ушаете  мой  дом...  Так  нет  же,
хватит! Теперь я не могу уйти, я остаюсь!
     Он бросился вперед и одним прыжком  вернулся  с  шаспо  и  с  патронами
убитого солдата. В особых случаях, когда он хотел  видеть  что-нибудь  очень
отчетливо, он носил всегда  при  себе  очки,  но  дома  не  надевал  их,  из
кокетства, трогательно стесняясь молодой жены. Тут он стремительно сорвал  с
носа пенсне, заменил его очками, и, не снимая пальто, этот толстый буржуа  с
круглым добродушным лицом,  преображенным  от  гнева,  чуть-чуть  смешной  и
величественный  в  своем  геройстве,  принялся  стрелять  в  кучу  баварцев,
собравшихся в конце улицы.
     - У меня это в крови, - говорил он, - у  меня  руки  чешутся  укокошить
хоть нескольких немцев;  ведь  с  детства  у  нас  в  Эльзасе  я  наслышался
рассказов о тысяча восемьсот четырнадцатом годе. Эх, сволочи! Сволочи!
     И он все стрелял да стрелял, так быстро, что ствол его шаспо  накалился
и в конце концов обжег ему руки.
     Предстояла страшная атака. Со стороны лугов  перестрелка  прекратилась.
Овладев узким ручьем, протекавшим меж ив и тополей, баварцы готовились взять
приступом  дома,  оборонявшие  Церковную  площадь;  их   стрелки   осторожно
отступили; только солнце лежало золотым покровом на  огромном  пространстве,
поросшем травами, где чернели пятна - трупы убитых солдат.  Лейтенант  вышел
со двора красильни, оставив там  часового,  понимая,  что  теперь  опасность
угрожает с улицы. Он быстро выстроил солдат вдоль тротуара и приказал им, на
случай если неприятель захватит площадь, забаррикадироваться на втором этаже
дома и  отстреливаться  до  последнего  патрона.  Солдаты  легли  на  землю,
укрылись за тумбами, за  каждым  выступом  и  стреляли  вовсю;  над  широкой
дорогой, солнечной и пустынной, поднялся свинцовый ураган, в  полосах  дыма,
словно разразился  град,  подхлестнутый  бешеным  ветром.  Какая-то  девушка
стремительно перебежала шоссе и осталась невредимой. Но  старику-крестьянину
в блузе, который упорно хотел отвести свою лошадь  в  конюшню,  пуля  попала
прямо в лоб с такой силой, что его отбросило на  середину  дороги.  Снарядом
пробило крышу церкви. От двух других снарядов загорелись дома; они  запылали
в ярком свете, под треск стропил. При виде несчастной Франсуазы,  убитой  на
глазах у своего больного ребенка, при виде крестьянина с пробитым черепом  и
всех этих  разрушений  и  пожаров  жители  окончательно  впали  в  ярость  и
предпочли погибнуть на месте, чем бежать  в  Бельгию.  Из  окон  остервенело
стреляли обыватели, рабочие, люди в пальто и в куртках.
     - А, бандиты! - закричал Вейс. - Они идут в обход... Я видел, они  идут
вдоль железной дороги... Да вот! Слышите? Они там, слева!
     И правда, перестрелка завязалась за парком Монтивилье, деревья которого
окаймляли дорогу. Если неприятель овладеет этим парком, Базейль будет  взят.
Но сила огня обнаруживала,  что  командующий  12-м  корпусом  предвидел  это
передвижение и что парк защищен.
     - Да берегитесь! Какой вы неловкий! - крикнул лейтенант, заставив Вейса
прижаться к стене. - Вас разорвет на части.
     Этот  очкастый,  смешной,  но  храбрый  толстяк  в  конце  кондов   его
заинтересовал; услыша полет  снаряда,  лейтенант  братски  отстранил  Вейса.
Снаряд упал шагах в десяти, разорвался и  осыпал  их  обоих  картечью.  Вейс
по-прежнему стоял на своем  месте,  его  даже  не  оцарапало,  а  лейтенанту
перебило обе ноги.
     - Ну, ладно! - пробормотал он. - Со мной  покончено!  Он  повалился  на
плиты тротуара и приказал прислонить его
     к двери, рядом с женщиной, простертой поперек  порога.  Его  юное  лицо
было все еще решительным и упрямым.
     - Ничего, ребята! Слушайте меня хорошенько!.. Стреляйте не торопясь, не
горячитесь! Я скажу вам, когда надо будет броситься на них в штыки.
