Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Мемуары
      Полетика Николай. Воспоминания -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  -
й и композиторов был "на отшибе". Его собрания происходили в Артистическом Клубе. Я стал его членом в 1924 г., когда занялся переводами пьес для московских и ленинградских театров. Был еще один литературный центр: Тургеневский кружок при библиотеке имени И.С.Тургенева. Он находился в конце Садовой улицы на площади Тургенева (бывшая Покровская площадь у церкви Покрова). Это был район старинной Коломны, воспетой Пушкиным и Гоголем. В Тургеневском кружке выступала начинающая поэтическая молодежь. Наиболее талантливые поэты поднимались выше - до Союза поэтов и Союза писателей. Юрий и я регулярно бегали в Тургеневский кружок и в Союз поэтов. Дополнительным магнитом для меня здесь были встречи с Шурой, которая в 1926 г. стала моей женой. Веселой шумливой гурьбой, вместе с Шурой и ее подругой, очень тонким критиком А.Р., тогда еще студенткой проф. А.Горнфельда в университете, мы шли из Тургеневского кружка в Союз поэтов. И встречные "фармацевты" (так назывались в литературных кругах люди, не интересовавшиеся литературой) сперва пугливо шарахались в сторону, слыша издали шум и гам надвигавшейся толпы, но услышав поближе "мерный звук поэтической речи", с облегчением шли дальше. Кто не сходил с ума в годы своей молодости! Это было очень чистое и возвышающее душу сумасшествие! Даже милиционеры на Садовой улице и на Фонтанке, подозрительно настораживавшиеся, заслышав наш шум и гам, при приближении "поэтической оравы" улыбались. В этой шумливой и веселой семье молодых писателей и поэтов были люди, связанные так или иначе с Пушкинским домом Академии Наук СССР, где "пушкинскую фамилию" и моих предков Петра Ивановича и Александра Михайловича Полетика хорошо знали, родилась озорная идея сногсшибательного розыгрыша, а именно: организовать "пушкинский брак", иначе говоря, женить меня или моего брата Юрия, на отпрыске семьи, связанной 100 лет тому назад дружбой с А.С.Пушкиным. В невесты мне или брату (мы были так схожи, что было трудно отличить нас друг от друга) была избрана девушка - правнучка А.П.Керн, которой Пушкин посвятил незабываемые строки: "Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты". Правнучка А.П.Керн оказалась молодой, умной и интересной девушкой около двадцати лет из интеллигентско-барской петербургской семьи. Она была хорошо воспитана. Она всегда ласково и лукаво улыбалась нам. Повидимому, она была посвящена в розыгрыш, задуманный молодыми озорниками из Пушкинского дома и Тургеневского кружка. Думаю, что она могла дать счастье своему избраннику. Очарование привлекательности, ума, интеллигентности и доброты исходило от нее. Следуя своей роли, она старалась увлечь меня или Юрия. Но увы! Мое сердце было пленено в первый день приезда в Ленинград Шурой, и я остался верен этой любви с первого взгляда. Вскоре после моего приезда в Ленинград мой брат повел меня в редакцию журнала "Русский современник", которым руководили писатели А.Н.Тихонов (Серебров), Евгений Замятин и критик Корней Чуковский. Конечно, "Русский современник" был советским журналом. И все же несмотря (а может быть, благодаря именно этому) на присутствие в составе редакции старого "революционного" члена партии большевиков А.Н.Тихонова (Сереброва), редакция "Русского современника" была на подозрении у властей. "Русский современник" формально был беспартийным, а внутренне оппозиционным журналом. Он печатал прозу и стихи, которые говорили правду, не подкрашивая ее в тона "социалистического реализма", построенного на принципе "что могло бы быть, если бы было". Поэтому печататься в "Русском современнике" было рискованно, и он вообще не дожил до 1926 года. Юрий в редакции "Русского современника" был своим человеком. В последнем номере журнала около 40% рецензий, то есть критики современности, поскольку она отражалась в современных литературных произведениях (в прозе и поэзии), принадлежало его перу. Эти рецензии печатались либо под его именем - когда такая критика современности на основе разбора литературных произведений не грозила рецензенту непосредственными репрессиями, - либо под псевдонимом. Редакция "Русского современника" не могла, конечно, признаться в том, что почти половина рецензий в номере журнала принадлежат перу одного и того же автора. Но таковой была старинная практика. Она применялась в "Современнике" 1830-50 гг., в "Отечественных записках" 1860-70 гг. и связана с именами самого Пушкина, а затем Белинского, Добролюбова, Чернышевского. Юрий представил меня всем трем редакторам "Русского современника" и как своего брата, и как сотрудника иностранного отдела "Ленинградской правды". Из них с Тихоновым и Чуковским я в дальнейшем не познакомился близко. А.