Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Мемуары
      Полетика Николай. Воспоминания -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  -
сть лишь по особому разрешению. Его единственный сын Максим, которого он очень любил, не мог найти себе места в советской действительности. Он пил, бродил по ресторанам, сопровождаемый свитой, в которой выпивохи были перемешаны с агентами-информаторами. По сведениям моего друга-журналиста, работавшего в московских газетах и хорошо знавшего изнанку московской жизни, Максим был "случайно убит" во время драки в каком-то питейном заведении. Инсценировать "трактирную драку" было нетрудно. Виновных, конечно не нашли, да и вряд ли их особенно искали. Горький, как говорили мне люди, видевшие его в 1935-36 гг., как-то сразу очень осунулся и одряхлел. Я же ни разу не встречался с ним и не имел чести с ним познакомиться, но у меня в памяти на всю жизнь сохранилось благодарное воспоминание о нем как о спасителе моей книги. Судьба "Возникновения мировой войны" оказалась более бледной, чем судьба "Сараевского убийства". Авторский экземпляр, присланный Соцэгизом, привел меня в состояние экстаза. В Ленинграде в те дни стояла оттепель: моросил дождь со снегом. Я носил авторский экземпляр в портфеле, куда бы я ни шел, и, несмотря на снег и дождь, время от времени вынимал его из портфеля и нежно гладил мою книгу, все еще не веря своим глазам. Когда я ложился спать, то моя книга лежала у меня не под подушкой, а на подушке. Шура сердилась и... сияла. И не я один был влюблен в свою книжку. В самые голодные месяцы блокады Ленинграда в ноябре-декабре 1941 г. директор библиотеки ленинградского отделения АН СССР проф. И.И.Яковкин не раз приглашал меня "погреться" в свой кабинет (он "отапливался" грелкой). Моя книга лежала на тумбочке у дивана в его кабинете, и он с трогательной улыбкой говорил, указывая на нее: "Не могу расстаться с ней!" Доцент Ленинградского Университета Чаев, крупнейший специалист в СССР по истории русского раскола в XVII в., умирая от голода и истощения в блокированном Ленинграде, в последние дни перед смертью позвал меня к себе в лазарет и сурово отчитал за то, что я не подарил ему своей книги. Я извинялся как мог. Он умер на следующий день. М.А.Гуковский, эвакуируясь в марте 1942 г. с остатками Ленинградского Университета в Саратов, вез в своем чемодане коллекцию собранных им инкунабул, написанные им книги и рукописи и... мою книгу. Всю остальную библиотеку он оставил в Ленинграде. В марте 1942 г., когда наша группа преподавателей Ленинградского Университета застряла на несколько недель в Казани, ожидая вскрытия Волги и Камы, чтобы проехать в Елабугу, в библиотеке Казанского Университета я назвал свою фамилию. Директор библиотеки ахнул и радостно пожал мне руку: "Какие киты науки к нам пожаловали!" А "кит науки" был голодным и ободренным скелетом, едва державшимся на ногах! Наконец в Минске, когда я пришел в 1954 г. в Белорусскую республиканскую библиотеку имени Ленина, чтобы получить абонемент на дом, директор библиотеки, страстный библиофил, повел меня в свой кабинет и, показав на койку, окруженную книгами, лежавшими на столе, на тумбочке, на полу, сказал: "Я сплю в окружении самых любимых книг. Среди них и ваша", - и показал мне на тумбочку, где она лежала. После капитуляции Германии и еще до фултонской речи Уинстона Черчилля из Англии в Ленинград прие хала группа студентов Кембриджского Университета, специализирующихся на изучении России дореволюционного и советского периода. Английских гостей, прибывших со своими преподавателями и руководителями, принимал декан исторического факультета, профессор В.В.Мавродин, а переводчиком при нем (Мавродин не знал английского языка) был заведующий кафедрой экономической географии Азии в Ленинградском Университете В.М. Штейн, бывший в двадцатых годах финансовым советником Сунь Ят-Сена. В ходе беседы гостей, между прочим, спросили о том, кого из ученых-историков в нашем Ленинградском Университете они знают. Гости ответили: академика В.В.Струве (расшифровка Лейденского папируса дала В.В.Струве мировую известность), академика Е.В.