     Он  продолжал  командовать,  держа  голову  прямо,  издали   следя   за
неприятелем. Загорелся  еще  один  дом.  Треск  ружейных  выстрелов,  взрывы
снарядов раздирали воздух; поднимались пыль и  дым.  На  углу  каждой  улицы
падали солдаты; убитые в одиночку и целые груды  трупов  выделялись  темными
пятнами, забрызганными кровью. Над деревней нарастал  страшный  вой:  тысячи
немцев готовы были броситься на несколько сот храбрецов, решивших погибнуть.
     Тут Делагерш, беспрестанно звавший Вейса идти домой, сказал в последний
раз:
     - Вы не идете?.. Ну что ж! Я ухожу. Прощайте!
     Было около семи часов; он и то слишком задержался. Пока можно было идти
вдоль домов, он  пользовался  дверьми,  выступами  стен,  при  каждом  залпе
забивался в первый попавшийся уголок. Он никогда не думал,  что  может  быть
таким юношески проворным, гибким, как змея. Но при выходе из Базейля,  когда
надо было пройти метров триста по пустынной,  голой  дороге,  обстреливаемой
батареями из Лири, он затрясся, словно от холода, хотя весь обливался потом.
Он двинулся дальше по оврагу, согнувшись  в  три  погибели.  Потом  пустился
бежать, помчался куда глаза глядят; в  ушах  звенело  от  взрывов,  подобных
раскатам грома. Глаза горели; ему казалось, он шагает по огню.  Это  длилось
вечность.  Вдруг  налево  он  заметил  домик,  бросился  туда,   укрылся   и
почувствовал огромное облегчение. Здесь оказались люди, лошади.  Сначала  он
не мог никого разглядеть, а увидев, - удивился.
     Ведь это император со всем  своим  штабом!  Делагерш  сомневался,  хотя
хвастал, что прекрасно рассмотрел его в тот день, когда чуть не разговорился
с ним в Бейбеле. Вдруг он разинул рот. Да, это Наполеон III; верхом на  коне
он казался больше ростом; усы были так нафабрены, щеки  так  накрашены,  что
Делагерш тут же решил: император, загримированный, словно актер,  помолодел.
Он, несомненно, приказал себя нарумянить,  чтобы  армия  не  испугалась  его
мертвенно-бледного, искаженного страданием лица, заострившихся черт,  мутных
глаз. Уже в пять  часов  утра  его  известили,  что  сражение  происходит  в
Базейле, и он прибыл сюда,  подрумянившись,  но  оставаясь  тем  же  мрачным
призраком, и, как всегда, хранил молчание.
     Здесь находился кирпичный завод; он  мог  служить  убежищем.  Заводские
стены уже поливал свинцовый дождь, и ежесекундно на дорогу  падали  снаряды.
Вся императорская свита остановилась.
     - Ваше величество! - пробормотал кто-то. - Право, здесь опасно!..
     Но  император  обернулся  и  движением  руки  приказал   своему   штабу
построиться в узком переулке, вдоль стен  завода.  Там  люди  и  кони  могли
вполне укрыться.
     - Ваше величество! Ведь это безумие!.. Ваше величество! Умоляем вас!..
     Император  снова  только  махнул  рукой,  словно  желая  сказать,   что
появление нескольких мундиров на этой безлюдной улице  безусловно  привлечет
сюда внимание береговых батарей. И один, под ядрами и снарядами,  не  спеша,
все так же мрачно и равнодушно он двинулся навстречу своей судьбе.  Наверно,
он слышал за своей спиной неумолимый голос, который побуждал  его  броситься
вперед, голос, доносившийся из Парижа: "Вперед! Вперед! Умри героем на груде
трупов своих подданных, порази весь мир, вызови в нем волнение и восхищение,
чтобы царствовал твой сын!" Император ехал шагом  на  своем  коне.  Вот  еще
сотня шагов - и он остановился в ожидании желанного  конца.  Пули  свистели,
как ветер во время равноденствия;  снаряд  разорвался  и  осыпал  императора
пылью. Император все ждал. У коня взъерошилась грива;  он  весь  содрогался,
бессознательно отступая  перед  смертью,  которая  ежесекундно  проносилась,
отказываясь и от коня и от всадника.  Наконец  после  бесконечного  ожидания
император покорился року, понял, что еще не  здесь  решится  его  участь,  и
спокойно вернулся, словно хотел только узнать точное  расположение  немецких
батарей.
     - Ваше величество! Какая  отвага!..  Ради  бога,  не  подвергайте  себя
опасности!
     Но движением руки он приказал штабу следовать за ним, не щадя  на  этот
раз своих приближенных, как и самого себя; он поехал к Монсели, через поля и
пустоши Рапайль. Был убит один капитан; пало два коня. Полки 12-го  корпуса,
мимо которых он проезжал, смотрели, как появляется и исчезает этот  призрак,
и не приветствовали его ни единым возгласом.
     Делагерш видел все это. Он весь дрожал, особенно при мысли, что,  выйдя
из завода, тоже немедленно попадет под град снарядов. Он не уходил и  слушал
разговор спешившихся офицеров, которые остались здесь.
     - Говорят вам, он убит наповал снарядом; его разорвало на части.
     - Да нет,  я  видел,  как  его  несли...  Простая  рана...  Осколком  в
ягодицу...
     - В котором часу?
     - Около половины шестого, час тому назад... Под Монселью, в ложбине...
     - Значит, его повезли в Седан?
     - Конечно, в Седан.
     О ком говорят? Вдруг Делагерш понял: о маршале МакМагоне,  раненном  на
пути к передовым позициям. Маршал ранен! "Нам везет!" - как сказал лейтенант
морской пехоты. Делагерш стал размышлять о последствиях этого  события,  как
вдруг во весь опор пронесся ординарец и, узнав какого-то товарища, крикнул:
     - Генерал Дюкро - главнокомандующий! Вся армия должна собраться на Илли
и отступить к Мезьеру!
     Ординарец скакал уже далеко  и  промчался  в  Базейль  под  усилившимся
огнем, а испуганный всеми необычайными известиями Делагерш, боясь попасть  в
поток отступающих войск, побежал в Балан и оттуда без особого труда добрался
до Седана.
     В Базейле ординарец все еще скакал по улицам,  разыскивая  начальников,
чтобы передать им приказы. Вместе с ним мчались известия:  маршал  Мак-Магон
ранен, генерал Дюкро назначен главнокомандующим, вся армия отступает к Илли!
     - Как? Что такое? - крикнул Вейс, весь черный от пороха. - Отступить  к
Мезьеру теперь? Да это безумие! Туда уже не пройти!
     Он был в отчаянии,  терзался  угрызениями  совести:  ведь  накануне  он
посоветовал такой выход именно генералу Дюкро,  облеченному  теперь  властью
верховного главнокомандующего. Конечно, еще накануне это  было  единственной
возможностью: отступление, немедленное отступление через ущелье Сент-Альбер.
Но теперь путь, должно быть, прегражден; черные полчища пруссаков  двинулись
туда, к равнине Доншери. И если уж совершать  безумство  за  безумством,  то
остается только отчаянная и смелая попытка сбросить баварцев в Маас,  пройти
по их трупам и двинуться опять на Кариньян.
     Вейс,   быстрым   движением   ежеминутно   поправляя   очки,   объяснял
расположение войск раненому лейтенанту,  который  все  еще  сидел  у  двери,
смертельно бледный, истекая кровью.
     - Господин лейтенант! Уверяю вас, я прав!..  Прикажите  вашим  солдатам
держаться крепко! Вы ведь видите, мы побеждаем! Поднажмем еще, и мы  сбросим
их в Маас!
     И правда, вторая атака баварцев  тоже  была  отбита.  Митральезы  снова
очистили Церковную площадь; в солнечном свете  на  мостовой  валялись  груды
трупов; из всех переулков французы штыковым ударом отбрасывали неприятеля  к
лугам; беспорядочное бегство баварцев к реке,  наверно,  превратилось  бы  в
поражение, если бы изнеможенных  и  уже  малочисленных  французских  моряков
поддержали свежие войска. С другой стороны, в парке Монтивилье,  перестрелка
не усиливалась, а это значило, что и там подкрепления очистили лес.
     - Господин лейтенант! Прикажите вашим солдатам!.. В штыки! В штыки!
     Бледный,  как  полотно,   лейтенант   умирающим   голосом   еще   успел
пробормотать:
     - Ребята! Слышите? В штыки!
     Он испустил последний вздох и скончался, но  все  еще  прямо  и  упорно
держал голову; глаза его были открыты, словно еще следили за ходом сражения.
Над Франсуазой уже летали мухи и садились на ее разбитую голову, а маленький
Огюст в бреду звал мать, просил тихим, умоляющим голосом:
     - Мама! Проснись, встань!.. Пить! Ох, как хочется пить!..
     Получив  приказ  отступать,  офицеры  были  вынуждены  выполнить   его,
терзаясь, что не  могут  воспользоваться  своей  недавней  победой.  Генерал
Дюкро, одержимый боязнью обходного  движения  неприятеля,  пожертвовал  всем
ради безумной попытки  избежать  тисков.  Церковная  площадь  была  очищена,
войска отступали на всех улицах; скоро дорога опустела.  Раздались  крики  и
рыдания женщин; мужчины бранились, сжимали кулаки, негодуя, что  их  бросают
на произвол судьбы. Многие запирались в своих домах, решившись обороняться и
погибнуть.
     - Так нет же! Я не удеру! -  вне  себя  закричал  Вейс.  -  Нет!  Лучше
околеть здесь!.. Пусть они попробуют сломать мою мебель и распить мое вино.
     Для него не существовало больше ничего, кроме ярости, кроме  неутолимой
жажды борьбы; он не допускал  мысли,  что  чужеземец  ворвется  в  его  дом,
усядется на его стул, будет пить из его стакана. Это возмущало всю его душу,
он забывал свою обычную жизнь, жену, дела, обывательскую осторожность.  Вейс
заперся в своем доме, забаррикадировался и, как  птица  в  клетке,  принялся
ходить по комнатам, проверяя, все ли окна  и  двери  забиты.  Он  пересчитал
патроны; оставалось еще штук сорок. Взглянув в последний раз на Маас,  чтобы
удостовериться, что  со  стороны  лугов  не  грозит  опасность,  Вейс  спять
остановился при виде береговых холмов. Поднимавшиеся дымки ясно обнаруживали
позиции прусских батарей. Над огромной батареей во Френуа, у леска Марфэ, он
разглядел множество мундиров, сверкавших на солнце, и,  надев  поверх  очков
пенсне, он различил золотые эполеты и каски.
     - Сволочи! Сволочи! - повторил он и погрозил кулаком.
     Там, на холме  Марфэ,  находился  король  Вильгельм  со  своим  штабом.
Переночевав в Вандресе, он уже в семь часов прибыл сюда и  теперь  стоял  на
вершине,  вне  всякой  опасности;  перед  ним  расстилалась  долина   Мааса,
бесконечный простор поля сражения. От края до края неба открывалась огромная
рельефная панорама, и, стоя на холме, словно с высоты особого трона, из этой
гигантской парадной ложи король наблюдал.
     В середине, на темном фоне  Арденского  леса,  который  высился  вдали,
подобно  завесе  из   древней   зелени,   выступал   Седан;   вырисовывались
геометрические линии укреплений; с юга и запада к нему подходили затопленные
луга  и  река.  В  Базейле  уже  пылали  дома;  деревню  обволакивала  пыль,
поднимавшаяся над сражением. На востоке, от Моисели  до  Живонны,  виднелось
только  несколько  полков  12-го  и  1-го  корпусов;  похожие  на   вереницы
насекомых, они ползли по сжатым  полям  и  на  мгновение  исчезали  в  узкой
долине, где таились поселки, а напротив открывалась другая сторона - бледные
поля и зеленая громада леса Шевалье. На  севере  особенно  был  заметен  7-й
корпус; он двигался черными точками и  занимал  плоскогорье  Флуэн,  широкую
полосу красноватой земли, спускавшуюся от Гаренского леса до заливных лугов.
Дальше лежали Флуэн, Сен-Манж, Фленье,  Илли  -  деревни,  затерянные  среди
волнистой  местности,  пересеченной  обрывами.  Слева  открывалась  излучина
Мааса; медлительные воды серебрились на ярком солнце, замыкали полуостров Иж
широким ленивым поворотом, преграждали  дорогу  на  Мезьер,  оставляя  между
берегом и непроходимыми лесами только одни ворота - ущелье Сент-Альбер.
     В этот треугольник была загнана и  втиснута  французская  армия  -  сто
тысяч человек и пятьсот пушек; повернувшись на запад, прусский король  видел
другую равнину - равнину Доншери, пустынные поля, расширявшиеся к Брианкуру,
Маранкуру и Вринь-о-Буа,  бесконечные  серые  земли,  в  облаках  пыли,  под
голубым небом; повернувшись на восток, король  видел  перед  тесными  рядами
французов огромное свободное пространство, множество деревень: сначала  Дузи
и Кариньян, дальше  Рюбекур,  Пуррю-о-Буа,  Франшеваль,  Вилье-Сернэй  -  до
Ла-Шапели, у самой границы. Вся земля вокруг принадлежала  теперь  прусскому
королю; по своей прихоти он направлял свои армии -  двести  пятьдесят  тысяч
человек и восемьсот пушек и единым взглядом охватывал их победное шествие. С
одной стороны уже двигался на Сен-Манж XI немецкий корпус,  V  находился  во
Вринь-о-Буа, вюртембергская дивизия ждала близ Доншери; с другой, - там, где
королю мешали деревья и холмы, он угадывал передвижения, он заметил, как XII
корпус проникает в лес Шевалье, он знал,  что  гвардия  должна  уже  достичь
Вилье-Сернэй. Обе половины тисков - слева армия кронпринца прусского, справа
армия кронпринца саксонского - беспрепятственно открывались и  смыкались,  а
два баварских корпуса устремлялись на Базейль.
     У ног короля Вильгельма, от Ремильи  до  Френуа,  почти  безостановочно
грохотали пушки, осыпая снарядами Монсель и  Деньи,  готовясь  очистить  над
Седаном северные плоскогорья. Было  не  больше  восьми  часов;  король  ждал
неизбежной развязки сражения, не отрываясь взглядом от гигантской  шахматной
доски, сосредоточенно направляя этот человеческий прах, эти неистовые черные
точки, затерянные среди вечной, улыбающейся природы.

II

     На плоскогорье Флуэн, в густом предрассветном тумане,  горнист  Год  во
всю силу легких протрубил зорю.  Но  было  так  сыро,  что  веселые  призывы
горниста звучали глухо. У солдат его роты не хватило духу накануне поставить
палатки, и, завернувшись в парусину, они спали без просыпу  прямо  в  грязи,
уже теперь похожие на трупы, смертельно-бледные, оцепеневшие от усталости  и
сна. Надо было их встряхнуть каждого  в  отдельности,  вырвать  из  небытия;
свинцово-серые,  они  поднимались,  как  воскресшие   мертвецы,   их   глаза
расширились от ужаса перед жизнью. Жан разбудил Мориса.
     - Что такое? Где мы?
     Морис испуганно озирался; он видел только серое море, где  витали  тени
товарищей. Ничего нельзя было разглядеть даже в нескольких шагах. Определить
местоположение было немыслимо; никто не сказал бы, в какой стороне находится
Седан. По вдруг откуда-то издалека донесся пушечный залп.
     - Да, сегодня бой! Уже началось... Тем лучше! Надо  покончить  со  всем
раз навсегда!
     Многие говорили то же  самое;  то  была  мрачная  радость,  потребность
избавиться от кошмара, увидеть наконец пруссаков; ведь их так искали, от них
бежали в смертельной тоске в продолжение стольких часов! Значит, можно будет
стрелять, освободиться от этих патронов, которые пришлось так  долго  тащить
на себе и до сих пор не  удалось  использовать.  На  этот  раз,  -  все  это
чувствовали, - сражение неминуемо.
     Пушки в Базейле гремели все отчетливей. Жан встал и прислушался.
     - Где это стреляют?
     - Честное слово, мне кажется, у Мааса... - ответил Морис.  -  Но,  черт
побери! Не понимаю, где мы.
     - Послушай, голубчик! - сказал Жан. - Ты от меня  не  отходи!  В  таком
деле надо понимать толк, а то попадешь в беду... Я все это уже видел, я буду
глядеть в оба и за тебя и за себя.
     Между тем  солдаты  сердито  заворчали,  что  не  могут  согреть  брюхо
чем-нибудь горячим. Нельзя даже развести огонь: нет хвороста,  да  и  погода
мерзкая! Перед самой битвой опять встал вопрос о пище, властно,  решительно.
Они, может быть, герои, но желудок своего просит.  Поесть!  Это  главное!  С
какой любовью они помешивали похлебку в те дни, когда получали ее!  А  когда
не было хлеба, сердились, как дети или дикари.
     - Кто не ест, не сражается! - объявил Шуто. - Разрази меня гром, если я
сегодня рискну своей шкурой!
     В  этом  верзиле-маляре  вновь  пробуждался   бунтовщик,   монмартрский
краснобай, кабацкий теоретик, который нахватался каких-то правильных  мыслей
и теперь искажал их невероятной смесью глупости и обмана.
     - Да разве нас не надули, когда рассказывали, будто пруссаки подыхают с
голоду, мрут от болезней, будто у них нет больше рубах,  будто  видели,  как
они плетутся по дорогам, грязные, оборванные, точно нищие? - продолжал Шуто.
     Лубе  рассмеялся;  он,  как  всегда,  напоминал   парижского   уличного
мальчишку, который перепробовал все мелкие ремесла на Центральном рынке.
     - Да уж! Мы сами околеваем с голоду, нам кажды