Н.Тихонова (Сереброва) мне довелось лучше узнать лишь из его воспоминаний "Время и люди", которые показали мне, насколько был интеллигентен, интересен и своеобразен этот еще "довоенный" член большевистской партии по сравнению с "ленинским призывом" и членами сталинской партии 30-40 годов. Корней Иванович Чуковский стал для меня более реальной и живой фигурой. Но до близкого знакомства с ним у меня тоже дело не дошло. Он был знаменитостью и держался вдали от молодежи, которую подавлял и пугал своим авторитетом. Он был также слишком капризен и своенравен в отношениях с другими, и литературной молодежью в особенности. Прекрасный литератор, стилист, тонкий критик, знаток литературы второй половины XIX века (его текстологические исследования произведений Н.А.Некрасова принесли ему степень доктора литературы Оксфордского Университета) , он считался самым серьезным критиком в Советской России 20-30 гг. "Братья-писатели" уважали и боялись его, но считали, что он слишком держит "нос по ветру". Одна эпиграмма - не знаю, попала она или нет в "Чуккокалу", была ли она где-нибудь напечатана или нет, - прочитанная мне в Союзе поэтов, намекала на это: "Красавец Корней Чуковский, Но портит вид наружный, Его нос чертовский, Такой длинный и такой ненужный". Его уважали, еще больше боялись, но вряд ли любили. Знаю это от его сына, писателя Николая Чуковского, который в своей первой детской повести, написанной под влиянием стивенсоновского "Острова сокровищ," отразил эту робость перед отцом, сильным человеком, подавлявшим не только знакомых, но и своих детей. В последний раз я видел К.И.Чуковского на его докладе (отрывки из воспоминаний), кажется, в Московском доме писателей в шестидесятых годах. Он очень постарел, поседел, но держался бодро и даже облобызался с Д.О.Заславским, пришедшим на его доклад. Читал он хорошо, но как-то без уверенности в себе. Мое знакомство с третьим из редакторов "Русского современника", с Евгением Ивановичем Замятиным, оказалось интересным, длительным и постепенно превратилось в дружественные отношения, продолжавшиеся до выезда его из России в 1928 г. Обычно раз в неделю или две я бывал на его квартире на Моховой. В том же доме помещалась и редакция "Русского современника". Здесь с глазу на глаз в кабинете хозяина мы очень откровенно обменивались мнениями не столько о литературе и литературных произведениях и их авторах, сколько по вопросам внутренней и международной политики Советского Союза. Сама личность Замятина притягивала к себе: строго выдержанный и вместе с тем не отталкивающий сухостью и высокомерием тона, какой часто встречается у "знаменитостей", он очень рад был поделиться своими мнениями с интересным для него и надежным человевеком.^1огу сказать, что разговоры наедине имели чисто политический характер, беседуя же со мной в присутствии посетителей, часто очень известных писателей, имена которых и до сих пор сияют на коммунистическом небосводе СССР, он был очень сдержанным. Говоря мягко, он предвидел эволюцию многих писателей в сторону апологии коммунизма и высоких постов в литературе. Исходной точкой наших отношений был интерес Евгения Ивановича к событиям за границей. Что происходат в Европе? Каково отношение капиталистического мира к Советскому Союзу? Он знал, что я читаю много иностранных газет и журналов. Он был в 1916 году в Англии, и наедине мы часто говорили по-английски. У него было отличительное свойство большого писателя - ощущение правды, скрытой за ширмой партийной пропаганды, настоящий, подлинный, а не "социалистический" реализм. Он гораздо лучше понимал советскую действительность, чем понимал ее я в 1923-1928 гг., несмотря на мою закваску историка. Предметом наших споров и дискуссий стал роман Евгения Ивановича Замятина "Мы". Я слышал об этом романе от моего брата Юрия. А когда Евгений Иванович привык ко мне и убедился, что я не являюсь агентом ГПУ, хотя работаю в иностранном отделе "Ленинградской правды", он по моей просьбе дал мне прочесть рукопись своего романа "Мы". В 1924 году он дал мне английский перевод романа, изданный в США. Должен сказать, что русский вариант романа "Мы" был гораздо острее, чем американский. Это понятно: Евгений Иванович жил в Советской России и должен был печататься за границей так, чтобы не попасть на Соловки (о Колыме в те годы еще не было речи). Роман "Мы" стал постоянной темой наших дискуссий и споров в 1923-25 годах. Замятин, давая мне русский текст своей рукописи, предупредил, что роман написан им в 1920 году, и объяснил, что "Великий благодетель человечества" - это Ленин, а не Сталин и не какой -либо фантастический персонаж. Мои споры и дискуссии с Е.