Тарле (за его работы о Наполеоновской эпохе) и профессора Полетику (за работы о Первой мировой войне). Я был доволен. Третьего места мне было вполне достаточно. Лично я больше всего рад тому, что мне удалось написать весьма обоснованную документальным материалом книгу (в ней свыше 1500 цитат и ссылок на дипломатические документы и мемуары), книгу о механизме и методах развязывания Первой мировой войны. Я задумал написать свою книгу еще в сентябре 1914 года, то есть через полтора месяца после ее и помнил предупреждение моего гимназического друга Саши Амханицкого, что сказать правду об этой войне будет нелегко. В царской России моя книга не могла бы быть издана. В СССР мне пришлось прорываться с ней через многие барьеры. Мне удалось осуществить мою юношескую мечту и сделать мою книгу достоянием читателей всего мира. Поэтому на девятом десятке моей жизни я могу спокойно сказать, что выполнил свое обещание-клятву, данную в 1914 году, и что дал эту клятву не зря. Истфак Ленинградского Университета. "Хвостовщина" Летом 1936 года произошло слияние истфака Ленинградского историко-филологического института с истфаком университета. Я получил почетное предложение : меня приглашали "по моим научным трудам" в университет в качестве профессора или, по крайней мере, "и.о. профессора" на кафедру "истории нового времени". В 1936 году никакой ученой степени и никакого ученого звания я еще не имел. Это было то, о чем я не смел и мечтать в 1918-1919 годах, когда окончил университет в Киеве и был оставлен "профессорским стипендиатом" (аспирантом) по кафедре русской истории для подготовки к научно-преподавательской деятельности. Таким образом, это было приглашение, вызванное уважением двух исторических факультетов (историко-филологического института и университета) к моим научным трудам. Я проработал в Ленинградском Университете 15 лет (1936-1951 гг.). Здесь я в 1940 году защитил диссертацию на степень доктора исторических наук, был утвержден в ученом звании профессора кафедры истории нового времени и здесь же, в Ленинградском Университете, будучи беспартийным, стал заведовать кафедрой истории международных отношений и внешней политики СССР, хотя это была "номенклатурная должность". Студенчество истфака отличалось от студенчества других вузов. На исторический и филологический факультеты шли не для того, чтобы сделать карьеру, а для того, чтобы получить образование. Наиболее способные (один-два процента от каждого курса) рекомендовались в аспирантуру, но огромное большинство стало учителями истории или русского языка в средней школе. Учитель средней школы - какая же это карьера для партийного или комсомольского карьериста? Но молодые люди шли на истфак в огромном количестве: на одну вакансию на первом курсе приходилось вначале 5-6, а позже и 10-12 претендентов. Они шли на истфак, гонимые любознательностью к недавнему прошлому и любовью к истории, поскольку история позволяла сравнить настоящее с прошлым и давала ключ к будущему. Именно потому история была опасной наукой. Этот огромный интерес молодежи тридцатых годов к истории я объясняю тем, что и сама молодежь, и ее отцы, и деды оказались свидетелями двух общественных катастроф, мало чем уступавших геологическим катастрофам. Первой из них было исчезновение в результате октябрьской революции на одной шестой части земного шара даже той крупицы свободы мысли, слова, совести и прочих гражданских (политических) свобод, какие были прокламированы в манифесте 17 октября 1905 года, и весьма урезаны реакцией и царской властью в 1906-1914 годах. И это в эпоху победы и утверждения гражданских свобод и правового государства в большинстве передовых стран в 1871-1914 годах! Этот факт волновал и тревожил молодежь. Она хотела знать, как и почему это произошло. Другой общественной катастрофой была мировая война 1914-1918 года. Как и почему она вспыхнула в 1914 году после 44 лет относительного спокойствия и мира в Европе и унесла миллионы жизней? Молодежь в СССР хотела знать о причинах этой войны, как она возникла, кто виновники этой войны. Этот необычайный интерес к недавнему прошлому, к истории недавних лет - одна из характерных черт советского общества в тридцатые-сороковые годы. Советская интеллигенция воспринимала современность тридцатых годов сквозь призму истории, мыслила историческими сравнениями и сопоставлениями. И как только в 1934 г. были восстановлены исторические факультеты, молодежь хлынула туда в таком количестве, какое не снилось историко-филологическим факультетам царского времени. В тридцатые годы еще не перевелась интеллигенция, искавшая в прошлом корни настоящего, а в настоящем - зародыши будущего. В тридцатых годах еще не было "недотеп" от культуры, провозглашавших: зачем нам жизнь прошлого? Что ушло, того не вернешь. Похороните прошлое и смотрите только в будущее! В противовес этим "недотепам" интеллигенция тридцатых годов искала объяснения настоящего в прошлом, в истории, ибо будущее - рай на земле, - как твердили вожди и газеты, было у самого порога. "Только выполняйте пятилетки!" А все остальное приложится само собой. Отсюда и огромное увлечение историческими романами вообще и "Тихим Доном" - в частности, вне зависимости от того, кто написал этот роман. Даже Алексей Толстой в "Петре I" пытался дать ключ к пониманию и апологии Сталина. Отсюда и огромный интерес студентов истфака к спецкурсам по истории международных отношений накануне и в годы мировой войны 1914-1918 годов. Поэтому третий курс истфака ринулся на мои спецкурсы и семинары по истории международных отношений 1871-1918 годов. Могу с гордостью сказать, что ко мне на лекции бегали студенты не только других факультетов, но и других институтов, чтобы послушать, что нового "выдаст" сегодня профессор Полетика. В шестидесятых годах на пирушке по случаю защиты одной докторской диссертации в Минске, один из оппонентов, профессор доктор исторических наук, приехавший с Украины, предложил: "Обычно первую здравицу пьют за нового доктора исторических наук. Но давайте на этот раз мы выпьем прежде всего за Николая Павловича - нашего учителя. Вы, конечно, не помните, Николай Павлович, как я бегал в конце тридцатых годов на ваши лекции в университете, когда я был студентом Института живых восточных языков им. Енукидзе?" Я, конечно, не помнил. В 1972 году следователь КГБ, допрашивавший меня в связи с моим намерением уехать в Израиль к моей дочери, уехавшей туда в 1971 году, заявил: "Профессор, я окончил Белорусский Университет в Минске по юридическому факультету, но ходил на истфак слушать ваши лекции по истории международных отношений эпохи империализма"... Я был искренне польщен, услышав это. Не каждому профессору дано слышать такое от своего следователя! Могу также с гордостью сказать, что на историческом факультете ЛГУ я был встречен "стариками" истфака как "свой", как равный в науке соратник, хотя в 1936 году я еще не имел никаких ученых степеней и званий. Самые видные историки на факультете - академики В.В.Струве, Б.В.Греков, Н.С.Державин, профессор М.Д. Приселков говорили со мной с таким уважением и благожелательностью, точно я был их долголетним другом и товарищем по работе. Фактически я и был им, но вне стен университета. Конечно, они, как и все преподаватели истфака, присматривались ко мне, гадая, что я за птица, как я справлюсь со спецкурсом, который я никогда до этого не читал, и как я проведу спецсеминар, который никогда до этого не проводил. На второй год моей работы в университете настороженность "стариков" исчезла, и этому помогли студенты. На истфаке студенты бегали к уважаемым ими профессорам и преподавателям со своими вопросами и сомнениями - не политического характера, - и отношения студентов с любимыми профессорами и преподавателями были гораздо менее официальными, более доверчивыми и искренними, чем в других вузах. Рассказы студентов о моих лекциях по спецкурсу и моих оценках студенческих докладов на студенческих семинарах, убедили "стариков", что в моем лице истфак получил историка, способного продолжить их труд, дело их жизни. Очень скоро на Менделеевской линии студенты и преподаватели могли видеть разгуливающих "под ручку" с Полетикой академика В.В.Струве, профессоров М.Д.Приселкова, С.Я.Лурье, С.Н.Валка. С ними я говорил свободно и не стесняясь. Они интересовались и текущими международными событиями и подготовкой Первой мировой войны, сравнивая ее с угрозой новой мировой войны. С М.Д.Приселковым меня, помимо этого, связывала любовь к историческим романам, печатавшимися до войны 1914-1918 года в журнале "Нива" - романам графа Салиаса и князя Волконского. М.Д.Приселков, ученик академика Шахматова, рассказывал коечто из старых летописей, о чем умалчивалось в обычных исторических работах. Он был твердо убежден, например, что "Слово о полку Игореве" было составлено в 13 веке или в начале 14-го. В тридцатые годы это считалось непозволительной ересью. С В.В.Струве я часто гулял после лекций по Менделеевской линии. Он внимательно прочел мою книгу и расспрашивал о дипломатических нравах конца 19 начала 20 века. Я цитировал документы о ссоре Вильгельма II с Бисмарком и отставке Бисмарка, рассказывал исторические анекдоты, собранные канцлером Бюловом в его многотомных мемуарах (Бюлов был непревзойденный политический анекдотист), которые были изъяты при переводе его мемуаров для русского издания. "Вась Васич", как звали его студенты и преподаватели, слушал и довольно улыбался. Но однажды он рассердился на меня. Я пытался расспросить его о Тутанхамоне и Нефертити, но ляпнул о них такую несусветную чушь, что Василий Васильевич укоризненно покачал головой: "Я с таким удовольствием слушаю, Николай Павлович, о международных отношениях конца 19 - начала 20 века! Но зачем вы говорите так о Древнем Египте? Ведь вы же его не знаете!" Я признался, что сдавал экзамен по Древнему Востоку в 1914 году в Киеве, все перезабыл, и сконфуженно пробормотал: "Я больше не буду!" Василий Васильевич дружески пожал мне руку, и мы снова двинулись по Менделеевской линии "в совершенном расположении духа". В конце осеннего или в начале весеннего семестра 1936 года истфак был взволнован появлением академика Е.В.Тарле, арестованного в 1930 году по делу о "Промпартии" и высланного затем в Алма-Ату. Своим возвращением из ссылки, где он был профессором кафедры всеобщей истории в недавно созданном Казахском Университете, Е.В.Тарле был обязан знакомству, а, возможно, и приятельскими отношениями с французским политическим деятелем Эдуаром Эррио. Эдуар Эррио, лидер партии радикалов во Франции, многолетний мэр Лиона, член палаты депутатов и председатель этой палаты, был сторонником признания СССР и вел борьбу по этому вопросу с Пуанкаре. По образованию Эррио был историком, он выпустил несколько книг по истории французской революции 18 века и, работая по французских архивах, познакомился еще до войны 1914-1918 гг. с Е.В.Тарле. Сам Тарле рассказывал некоторым работникам кафедры новой истории, что, когда Эррио приехал в СССР, он несколько раз спрашивал принимавших его властей: "Я хотел бы видеть г-на Тарле! Где мой друг Тарле?" Повторенное не раз желание Эррио, бывшего главой движения за установление дипломатических отношений с СССР, правящие верхи в СССР не могли игнорировать. Тарле быстро "разыскали", привезли в Москву, одели в новый костюм в складе одежды Наркоминдела и поставили лицом к лицу с Эррио. Кроме того, Тарле был принят И.В.Сталиным и вернулся в Ленинградский Университет в ореоле славы. Его имя для студентов было легендой. Но несмотря на внешние признаки дружелюбия и искреннее уважение к научным заслугам Тарле, он не был любим ни "стариками", ни "середняками" среди преподавателей истфака. Слишком уж большой он был себялюбец! О своих двух учениках в советские годы, которых он сделал доцентами в университете, - о П.П.Щеголеве (сыне) и А.И.Молоке - Тарле отзывался очень резко и несправедливо: "Было у меня два ученика: один - подлец, другой - Молок!" Тарле считал, что они "предали" его в 1930 году и недостаточно энергично выступили на его защиту, когда он был арестован по делу "Промпартии". Как Тарле отзывался за моей спиной обо мне, я не знаю, но он относился ко мне достаточно враждебно по двум причинам: во-первых, он помнил мой доклад о Сараевском убийстве в 1929 году в ленинградском институте марксизма-ленинизма, когда он, академик, краснел и бледнел от стыда за свое скандальное незнание исторических фактов и документов; во-вторых, из-за того, что спецкурс по мировой войне 1914-1918 годов и спецсеминар по международным отношениям накануне мировой войны были поручены факультетом мне, и их нельзя было у меня отнять и передать Тарле. Первые месяцы работы, точнее, присутствия Тарле на историческом факультете, проходили мирно. Заседания кафедры "истории нового времени" стали очень интересными из-за исторических анекдотов и казусов, которые Тарле знал в изобилии. Я вносил свою посильную лепту по материалам дипломатических документов, которые Тарле еще не читал. Кафедральная молодежь и студенты слушали, разинув рты, и наслаждались. Е.В. был разговорчив и с А.И.Молоком, и со мной, усиленно подчеркивая при всяком разговоре: "Когда я был принят Иосифом Виссарионовичем, то..." В Академии Наук СССР он не появлялся и говорил: "Пока они не исправят своей ошибки (исключение Тарле в 1930 году из числа членов Академии Наук СССР), я не буду иметь с Академией ничего общего". Академия Наук СССР по указанию свыше отменила свое постановление, и Тарле снова стал академиком. Злые языки на истфаке по этому поводу острили, что Тарле был единственным ученым в России, который два раза в своей жизни был академиком, то есть дважды избирался в Академию Наук СССР. В 1930-40 годах исторический факультет университета решил издать сборник лучших студенческих научных работ, вышедших из научно-исследовательских спецсеминаров, которые вели профессора и доценты истфака. Этот сборник студенческих научных работ был крупным событием в жизни исторического факультета. Истфак показывал свой товар лицом, то есть научную продукцию своих студентов всей исторической науке Советского Союза, и товар оказался добротным. Публикуемые студенческие доклады вышли почти из всех спецсеминаров, которыми руководили профессора истфака. Большинство студентов-авторов, уцелевших в годы войны, сейчас являются профессорами и докторами исторических наук. Три доклада моих студентов, опубликованные в сборнике лучших студенческих работ истфака ЛГУ, были посвящены острым темам. Студент Л.Рабинович написал доклад о германском ультиматуме Англии в январе 1896 года по случаю попытки д-ра Джемсона - управляющего золотопромышленным трестом Сесиля Родса в Трансваале

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования