х  услуг.
Прусские власти  преобразовали  административное  управление,  был  назначен
немецкий префект; но, хотя он вел себя относительно  сдержанно,  притеснения
все-таки  не  прекращались.  Между  прусской  комендатурой   и   французским
муниципальным советом возникали трения, чаще всего по вопросу  о  реквизиции
экипажей; и однажды,  когда  Делагерш  не  мог  послать  в  префектуру  свою
коляску, запряженную парой лошадей, возникло целое дело: арестовали  мэра  и
самого Делагерша тоже отправили бы в крепость, если бы фон Гартлаубен  своим
заступничеством не умерил великий гнев начальства. В  другой  раз  благодаря
его вмешательству городу  предоставили  отсрочку  в  уплате  тридцати  тысяч
франков штрафа, к которому жители были  приговорены  якобы  в  наказание  за
слишком медленное  восстановление  Виллетского  моста,  разрушенного  самими
пруссаками; эта злосчастная история разорила и возмутила весь  Седан.  -  Но
Делагерш должен был благодарить своего  постояльца  особенно  после  падения
Метца. Страшное известие как громом поразило жителей; это было  крушение  их
последних надежд. И уже на следующей  неделе  через  город  снова  двинулись
полчища: целый поток немцев хлынул из  Метца;  на  Луару  шла  армия  принца
Фридриха-Карла; на Амьен и Руан - армия генерала Мантейфеля; другие  корпуса
- на подмогу войскам, осаждавшим Париж. Много дней дома были  битком  набиты
солдатами, булочные и  мясные  очищены  до  последней  крохи,  до  последней
косточки; улицы пропитались  запахом  пота,  словно  через  город  прогоняли
большими гуртами скот. Одна  только  фабрика  Делагерша  на  улице  Мака  не
пострадала от хлынувших толп: ее предохраняла дружеская рука;  дом  его  был
предназначен только для постоя нескольких благовоспитанных офицеров.
     Делагерш в конце концов не выдержал и переменил свое холодное отношение
к капитану. Все буржуазные семьи заперлись в недрах своих  квартир,  избегая
всякого общения с поселившимися у  них  немецкими  офицерами.  Но  Делагерш,
обуреваемый вечной потребностью  болтать,  нравиться,  наслаждаться  жизнью,
очень страдал в роли побежденного, который  дуется  на  победителя.  Большой
безмолвный, ледяной дом, где каждый жил обособленно, замкнувшись  в  упрямом
озлоблении,  тяготил  Делагерша.  И  однажды  он  решился:   остановив   фон
Гартлаубена на лестнице, он поблагодарил  его  за  услуги.  Мало-помалу  оба
привыкли обмениваться при встрече несколькими словами; а в  один  прекрасный
вечер прусский капитан очутился в комнате Делагерша, уселся  у  камина,  где
горели огромные дубовые поленья, закурил сигару и  дружески  разговорился  о
последних известиях. Первые две  недели  Жильберта  не  появлялась;  капитан
притворялся, что не знает о  ее  существовании,  хотя  при  малейшем  шорохе
тотчас же оборачивался к двери соседней комнаты. Он как будто  хотел,  чтобы
забыли, что он победитель, обнаруживал свободу и  широту  воззрений,  охотно
подшучивал над некоторыми забавными реквизициями. Так однажды  реквизировали
бинт и гроб; этот бинт и гроб его очень  забавляли.  А  что  касается  всего
остального - каменного угля, прованского масла, молока,  сахара,  сливочного
масла, мяса, хлеба, не считая одежды, печей, ламп, всего, чем можно питаться
и что служит  в  повседневном  обиходе,  -  фон  Гартлаубен  только  пожимал
плечами: "Боже мой! Что поделаешь? Конечно, обидно". Он даже соглашался, что
победители требуют слишком много, но ведь на то и война, надо  ведь  кое-как
жить в неприятельской стране. Делагерша раздражали беспрестанные реквизиции,
он говорил о них вполне  откровенно,  перечислял  их  каждый  вечер,  словно
проверяя свои хозяйственные счета. Но он поспорил с  капитаном  только  один
раз по поводу миллионной контрибуции,  которую  прусский  префект  в  Ретеле
наложил  на  Арденский  департамент   под   предлогом   возмещения   ущерба,
нанесенного Германии французскими военными кораблями, и  выселением  немцев,
проживавших во Франции. По разверстке Седан должен был  уплатить  сорок  две
тысячи франков. Делагерш выбивался из сил, доказывая  своему  по;  стояльцу,
что это несправедливо, что город находится в исключительно тяжелом положении
и без того уже достаточно пострадал. Впрочем, после каждой беседы Делагерш и
фон Гартлаубен сближались все больше: Делагерш был в восторге от возможности
оглушать самого себя потоком своих речей, а пруссак рад  был  показать  себя
изысканно вежливым парижанином.
     Однажды вечером, с присущей ей  ветреностью,  весело  вошла  Жильберта.
Притворяясь изумленной, ода  остановилась.  Фон  Гартлаубен  встал  и  почти
сейчас же скромно удалился. Но на следующий день, когда он  опять  пришел  в
кабинет Делагерша, Жильберта была уже там; он уселся на свое обычное место у
камина. И вот начались восхитительные вечера, но не в гостиной, а в  рабочем
кабинете, - и этим устанавливалось тонкое различие. Даже впоследствии, чтобы
поиграть на рояле для капитана - любителя музыки, Жильберта уходила  одна  в
соседнюю гостиную, оставляя дверь открытой. В  ту  суровую  зиму  в  высоком
камине ярко пылали дубовые дрова из Арденских лесов;  часов  в  десять  пили
чай, беседовали в уютной, теплой и просторной комнате. Фон  Гартлаубен  явно
влюбился по уши в эту смешливую  женщину,  а  она  кокетничала  с  ним,  как
некогда в Шарлевиле с друзьями  капитана  Бодуэна.  Пруссак  стал  одеваться
тщательней, держался подчеркнуто любезно,  довольствовался  малейшим  знаком
внимания и опасался только одного: как бы его  не  приняли  за  варвара,  за
грубого солдата, насилующего женщин.
     Так в большом темном доме на улице Мака жизнь раздвоилась. За обеденным
столом   хорошенький   раненый   херувим   Эдмон   отвечал   односложно   на
безостановочную болтовню Делагерша и краснел  каждый  раз,  когда  Жильберта
просила его передать  ей  солонку;  по  вечерам  в  кабинете  Делагерша  фон
Гартлаубен, млея, слушал сонаты Моцарта, которые играла для него в  гостиной
Жильберта. Но в соседней комнате, где  замкнулись  полковник  де  Винейль  и
старуха Делагерш, по-прежнему царила тишина, жалюзи  были  опущены  и  вечно
горела лампа, словно свеча во мраке гробницы.  Декабрь  засыпал  весь  город
снегом; холод был лютый, известия  -  отчаянные.  После  поражения  генерала
Дюкро под Шампиньи, после потери Орлеана оставалась только  слабая  надежда,
что французская земля станет землей отмщения,  землей  истребления,  которая
поглотит победителей. Пусть же снег падает хлопьями еще  гуще,  пусть  земля
растрескается от укусов мороза, чтобы вся Германия нашла себе в ней  могилу!
Сердце  старухи  Делагерш  сжималось  от  нового  горя.  Однажды  ночью,   в
отсутствие сына, уехавшего по делам в Бельгию, старуха, проходя мимо комнаты
Жильберты, услышала тихие голоса, звук поцелуев и приглушенные  смешки.  Она
вернулась в свою комнату потрясенная, с ужасом подозревая какую-то мерзость:
у Жильберты мог быть  только  пруссак,  -  старуха  уже  заметила,  как  они
переглядывались за столом; она была в отчаянии: это  предельный  позор.  Ах,
негодная женщина, которую сын, против материнской воли, ввел в дом; женщина,
созданная для утех! Старуха уже один раз простила ей, умолчав  после  смерти
капитана Бодуэна о той, первой измене! И вот опять начинается, и теперь  это
последняя низость! Как поступить? Такой чудовищной вещи нельзя  терпеть  под
своей кровлей! Скорбная затворническая жизнь старухи стала еще суровей;  она
по целым дням ожесточенно боролась сама с  собой.  Иногда  она  приходила  к
полковнику еще мрачней и долго молчала, со слезами на глазах, а  он  смотрел
на нее, воображая, что Франция потерпела еще одно поражение.
     В один  из  таких  дней  в  дом  Делагершей  явилась  Генриетта,  чтобы
попросить их похлопотать за старика Фушара. Она слышала, как люди в  Ремильи
с  улыбкой  говорили  о  всемогущем!  влиянии  Жильберты  на  капитана   фон
Гартлаубена. Поэтому, встретив  старуху  Делагерш,  которая  поднималась  по
лестнице к полковнику, Генриетта несколько  смутилась  и  сочла  необходимым
объяснить ей цель своего посещения.
     - Сударыня, будьте так добры,  заступитесь  за  дядю!..  Он  в  ужасном
положении. Говорят, его вышлют в Германию!
     Старуха, хоть и любившая Генриетту, сердито отмахнулась:
     - Милая моя детка, да ведь я ничего не могу сделать!.. Обращаться  надо
не ко мне!..
     И, заметив волнение Генриетты, она прибавила:
     - Вы попали к нам очень неудачно: мой сын  уезжает  сегодня  вечером  в
Брюссель... К тому же он, как и я, не имеет никакого влияния... Обратитесь к
моей невестке, она все может!
     Старуха ушла, а ошеломленная Генриетта теперь уже не  сомневалась,  что
попала в разгар семейной драмы. Накануне мать Делагерша решила  все  сказать
сыну перед его отъездом в Бельгию, где он собирался закончить крупную сделку
по закупке каменного угля, надеясь пустить в ход станки  на  своей  фабрике.
Нет, нельзя допустить, чтобы  в  его  отсутствие  опять  совершалась  здесь,
рядом, эта мерзость. Но, прежде, чем заговорить, она хотела быть  уверенной,
что он не отложит свой отъезд, как откладывал его уже несколько раз на  этой
неделе. Их семье грозит крушение:  пруссака  выгонят,  а  эту  женщину  тоже
выбросят на улицу, ее имя  с  позором  вывесят  на  стенах,  -  ведь  жители
пригрозили поступать так с каждой француженкой, которая отдастся немцу.
     При виде Генриетты Жильберта радостно воскликнула:
     - Ах, как я  тебе  рада!..  Мне  кажется,  что  мы  не  виделись  целую
вечность, ведь так быстро стареешь от всех этих противных историй!
     Она повела Генриетту к себе в комнату, усадила на кушетку и прижалась к
ней.
     - Послушай, ты у нас позавтракаешь... Но  сначала  поболтаем!  У  тебя,
наверно, есть, что мне рассказать!.. Я знаю, ты  не  получаешь  известий  от
брата. Бедный Морис! Как мне жаль его! Ведь в Париже нет ни газа,  ни  дров,
может быть, даже хлеба!.. А друг Мориса, тот  парень,  которого  ты  лечишь?
Видишь, мне уже насплетничали... Ты приехала ради него?
     Генриетта не отвечала и тайно смутилась. В сущности она  приехала  ради
Жана: ведь если освободят дядю, - наверняка оставят в покое  и  ее  дорогого
больного! Вопрос Жильберты сбил ее с толку, и ока уже не решалась рассказать
о подлинной цели своего приезда; совесть Генриетты была  теперь  неспокойна,
ей стало противно использовать влияние, которое казалось подозрительным.
     - Ну, - лукаво повторила Жильберта, - мы тебе нужны для этого парня?
     Генриетте пришлось, наконец, сказать об аресте старика Фушара.
     - Ах да, правда! Какая же я глупенькая! - воскликнула Жильберта. - Ведь
я говорила об этом еще  сегодня  утром!..  Милая!  Ты  хорошо  сделала,  что
приехала! Надо заняться твоим дядюшкой сейчас же: ведь последние известия  о
нем неважные. Ему грозит примерное наказание.
     - Да, я вспомнила о вашей семье, - нерешительно продолжала Генриетта. -
Я подумала, что ты мне дашь добрый совет, может быть, похлопочешь за него...
     Жильберта громко расхохоталась.
     - Ну и глупышка ты! Да стоит мне приказать, и  через  каких-нибудь  три
дня твоего дядю освободят!.. Разве тебе не говорили, что у нас в доме  живет
прусский капитан, - он делает все, что  я  хочу!..  Слышишь,  милая?  Он  не
отказывает мне ни в чем!
     Она рассмеялась еще  громче,  легкомысленно  радуясь  торжеству  своего
кокетства; она взяла подругу за руки и гладила их, но Генриетта не могла  ее
благодарить, она чувствовала себя неловко и опасалась, что слова Жильберты -
признание. Боже, какая безмятежность, какое непринужденное веселье!
     - Предоставь это дело мне! Ты уедешь сегодня вечером вполне довольная.
     Они перешли в столовую, и Генриетту  поразила  тонкая  красота  Эдмона,
которого она не знала. Он восхищал ее, словно красивая  вещь.  Неужели  этот
мальчик сражался и ему посмели прострелить руку? Легенда о его замечательной
храбрости придавала ему еще больше очарования. Делагерш встретил  Генриетту,
как человек, который радуется каждому новому лицу, и, пока подавали жаркое и
картофель в мундире, без умолку расхваливал своего  секретаря,  деятельного,
благовоспитанного  да  еще  и  красивого.  Завтракать  вчетвером  в   хорошо
натопленной столовой было восхитительно уютно.
     - Так, значит, вы приехали по делу дяди Фушара? -  сказал  Делагерш.  -
Досадно, что я  должен  уехать  сегодня  вечером!..  Но  Жильберта  вам  это
устроит: она неотразима, она добивается всего, чего хочет.
     Он смеялся, говорил очень добродушно, просто, польщенный властью  жены,
гордясь ее влиянием. Вдруг он спросил:
     - Кстати, милая, Эдмон еще не говорил тебе о своей находке?
     - Нет. О какой находке? - весело спросила  Жильберта,  ласково  вскинув
свои прекрасные глаза на Эдмона.
     Он краснел, словно от избытка  наслаждения,  каждый  раз,  как  женщины
смотрели на него таким взором.
     - Пустяки, сударыня! Только старые кружева; вы жалели,  что  у  вас  их
нет; вам хотелось обшить ими сиреневый пеньюар... Вчера мне  посчастливилось
найти пять метров старинных брюгских кружев; они действительно очень красивы
и недороги. Торговка скоро принесет их.
     Жильберта пришла в восторг, она готова была его расцеловать.
     - О, какой вы милый! Я вас отблагодарю!
     Подали горшочек  с  паштетом  из  печенки,  купленный  в  Бельгии;  все
заговорили о том, что в Маасе рыба подыхает от заразы,  что  с  наступлением
оттепели Седану угрожают эпидемии. В ноябре уже были случаи чумы. Хотя после
сражения истратили шесть тысяч франков на очистку города, хотя сожгли  целые
кучи ранцев, подсумков и всяких подозрительных отбросов, - тем не  менее  из
окрестностей, при малейшей сырости, несет смрадом от множества плохо зарытых
трупов, чуть прикрытых слоем земли в несколько сантиметров.  В  полях  везде
торчат бугорки - могилы; почва трескается изнутри  под  напором  газов,  они
просачиваются, испаряются. На днях обнаружился еще новый очаг заразы - Маас,
хотя оттуда извлекли уже больше тысячи двухсот околевших лошадей. По  общему
мнению, там не осталось больше ни одного  человеческого  трупа,  но  однажды
сельский стражник, внимательно вглядевшись в воду, заметил на  глубине  двух
метров что-то белое, похожее на камни: это были целые  залежи  выпотрошенных
тел; они не могли из-за вздутия живота выплыть  на  поверхность.  Уже  около
четырех месяцев они лежали на дне в травах. Баграми вытаскивали руки,  ноги,
головы.  Иногда  силой  течения  отрывало  и  уносило  руку.  Вода  мутнела;
поднимались крупные пузырьки газа; они лопались на поверхности  и  отравляли
воздух зловонием.
     - Хорошо еще, что на дворе мороз, - заметил Делагерш. - Но  как  только
снег растает, придется все осмотреть и очистить. Иначе мы погибнем.
     Жильберта, смеясь, попросила мужа поговорить за завтраком о  чем-нибудь
более приятном, и он только сказал в заключение:
     - Ну, теперь маасская рыба надолго останется под подозрением.
     Завтрак кончился, подали кофе; вдруг горничная доложила,  что  господин
фон Гартлаубен просит разрешения войти на минутку. Все заволновались:  днем,
в этот час, он еще никогда не приходил. Делагерш приказал сейчас же  просить
его,  считая  это  посещение  благоприятным  обстоятельством,  которое  даст
возможность познакомить с капитаном Генриетту. А капитан, заметив незнакомую
молодую женщину, стал еще любезней. Он даже согласился выпить чашку кофе; он
пил его без сахара, помня, что так делают многие парижане. Впрочем, если  он
настаивал на том, чтобы его приняли,  то  единственно  из  желания  поскорей
сообщить госпоже Делагерш, что он только что добился  помилования  человека,
за которого она просила - беднягу-рабочего  с  их  фабрики,  заключенного  в
тюрьму за драку с прусским солдатом.
     Тут Жильберта  воспользовалась  случаем,  чтобы  заговорить  о  старике
Фушаре.
     - Капитан, позвольте познакомить вас с одной из моих  лучших  подруг!..
Примите ее под ваше покровительство; она - племянница фермера, арестованного
в Ремильи, знаете, после этой истории с вольными стрелками.
     - А-а! Да, дело об убийстве шпиона, того несчастного, которого нашли  в
мешке... О! Это дело  серьезное,  очень  серьезное!  Боюсь,  что  ничего  не
удастся сделать.
     - Капитан, вы доставите мне такое удовольствие!
     Она ласково взглянула на него; он почувствовал себя  на  седьмом  небе,
поклонился с рыцарской покорностью: "Все, что вам угодно!"
     - Я  буду  вам  очень  признательна,  сударь,  -  с  трудом  произнесла
Генриетта, охваченная непреодолимой тоской при внезапном воспоминании о муже
- о бедном Вейсе, расстрелянном в Базейле.
     Эдмон, который  скромно  вышел  из  столовой  при  появлении  капитана,
вернулся и что-то шепнул на ухо Жильберте. Она быстро встала,  сказала,  что
торговка принесла кружева, и, извинившись, вышла вместе с Эдмоном. Оставшись
одна в  обществе  двух  мужчин,  Генриетта  молчала,  сидя  у  окна,  а  они
продолжали громко разговаривать:
     - Вы, конечно, выпьете рюмочку, капитан?.. Видите ли, я не стесняюсь, я
говорю все, что думаю, я ведь знаю широту ваших воззрений. Так  вот!  Уверяю
вас, ваш префект поступает несправедливо, желая выжать из нашего города  еще
сорок две тысячи франков... Подумайте,  сколько  мы  уже  принесли  жертв  с
самого начала! Во-первых, накануне сражения у нас побывала  вся  французская
армия, голодная, изнуренная.  Во-вторых,  у  вас,  немцев,  тоже  были  руки
загребущие. Одни только передвижения войск, реквизиции, возмещения  убытков,
всякие там расходы обошлись нам в полтора миллиона. Прибавьте еще столько же
после разрушений, произведенных битвой,  пожарами,  -  и  это  составит  три
миллиона.  Наконец  я   исчисляю   в   два   миллиона   убытки,   понесенные
промышленностью и торговлей...  А-а?  Что  вы  скажете?  Вот  вам  уже  пять
миллионов, а в городе всего тринадцать  тысяч  жителей!  И  после  этого  вы
требуете еще сорок две тысячи франков, не знаю уж под  каким  предлогом!  Да
разве это справедливо, да разве это разумно?
     Фон Гартлаубен покачивал головой и только повторял:
     - Что поделаешь! Война - это война!
     Генриетте пришлось долго ждать, сидя у окна; у нее звенело в ушах,  она
почти дремала, усыпленная разными смутными и грустными мыслями,  а  Делагерш
клялся честью, что ввиду полного исчезновения звонкой монеты только  удачный
выпуск местных бумажных денег, ассигнаций Кассы промышленного кредита,  спас
город от финансового краха.
     - Капитан, пожалуйста, еще рюмочку коньяка!
     И Делагерш перескочил на другую тему:
     - Воевала не Франция, а Империя... Здорово обманул меня император!..  С
ним все покончено; мы скорее согласимся, чтобы  нас  разорвали  на  части...
Знаете, единственный человек предвидел все уже в июле, это господин Тьер,  и
его теперешняя поездка по европейским столицам - еще одно великое проявление
мудрости и патриотизма. Все разумные люди мысленно с ним; дай бог, чтобы  он
преуспел!
     Делагерш не договорил, а только покачал  головой,  считая  непристойным
обнаружить перед пруссаком, хотя бы  даже  симпатичным,  свое  стремление  к
миру. Но он горел этим желанием, как и вся старая консервативная  буржуазия,
стоявшая за плебисцит. Скоро не останется ни сил, ни денег, надо  сдаваться,
и во всех захваченных  областях  поднималась  глухая  злоба  против  Парижа,
который упорствовал в своем сопротивлении. Делагерш понизил голос и, намекая
на пламенные призывы Гамбетты, сказал в заключение:
     - Нет, нет! Мы не можем действовать заодно с буйно помешанными! Это уже
резня... Я за господина  Тьера,  который  хочет  произвести  выборы,  а  что
касается Республики, - да боже мой! - она мне не мешает,  если  понадобится,
мы сохраним ее в ожидании лучшего.
     Фон Гартлаубен все так же вежливо кивал  головой  в  знак  одобрения  и
только повторял:
     - Конечно, конечно...
     Генриетте  стало  совсем  не  по  себ