И.Замятиным сводились в конце концов к одному основному положению: может ли создание коммунистического общества в СССР вылиться в такую жизнь, какая описана в романе "Мы"? Автор романа утверждал, что может. Я не верил и оспаривал это. Наши беседы в кабинете Замятина происходили в те времена, когда шла первая "оттепель" в виде НЭПа; и многие идеалистические советские "кролики", в том числе и я, верили в возможность либерализации советского строя. Что коммунистическое общество может превратиться в военно-рабочую казарму, где люди будут жить так, как описано в романе "Мы", я не мог поверить. Евгений Иванович утверждал, что процесс оглупления обывателя агитационными лозунгами и формулами зашел так далеко, что обыватель уже перестал мыслить самостоятельно, а пользуется готовыми штампами, преподанными свыше. Евгений Иванович показал мне рассказ одного начинающего писателя, опубликованный в "Русском современнике": герой рассказа, интеллигент в провинции, уже не имеет своих фраз для выражения собственных мыслей. Он видит детей на улице, в его уме мгновенно возникает штамп: "Дети - цветы жизни". Видит старика рабочего - другой штамп: "Слава труду". Видит попа - третий штамп: "Религия - опиум для народа" и т.д., и т.п. Насколько Замятин видел далеко вперед показывают "письма в редакцию" советских газет пятидесятых годов: авторы писем жаловались на писателей, обрисовавгих в неприглядном виде какого-нибудь милиционера или железнодорожника: "Разве в нашей честной семье милиции могут быть такие люди?" - возмущенно спрашивали они. Но кроме дискуссий "теоретического" характера о том, во что выльется строительство коммунизма в СССР, у нас с Евгением Ивановичем нашлись и другие темы для разговоров, например, о международном положении, о советской экспансии в Китае, о причинах непризнания Советского Союза США, о русской литературе заграницей. Евгений Иванович по образованию и по профессии был инженером-кораблестроителем, построившим первые ледоколы в России (1917г.).Ив этой сфере у нас нашлись общие темы. Меня очень интересовал вопрос, почему германские дредноуты в Ютландском бою 1916 года оказались более жизнеспособными, чем английские. Ведь Англия в течение двух столетий была ведущей страной в кораблестроении. Е.И., знавший, что я изучаю вопрос о подготовке мировой войны 1914-1918 годов, ответил мне не как писатель, а как инженер-кораблестроитель. Он объяснил, что большая жизнеспособность германских дредноутов по сравнению с английскими основана на том, что германские инженеры-кораблестроители, строя дредноуты, использовали теорию остойчивости и непотопляемости корабля, разработанную знаменитым русским теоретиком и практиком кораблестроения академиком А.Н.Крыловым. Евгений Иванович привлек меня к сотрудничеству в журнале "Современный Запад", который он редактировал также вместе с А.Н.Тихоновым (Серебровым) и К.И.Чуковским. Журнал издавался Государственным издательством "Всемирная литература" (Моховая, 36) и был основан по инициативе А.М.Горького, Александра Блока и других представителей старой интеллигенции. Я давал Е.И.Замятину для "Современного Запада" мелкие заметки о новостях литературы и театра за границей, материалы для которых черпал из иностранных газет и журналов. Работа была интересная, и я увлекался ею, хотя заработки были невелики. XIV съезд партии в декабре 1925 года покончил с "вольностями" литературного творчества. И "Современный Запад", и, тем более, "Русский современник" были осуждены как органы интеллигентского "инакомыслия" и прихлопнуты. Е.И.Замятин оказался "запрещенным", его не печатали, пролетарские критики обливали его руганью в советских газетах и журналах. Он понял, что ему нечего делать в Советской России и что в конце концов он станет жертвой репрессий. Он написал свое известное письмо Сталину и просил разрешения уехать за границу. Письмо было передано Сталину через А.М.Горького и - о чудо! - Сталин разрешил. Е.И. уехал в 1928 году и обосновался в Париже. В Ленинград доходили слухи, что он нуждался и бедствовал. Он умер в марте 1934 г., оставив по себе память не только знатока русской жизни и русского духа, но и великого провидца будущего коммунистического общества. В 1926-28 годах произошла окончательная дифференциация ведущей группировки молодых советских писателей - "Серапионовых братьев". Одни из них сохранили свои позиции интеллигентской критики советского быта с его произволом над личностью человека. К их числу принадлежали В-А.Каверин, М.М.Зощенко, М.Л.Слонимский. Они внимательно изучали советский быт и анализировали его провалы и уродства. Зощенко и Слонимский быстро, уже в 30 годах, оказались в числе жертв пролетарской критики, вдохновляемой указаниями Кремля. В.А.Каверина постигла та же судьба несколько позже, в 1950-60 годах. А писатель К.А.Федин, поэт Н.С.Тихонов и менее известный прозаик Н.Н.Никитин пошли навстречу "требованиям времени". Н.С.Тихонов, а позже К.А.Федин возглавляли Союз писателей. Я был знаком со всеми "Серапионами", - с одними больше и лучше, с другими - меньше и хуже, но многое слышал о них и в Союзе писателей, и в Союзе поэтов в 20-е годы, и от моего брата, и от М.Л.Слонимского, редактора журнала "Ленинград", издаваемого "Ленинградской правдой". С М.Л.Слонимским я работал в течение двух-трех лет. Вспоминая сейчас свои знакомства и встречи с писателями и поэтами, главным образом в период 1923- 1928 гг., я хочу предупредить читателей, что не собираюсь выступать здесь в качестве литературного критика их произведений. Я могу лишь говорить о том впечатлении, которое произвели на меня их наиболее выдающиеся произведения той поры, когда писателю и поэту еще можно было сказать хоть часть правды. Многие литературные сочинения периода 1930-60 гг. я не читал, отлично понимая, что под давящим прессом сталинской цензуры они повторяют лишь мысли и переживания, разрешенные и даже предписанные "генеральной линией партии". Поэтому здесь я пишу лишь о писателях двадцатых годов. Каждый из этих людей открылся мне какой-то гранью своей личности, своего характера, своей мысли и своего творчества. Первым из "Серапионовых братьев", с кем я познакомился, был К.А.Федин. В 1923-34 гг. он работал секретарем редакции "Звезды", там и началось наше знакомство, длившееся несколько лет, до конца двадцатых годов. В 1924 году по предложению И.М.Майского я написал к 10-летию Первой мировой войны свою статью "Как началась война" ("Звезда", 1924 г., № 7). К.А.Федин пришел в мою комнатенку в редакции "Ленинградской правды", уставленную комплектами иностранных газет на полках. Он принес мне свой первый, только что вышедший большой роман "Города и годы" с любезной дарственной надписью и попросил меня как специалиста по мировой войне написать рецензию для "Звезды" о его романе, который дает картину жизни Германии во время войны. Я прочел "Города и годы" с искренним удовольствием. Не говоря ничего о просьбе Федина, я обратился к Майскому с предложением написать для "Звезды" рецензию о романе "Города и годы". Но Майский, повидимому, недолюбливавший Федина, заявил, что рецензия о романе уже заказана. Когда я сообщил это Федину, он с горечью воскликнул: "Значит, рецензия будет не очень-то хорошей!" Предвидения К.А.Федина оправдались: рецензия была очень сдержанной и критической. В Союзе писателей говорили, что Федин слишком идеализировал себя в образе главного героя романа Андрея Старцева. Я и до сих пор считаю "Города и годы" лучшим романом Федина, в нем было много свежести, искренности чувств и незаурядного литературного дарования. Последующие романы Федина - "Братья", "Похищение Европы" и трилогия ("Первые радости", "Необыкновенное лето" и "Костер"), были гораздо надуманней и скучней. Свежесть и искренность романа "Города и годы" в них исчезли, и лишь отдельные страницы этих романов напоминали о ней и своим языком, и описаниями природы, близкими к тургеневским. Последняя встреча с К.А.Фединым произошла, кажется, в 1927 или 1928 г., когда он пришел к нам, в нашу с Юрием квартиру слушать чтение повести писателя Василия Андреева "Серый пиджак". На чтении были, насколько помню, М.Л.Слонимский, критик А.Р. и писатель Л.Раковский. Повесть выслушали и обсудили, и Федин ушел, отказавшись от чая, который приготовила Шура. Вскоре он переехал в Москву и потерял связь с Ленинградом. А когда он стал председателем Союза советских писателей, наше знакомство оборвалось. Приезжая в Москву по своим литературно-издательским делам, я избегал встреч с ним, не желая навязывать свое знакомство высокопоставленному сановнику от литературы. Коротким и случайным было мое знакомство с М.М.Зощенко. Среди "Серапионовых братьев" Зощенко был самой загадочной и таинственной фигурой. Меня познакомил с ним в 1925 или 1926 году М.Л.Слонимский. Он заранее предупредил: "Не вздумайте только назвать Михаила Михайловича писателем-юмористом". Хотя в широких кругах читательской публики Зощенко числился "веселым писателем", автором юмористических рассказов, но такую оценку он воспринимал как оскорбление. "Читательский смех его глубоко огорчает, - говорил мне Слонимский, - он всегда угрюм и мрачен, так как изображает в своих рассказах трагическую сущность нашей советской действительности, самые печальные стороны советской жизни, вызывающие слезы, ужас и отвращение, но прикрытые маской словесного юмора, языковыми и интонационными искажениями". М.М.Зоще

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования