями и целиком отдался возвышенной страсти, достоин уважения и преклонения со стороны всех честных людей. Марион была еще менее осведомлена в этом вопросе, и у нее были самые нелепые представления. Ее мировоззрение сложилось в среде, где основными методами воспитания являлись замалчивание и систематическое подавление желаний. Намеки, всякие недоговоренности, к которым так чутко прислушивается ребенок, оказали на нее свое действие и грубо извратили ее здоровые инстинкты. Все важное и естественное в интимной жизни людей она неизменно определяла одним словом "противно". Если бы не это воспитание, она стала бы милой, робкой возлюбленной, но теперь она была совершенно нестерпимой. Его дополнила литература, которой пользовалась Марион в публичной библиотеке, и болтовня в мастерской Смити. Из книг она получила представление о любви как о безграничном обожании со стороны мужчины и снисходительной благосклонности со стороны женщины. В такой любви не было ничего "противного". Мужчина делал подарки, выполнял все прихоти и капризы женщины и всячески старался ей угодить. Женщина "бывала с ним в свете", нежно ему улыбалась, позволяла целовать себя, разумеется, наедине и не нарушая установленных приличий, а если он выходил за рамки, лишала его своего общества. Обычно она делала что-нибудь "для его блага": заставляла посещать церковь, бросить курение или азартную игру, заботилась о его внешности. Роман заканчивался свадьбой, которая подводила всему желанный итог. Таково было содержание книг, которые читала Марион, но разговоры в мастерской Смити вносили в них некоторые коррективы. Здесь, видимо, признавалось, что "парень" является желанной собственностью, что лучше быть помолвленной с "парнем", чем бывать с ним "так", что за "парня" нужно крепко держаться, а не то его можно потерять или он будет украден. Такой случай "умыкания" произошел однажды в мастерской Смити и заставил потерпевшую пролить море слез. Со Смити я встречался еще до нашей свадьбы, а позднее она стала завсегдатаем в нашем доме в Илинге. Это была худощавая, горбоносая девушка лет тридцати с лишним; у нее были живые глаза, выступавшие вперед зубы, пронзительный голос и склонность к кричащим нарядам. Она носила пестрые, самых разнообразных фасонов, но всегда нелепые шляпы, болтала с какой-то лихорадочной торопливостью, сыпала визгливыми восклицаниями, вроде "О моя дорогая!" или "Да не может быть!". Она употребляла духи, что было для меня в диковинку. Милая, жалкая Смити! Каким добрым созданием она была в действительности, и как я ненавидел ее в то время! На свой заработок от "персидских одеяний" она содержала сестру с тремя детьми, помогала "падшему" брату и даже девушкам из мастерской, но в те трудные юношеские годы я не ценил подобного благородства. В нашей семейной жизни меня всегда раздражало, что пустая болтовня Смити оказывает на Марион большее влияние, чем все, что говорю я. Мне было досадно, что Смити имеет такую власть над Марион, и я готов был ей даже завидовать. Насколько мне известно, в мастерской Смити обо мне говорили сдержанно, как об "известном лице". По слухам, которые там распространялись, я был отменным "ловкачом". Вместе с тем некоторые сомневались (надо сказать, не без оснований) в мягкости моего характера. Это пространное объяснение, надеюсь, поможет читателю понять, в каком трудном положении мы оба очутились, когда я начал подготовлять почву для решительного объяснения и в разговорах с Марион упрямо и глупо мямлил что-то о своей страсти, об ее уме и других достоинствах. Я казался ей, наверное, каким-то умалишенным, вернее, "ловкачом". На языке Смити это понятие мало чем отличалось от слова "безумный" и означало, что человек ведет себя странно и необдуманно. Любой пустяк мог оскорбить Марион. Она все как-то превратно истолковывала. В таких случаях она пускала в ход свое излюбленное оружие: сердито молчала, хмурила брови, морщила лоб и сразу становилась некрасивой. "Ну что же, если мы никак не можем договориться, то уж лучше прекратить этот разговор", - обычно говорила она. Это всякий раз выводило меня из себя. Или: "Боюсь, что я недостаточно умна, чтобы это понять". Какими глупыми и ничтожными людьми были мы оба! Теперь мне это ясно, но ведь тогда я был не старше ее, ничего не понимал и мне ясно было только одно: что Марион по каким-то необъяснимым причинам не хочет стать живым человеком. По воскресеньям мы совершали тайком прогулки и расставались молча, озлобленные, затаив необъяснимую обиду. Бедная Марион! Когда я пытался заговаривать с ней на волновавшие меня темы - о теологии, социализме, эстетике, - она приходила в ужас от одних только этих слов, находила в них что-то непристойное и несуразное. Я делал над собой огромное усилие и заводил разговор, который мог ее заинтересовать: о брате Смити, о новой девушке в мастерской, о доме, в котором мы будем вскоре жить. Но и тут не обходилось без разногласий. Мне хотелось жить поближе к собору св.Павла или к станции Кеннон-стрит, а она решительно настаивала на Илинге... Понятно, мы ссорились далеко не всегда. Ей нравилось, когда я "мило" разыгрывал роль возлюбленного, она с удовольствием ходила со мной в рестораны, в Эрлс-Корт [огромное здание в Лондоне, где обычно устраиваются различные выставки, иногда выступает цирк и проч.], в ботанический сад, в театры и на концерты (концерты мы посещали редко, так как Марион хотя и нравилась музыка, но только когда было ее "не слишком много"), бывали в кино, на выставках, где я усвоил ту манеру наивной и пустой болтовни, которая как-то примиряла нас. Меня особенно возмущали ее попытки подражать в своих нарядах испорченному вкусу Западного Кенсингтона, характерному для Смити. Она не понимала своей красоты, даже не догадывалась о красоте человеческого тела и могла изуродовать себя, напялив нелепую шляпку или нацепив на платье немыслимую отделку. Слава богу, врожденный вкус и скромность, а также тощий кошелек помешали ей развернуться в этом направлении! Бедная, наивная, прекрасная, добрая Марион! Сейчас, в свои сорок пять лет, бросив взгляд назад, я смотрю на нее без всякой горечи, но с прежним обожанием, без всякой страсти, но с новой симпатией; теперь я могу принять ее сторону в столкновениях с глупым, назойливым, чувственным интеллектуальным хлюпиком, каким я был в то время. Она вышла замуж за молодое животное. Я должен был понять ее и руководить ею, а я требовал дружбы и страсти... Я уже говорил, что мы были помолвлены. Потом мы на время разошлись, а вскоре состоялась наша новая помолвка. Мы то ссорились, то снова мирились, и никто из нас не понимал, почему это происходит. После нашей официальной помолвки у нас с отцом Марион состоялась интересная беседа. Он напустил на себя серьезность, говорил напыщенным тоном, интересовался моим происхождением и весьма свысока (меня это взорвало) отнесся к тому обстоятельству, что моя мать была служанкой. Затем мамаша Марион облобызала меня, и я купил обручальное кольцо. Я догадывался, что безгласная тетка Марион не одобряла ее выбора, так как сомневалась в моей религиозности. После каждой нашей ссоры мы не встречались по нескольку дней, и в первые дни я даже испытывал известное облегчение. Но вскоре вновь начинал стремиться к ней, и непреодолимая страсть снова овладевала мной, я опять мечтал о ее гибких руках, о мягких, очаровательных изгибах ее тела. И наяву, когда не спалось, и во сне я видел Марион другой - одухотворенной и пылкой. Я воображал, что мне нужна только она - в действительности это природа-мать слепо и безжалостно толкала меня к женщине... Я всякий раз возвращался к Марион, мирился с ней, шел на уступки, делал вид, что забыл, из-за чего мы поссорились, и все более горячо настаивал на женитьбе... В конце концов мысль о браке превратилась у меня в навязчивую идею. Я был задет за живое, это стало для меня вопросом чести, и я твердил себе, что добьюсь своего. Я ожесточился. Мне кажется сейчас, что моя страсть к Марион начала остывать еще задолго до того, как мы стали мужем и женой, - она оттолкнула меня своей бесчувственностью. Когда уже не оставалось сомнений, что я действительно буду получать триста фунтов в год, она выговорила двенадцатимесячную отсрочку, чтобы "посмотреть, как пойдут дела". По временам она казалась мне врагом, который с раздражающим упорством мешает мне завершить то, что я задумал. К тому же меня отвлекали и порой целиком захватывали успехи Тоно Бенге, хлопоты, связанные с дальнейшим развитием и расширением нашего дела. Иногда по целым дням я не вспоминал о Марион, но затем меня с новой силой охватывала страсть. Наконец как-то в субботу, доведя себя тягостными размышлениями чуть не до бешенства, я решил немедленно покончить с дальнейшими отсрочками. Я отправился в домик на Уолэм-Грин, чтобы уговорить Марион пойти со мной в Путни-Коммон, но не застал ее дома и некоторое время вынужден был поддерживать скучный разговор с ее отцом, который только что вернулся с работы и отдыхал в своей теплице. - Я намерен ускорить наш брак с Марион, - начал я. - Мы ждали слишком долго. - Я и сам не одобряю длительных отсрочек, - заявил папаша. - Но Марион все равно настоит на своем и поступит так, как найдет нужным... Вы видели этот новый порошок для удобрения? Я пошел поговорить с матерью Марион. - Да что вы, ведь надо как следует подготовиться, - сказала миссис Рембот. Мы сидели с Марион на скамейке под деревьями на холме Путни, и я снова напрямик поставил вопрос. - Послушай, Марион, - сказал я, - ты выйдешь за меня замуж или нет? Она улыбнулась. - Но разве мы не помолвлены? - Так не может тянуться без конца. Ты согласна стать моей женой на будущей неделе? Марион посмотрела на меня. - Нет, это невозможно. - Но ведь ты обещала выйти за меня замуж, когда я буду получать триста фунтов в год. Она помолчала. - Но разве нельзя еще немного повременить? - спросила она. - Конечно, нам хватило бы этих денег. Но тогда, значит, у нас будет очень маленький домик. Вот брат Смити. Они живут на двести пятьдесят фунтов в год, но это ужасно мало. У них только половина дома, да и стоит он чуть не у самой дороги. И садик крохотный. Стены такие тонкие, что слышно все, что делается у соседей. Когда ребенок плачет, соседи стучат им в стену. И люди стоят у забора и болтают... Разве мы не можем подождать? Ведь дела у тебя идут хорошо. Горькое чувство охватило меня от этого вторжения практической рассудочности в поэтическую область любви. Едва сдерживая себя, я ответил: - Хорошо бы иметь особняк в Илинге с двумя фасадами, с лужайкой перед домом и садом позади, с ванной комнатой, выложенной кафелем... - Но за такой дом придется платить не менее шестидесяти фунтов в год. - Это возможно только при жалованье в пятьсот фунтов... Видишь ли, я сказал об этом дяде и получил. - Что получил? - Пятьсот фунтов в год. - Пятьсот фунтов? Я рассмеялся, но в моем смехе прозвучали нотки ядовитой горечи. - Да, - сказал я, - представь себе! Ну что ты теперь скажешь? Она слегка покраснела. - Но все-таки будь благоразумным! Ты не шутишь, ты в самом деле получил прибавку в двести фунтов в год? - Да, для того, чтобы жениться. Несколько мгновений она испытующе смотрела на меня. - Ты сделал мне сюрприз. - Она засмеялась и вся засияла от радости, а глядя на нее, засиял и я. - Да, - сказал я, - да, - и тоже засмеялся, но теперь уже в моем смехе не было горечи. Она всплеснула руками и посмотрела мне в глаза. Радость ее была такой искренней, что я мгновенно забыл об отвращении, какое испытывал минуту назад. Я позабыл, что она повысила свою стоимость на двести фунтов в год и что я купил ее по этой повышенной цене. - Пойдем! - сказал я и поднялся. - Пойдем, дорогая, вон туда, где садится солнце, и обо всем переговорим. Ты знаешь, в каком прекрасном мире мы живем, в каком изумительно прекрасном мире! В лучах заходящего солнца ты превратишься в сверкающее золото. Нет, не в золото - в позолоченный хрусталь... Во что-то еще более прекрасное, чем хрусталь и золото... В этот вечер я предупреждал каждое ее желание, и она была в радужном настроении. Но время от времени к ней возвращались сомнения, и мне приходилось снова ее уверять, что я сказал ей правду. В своих мечтах мы обставили свой дом с двойным фасадом от чердака (у него был и чердак) до подвала и разбили сад. - Ты знаешь пампасную траву? - спросила Марион. - Мне очень нравится пампасная трава... Если бы для нее нашлось место... - У тебя будет пампасная трава, - обещал я. И пока мы мысленно бродили по нашему дому, я порой испытывал мучительное желание схватить ее в объятия, но сдерживал себя. Я почти не касался в наших разговорах интимной стороны нашей будущей жизни, ибо сделал для себя кое-какие выводы из прошлого. Марион пообещала стать моей женой через два месяца. Робко и нерешительно она назначила день нашей свадьбы, а на следующий вечер в пылу гнева мы снова - в последний раз - "разорвали" нашу помолвку. Мы разошлись во взглядах на брачную церемонию. Я наотрез отказался от обычной свадьбы - с традиционным тортом, белыми розетками, каретами и проч. Из разговора с Марион и ее матерью я понял, что именно о такой свадьбе идет речь, и сразу же выпалил свои возражения. Мы не просто разошлись во мнениях - вспыхнула самая настоящая ссора. Я не помню и четверти того, что мы наговорили друг другу. Припоминаю только, что мамаша то и дело повторяла тоном ласкового упрека: - Но, дорогой Джордж, у вас должен быть обязательно торт, ведь надо обнести им гостей! Собственно, все мы без конца повторяли одно и то же. Мне кажется, например, что я все время твердил: - Брак - слишком святое и слишком интимное дело, чтобы превращать его в какую-то выставку. Отец Марион вошел в комнату и прислонился к стене позади меня. Затем выплыла тетка; сложив руки, она встала около буфета и посматривала на нас; вид у нее был торжествующий, как у предсказательницы, пророчество которой сбылось. В то время я и не подозревал, как неприятно было Марион, что эти люди оказались очевидцами моего бунта. - Однако, Джордж, - сказал папаша, - какая же свадьба вам нужна? Надеюсь, вы не собираетесь пойти в контору для регистрации браков? - Именно этого я и хочу. Брак - слишком интимное дело... - Я не считала бы это замужеством, - вскользь сказала миссис Рембот. - Слушай, Марион, - заявил я, - мы вступим в гражданский брак. Я не верю во все эти... ленточки и суеверия и не потерплю их. Я уже и так со многим согласился, чтобы угодить тебе. - А с чем он согласился? - спросил папаша, но никто не обратил на него внимания. - Я не хочу заключать брак в конторе, - ответила Марион, и лицо ее приобрело какой-то мертвенно-желтоватый оттенок. - Дело твое. А я нигде больше не стану заключать брак, - заявил я. - Я не согласна на контору. - Хорошо, - сказал я и поднялся, бледный и возбужденный, и с решимостью, удивившей меня самого, добавил: - Тогда вообще наш брак не состоится. Марион облокотилась на стол и отсутствующим взглядом уставилась куда-то в пространство. - Если наша свадьба должна быть такой, - тихо сказала она, - пусть ее лучше вообще не будет. - Решай сама, - заявил я и несколько мгновений молча наблюдал за выражением мелочной обиды, исказившим ее красивое лицо. - Ты сама должна сделать выбор, - повторил я и ушел, ни с кем не простившись и громко хлопнув дверью. "Все кончено", - сказал я себе на улице и почувствовал какое-то мрачное облегчение. Но вскоре воспоминание о ней, о том, как она сидела за столом с безвольно повисшими руками и опущенной головой, с новой силой стало неотвязно преследовать меня. На следующий день я совершил неслыханный поступок. Я послал дяде телеграмму: "На работу не приду - плохое настроение" - и отправился в Хайгет, к Юарту. Против обыкновения он был действительно занят - работал над бюстом Милли и, как мне показалось, был очень рад неожиданной помехе. - Юарт, старый ты дурень, - воскликнул я, - бросай работу и пойдем поболтаем; закатимся куда-нибудь на весь день! У меня отвратительное настроение, а ты иногда можешь своими дурачествами рассмешить в лоск. Поедем в Стэйнс и прокатимся на лодке до Виндзора. - Девушка? - спросил Юарт, откладывая резец. - Да. Это было все, что я сообщил ему о своем романе. - У меня нет денег, - заметил он, чтобы поставить точки над "и". Мы взяли с собой кувшин пива, кое-какие продукты, а в Стэйвсе по предложению Юарта - японские зонтики для защиты от солнца. На лодочной станции мы захватили две подушки, оставили лодку в тенистом месте по эту сторону от Виндзора и провели очень приятный день в беседе и размышлениях. Юарт лежал в таком положении, что со своего места я мог видеть из-за подушки только его ботинки, космы черных волос и зонтик на фоне ярко освещенных солнцем, задумчиво шелестящих деревьев и кустов. - Не стоящее это дело, - изрек он. - Ты лучше заведи себе, Пондерво, какую-нибудь Милли, и, поверь, твое самочувствие улучшится. - Нет, - решительно ответил я, - не могу. Тонкая струйка дыма некоторое время клубилась над Юартом, как дым курений над алтарем... - Всюду и везде царит хаос, а ты этого и не подозреваешь. Никто не знает, где мы, потому что, по существу говоря, мы нигде. Что такое женщина - подвластное нам существо, всемогущая богиня или такой же человек, как и мы? Очевидно, она такой же человек. Ты веришь в богинь? - Нет, - ответил я, - не верю и не разделяю такого представления. - А какое же представление у тебя? - Как тебе оказать... - Гм, - пробормотал Юарт, когда я замялся. - Я мечтаю встретить женщину, которая будет принадлежать мне так же, как и я ей, - душой и телом. Никаких богинь! Я буду ее дожидаться. Хотя я не уверен,

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору