er  dementat..."  {"Юпитер  поражает
безумием тех, кого хочет погубить" (лат.).}. Господа! Вы вынесете приговор.
     Он снова уселся; Самбюк спросил:
     - А ты, Кабас, можешь что-нибудь сказать за или против подсудимого?
     - Я могу сказать, - крикнул провансалец, - что мы слишком канителимся с
этой скотиной!.. У меня в жизни было немало неприятностей, но  я  не  люблю,
когда шутят с правосудием: это приносит несчастье... Смерть! Смерть ему!
     Самбюк торжественно встал.
     - Итак, ваше общее мнение? Смерть?
     - Да, да! Смерть!
     Они отодвинули стулья; Самбюк подошел к Голиафу и сказал:
     - Приговор вынесен, ты умрешь!
     По обе стороны Голиафа, как в церкви, ярко горели свечи; он изменился в
лице.  Он  так  силился  крикнуть,  молить  о  пощаде,  так   задыхался   от
невысказанных слов, что синий платок, стянувший ему рот, покрылся  пеной,  и
было страшно смотреть, как этот человек, обреченный на молчание, уже  немой,
словно труп, ожидает смерти, а в  горле  его  тщетно  клокочет  целый  поток
объяснений и жалких слов.
     Кабас стал заряжать револьвер.
     - Всадить ему пулю в башку?
     - Ну нет! - крикнул Самбюк. - Это для него слишком лестно!
     Подойдя опять к Голиафу, он объявил:
     - Ты не солдат, ты недостоин чести умереть от пули... Нет! Ты -  шпион!
Ты подохнешь, как поганая свинья!
     Он обернулся и вежливо сказал:
     - Сильвина, не в службу, а в дружбу, дайте нам, пожалуйста, лоханку!
     Во время сцены суда Сильвина не тронулась с места. Она ждала, окаменев,
словно отсутствуя, целиком погрузившись в неотступную думу, которая  владела
ею уже два дня. Когда Самбюк попросил  у  нее  лоханку,  она  бессознательно
повиновалась, пошла в чулан и принесла  большую  лохань,  в  которой  обычно
стирала белье Шарло.
     - Поставьте ее под стол, с краю! - сказал Самбюк.
     Сильвина поставила лохань и, выпрямившись, опять встретилась взглядом с
Голиафом. В его глазах была последняя мольба, возмущение  человека,  который
не хочет умирать. Но в Сильвине уже не осталось ничего женского, она  только
желала его смерти, ждала ее, как избавления, Снова отойдя к буфету, Сильвина
остановилась. Самбюк открыл ящик стола и вынул большой кухонный нож, которым
резали свиное сало.
     - Ну, раз ты свинья, я тебя а зарежу, как свинью!
     Он не торопился,  стал  спорить  с  Кабасом  и  Дюка,  как  поприличней
зарезать Голиафа. Они чуть не поссорились: Кабас говорил, что в его краях, в
Провансе, свиней режут рылом вниз,  а  Дюка  с  негодованием  возражал  ему,
считая такой способ варварским и неудобным.
     - Положите его на самый край стола, над  лоханкой,  чтобы  не  осталось
пятен!
     Голиафа переложили, и Самбюк спокойно, старательно  принялся  за  дело.
Одним взмахом ножа он перерезал горло. Сейчас же из сонной артерии в лоханку
хлынула кровь, журча, как родник. Самбюк действовал осторожно;  из  раны  от
толчков сердца брызнуло только  несколько  капель  крови.  Смерть  наступала
поэтому медленней, зато не замечалось даже судорог:  веревки  были  крепкие,
тело лежало неподвижно. Ни рывка, ни хрипа. Только по лицу, по  этой  маске,
искаженной ужасом, чувствовалось, что Голиаф умирает. Теперь кровь  вытекала
по капле; Голиаф бледнел и стал белей полотна; глаза пустели,  помутились  и
погасли.
     - Знаете, Сильвина, все-таки понадобится губка!
     Но она ничего не  отвечала,  бессознательно  скрестив  на  груди  руки,
стояла, прикованная к месту; казалось, горло сдавил ей железный ошейник. Она
смотрела. Вдруг она заметила, что рядом, уцепившись за ее юбку, стоит Шарло.
Наверно, он проснулся и  открыл  дверь;  никто  не  слышал,  как  любопытный
ребенок мелкими шажками вошел в комнату. Сколько времени  он  уже  находился
здесь, укрывшись за  спиной  матери?  Он  тоже  смотрел.  Большими  голубыми
глазами из-под светлых спутанных волос он смотрел, как течет  кровь  и  алый
ручей мало-помалу наполняет лоханку. Быть может, это забавляло ребенка?  Или
он сначала ничего не понял? Внезапно  его  коснулось  дыхание  ужаса,  и  он
инстинктивно почувствовал, что на его глазах совершается мерзкое дело.
     Он пронзительно закричал:
     - Мама! Мама! Боюсь! Унеси меня!
     От этого крика у Сильвины сжалось сердце, и  она  вся  затряслась.  Это
было уж слишком; что-то в ней  оборвалось;  ужас,  наконец,  взял  верх  над
силой, над исступленной, неотступной мыслью, которая владела ею уже два дня.
Сильвина снова стала женщиной; она разразилась  рыданиями,  схватила  Шарло,
отчаянно прижала к груди и, трепеща от страха, стремительно убежала  с  ним;
она  не  могла  больше  ничего  ни  слышать,  ни  видеть,  испытывая  только
потребность исчезнуть, забиться в какую-нибудь нору.
     В это мгновение Жан решился  открыть  тихонько  дверь.  Он  никогда  не
пугался шума на ферме, но на этот  раз  его  удивила  суета:  какие-то  люди
приходили, уходили, громко разговаривали.  В  его  тихую  комнату  ворвалась
растрепанная Сильвина; она зарыдала, дрожа всем телом, в приступе  отчаяния,
и сначала он не мог разобрать  слов,  которые  она  бормотала  сквозь  зубы,
всхлипывая  и  заикаясь.  Она  все  отмахивалась,  словно  отгоняя  страшное
видение. Наконец он понял, он представил себе западню, убийство: мать стоит,
ребенок ухватился за ее юбки, смотрит, как отцу режут горло и  течет  кровь.
Жан похолодел; его сердце крестьянина-солдата застыло от смертной тоски. Эх,
война, гнусная война! Она превратила всех  этих  несчастных  людей  в  диких
зверей, посеяла лютую ненависть! Сын, забрызганный  кровью  отца,  продолжит
войну между народами, вырастет в ненависти к отцовским родным и, быть может,
когда-нибудь будет их истреблять! Злодейский посев для грозной жатвы!
     Опустившись на стул,  покрывая  плачущего  Шарло  безумными  поцелуями,
Сильвина без конца твердила все те же слова; это  был  крик  ее  наболевшего
сердца:
     -  Мой  бедный  мальчик!  Теперь  больше  не  будут  говорить,  что  ты
пруссак!.. Мой бедный мальчик! Теперь  больше  не  будут  говорить,  что  ты
пруссак!..
     Вдруг в кухню вошел старик Фушар. Он постучал в  дверь  по-хозяйски,  и
ему решили открыть. Он был поражен; нечего сказать, приятно увидеть на своем
столе труп, а под столом лохань, полную крови!
     - Негодяи вы этакие! Не могли вы обделать ваши пакости в другом  месте,
что ли? А-а? Что ж, вы принимаете мой дом за кучу дерьма? Портить мою мебель
такими штуками?
     Самбюк стал извиняться, пытался  объяснить,  в  чем  дело,  но  старик,
испугавшись, рассердился еще больше:
     - А куда прикажете теперь  девать  вашего  мертвеца?  Вы  думаете,  это
хорошо - подбросить человеку труп? А что с ним делать?.. А если сюда  явится
патруль, хорош я буду, нечего сказать! Вам-то на это наплевать, вы,  небось,
не подумали, что я рискую в этом деле своей шкурой!.. Так вот, черт  подери!
Вы будете иметь дело со мной, если не унесете вашего мертвеца, и сейчас  же!
Слышите? Возьмите его за голову, за  плечи,  за  лапы,  за  что  хотите,  да
унесите поживее, чтобы он здесь не валялся и чтобы тут волоска не осталось.
     Самбюк в конце концов выпросил у Фушара мешок, хотя  у  старика  сердце
обливалось кровью: ведь приходилось отдавать свое добро. Он выбрал последнюю
рвань и сказал, что дырявый мешок еще слишком хорош для  пруссака.  Кабас  и
Дюка с величайшим  трудом  втиснули  Голиафа  в  мешок:  тело  было  слишком
большое, слишком длинное, ноги  вылезали  из  мешка.  Наконец  его  вынесли,
свалили в тачку, на которой возили хлеб.
     - Даю вам честное слово, - объявил Самбюк, - мы швырнем его в Маас!
     - Главное, привесьте ему к лапам два здоровых камня, а не  то  ведь  он
всплывет, скотина! - настаивал Фушар.
     И маленький отряд ушел по белой снежной дороге, исчез в черной ночи,  и
слышался только легкий, жалобный скрип тачки.
     Впоследствии Самбкж клялся головой отца, что привесил к  ногам  Голиафа
два здоровых камня. Но тело всплыло; пруссаки обнаружили его три дня  спустя
в Пон-Можи, в высокой траве и, вынув из мешка труп немца,  зарезанного,  как
поросенок,  пришли  в  неистовую  ярость.  Они  стали  угрожать   населению,
притеснять его и обыскивать дома. Наверно, некоторые жители проболтались:  в
один прекрасный день арестовали мэра Ремильи и старика Фушара по обвинению в
том, что они поддерживают  связь  с  вольными  стрелками,  подозреваемыми  в
убийстве. Попав в такую переделку, старик Фушар был поистине  великолепен  в
своем бесстрастии: он держал себя как старый крестьянин, знающий непобедимую
силу спокойствия и молчания. Он шел под конвоем, нисколько  не  испугавшись,
не спрашивая даже объяснений. Поживем - увидим! В округе  шепотом  говорили,
что он уже нажил на торговле с пруссаками крупные деньги и зарывал  в  землю
один за другим большие мешки экю.
     Узнав обо всех этих происшествиях,  Генриетта  взволновалась.  Опасаясь
навлечь беду на хозяев, Жан снова хотел уехать, хотя  врач  считал,  что  он
слишком слаб. Генриетта настаивала, чтобы Жан переждал недели две: ее  снова
охватила тоска при мысли о предстоящей неизбежной  разлуке.  В  день  ареста
старика Фушара Жан спасся, спрятавшись в амбаре; но ему угрожала  опасность:
в случае новых обысков его схватят и уведут. К тому же Генриетта  дрожала  и
за своего дядю - за старика Фушара. И однажды она решила отправиться в Седан
к Делагершам, у которых, по слухам, жил очень влиятельный прусский офицер.
     - Сильвина! - сказала она перед отъездом. -  Ухаживайте  хорошенько  за
нашим больным, в двенадцать часов дня давайте  ему  бульон,  а  в  четыре  -
лекарство!
     Сильвина, вернувшись  к  своей  обычной  работе,  опять  стала  бодрой,
послушной служанкой и в отсутствие хозяина управляла фермой, а  Шарло  всюду
бегал за ней.
     - Будьте спокойны, сударыня, больной ни в чем не будет. нуждаться!..  Я
о нем позабочусь.

VI

     В Седане,  на  улице  Мака,  у  Делагершей  после  великих  потрясений,
вызванных войной и капитуляцией, жизнь вошла в свою колею; уже четыре месяца
дни шли за днями под мрачным гнетом прусского владычества.
     Но в больших строениях фабрики только  один  уголок  в  конце  главного
здания оставался уединенным, словно нежилым: выходившая  на  улицу  комната,
где все еще жил полковник де Винейль. Другие  окна  открывались,  через  них
проникал гул и движение жизни, а здесь жалюзи были всегда  спущены,  и  окна
казались мертвыми. Полковник жаловался, что от яркого света у него,  сильней
болят глаза, но никто не знал, правда ли это; в угоду ему  и  днем  и  ночью
зажигали лампу. Два с лишним месяца он не вставал с постели, и  хотя  доктор
Бурош нашел у него только трещину в щиколотке, рана  не  заживала;  начались
всяческие  осложнения.  Теперь  полковник  вставал,  но  был  в   угнетенном
состоянии, во власти непонятного упорного недуга, который так подтачивал его
силы, что больной по целым дням лежал на кушетке перед пылающим камином.  Он
исхудал, превратился в тень, а лечивший его врач только удивлялся и  не  мог
обнаружить никакой  болезни,  никакой  причины  этого  медленного  умирания.
Больной таял, как свеча.
     Сейчас же после оккупации старуха Делагерш заперлась вместе с ним. Они,
наверно, с первых же слов поняли  друг  друга  раз  навсегда,  твердо  решив
оставаться взаперти в  этой  комнате,  пока  из  дома  Делагерша  не  выедут
пруссаки. Многие прусские офицеры провели здесь две-три ночи, но капитан фон
Гартлаубен все еще не уезжал.  Впрочем,  ни  полковник,  ни  старуха  больше
никогда не говорили об этих делах. Хотя старухе было  уже  семьдесят  восемь
лет, она вставала с зарей, приходила  к  полковнику,  усаживалась  в  кресло
напротив него, по другую сторону камина, и при немигающем свете лампы вязала
чулки для бедных  детей,  а  полковник  никогда  ничего  не  делал,  смотрел
остановившимся взором на огонь, как будто жил и умирал с некоей единственной
мыслью, и все больше цепенел. Они не обменивались и десятком  слов  в  день:
каждый раз,  когда  она,  обойдя  весь  дом,  пыталась  сообщить  полковнику
какую-нибудь  новость  из  внешнего  мира,   он   молча,   движением   руки,
останавливал ее; и теперь сюда ничего больше не проникало из далекой  жизни,
никакие известия об осаде Парижа, ни о поражениях французов на Луаре,  ни  о
повседневных страданиях, вызванных нашествием пруссаков. Но как ни  прятался
полковник от дневного света в своем добровольном заточении, как  ни  затыкал
уши, - весь ужас катастрофы, вся смертельная скорбь  неизбежно  проникали  к
нему сквозь щели вместе с воздухом, которым  он  дышал,  и  с  каждым  часом
больному становилось все хуже, словно его губила тайная отрава.
     Между тем  Делагерш,  нимало  не  смущаясь  ярким  дневным  светом,  со
свойственной ему живучестью метался, стараясь снова  открыть  фабрику.  Пока
еще не хватало рабочей силы и заказчиков, и ему удалось пустить в ход только
несколько станков. Чтобы занять чем-нибудь свой печальный досуг, он  задумал
составить полный  инвентарь  фабрики  и  подготовить  усовершенствования,  о
которых он давно мечтал. Для помощи в этом деле у него  под  рукой  оказался
молодой человек, попавший к нему после сражения под Седаном. Это был сын его
покупателя, Эдмон Лагард, выросший в Пасси, при галантерейной лавчонке отца,
сержант 5-го линейного полка, лет двадцати трех, а на вид - восемнадцати. Он
сражался геройски, ожесточенно, до самого конца боя, и часов в пять у  ворот
дю Мениль ему перебило руку одной из последних пуль; он  вернулся  в  Седан;
Делагерш, даже после того как  из  фабричных  амбаров  вывезли  раненых,  по
доброте своей оставил его у себя. Эдмон вошел в семью Делагершей,  ел,  пил,
спал, жил у них; он выздоровел и, в ожидании возможности вернуться в  Париж,
служил у Делагерш а секретарем. Благодаря покровительству Делагерша прусские
власти оставили Эдмона в покое, взяв с него обещание  оставаться  в  Седане.
Это был голубоглазый блондин, женственный, красивый и такой застенчивый, что
при каждом слове краснел. Эдмона воспитала мать, выбиваясь из сил, чтобы  из
жалких доходов от своей торговли платить за его обучение в школе. Он  обожал
Париж и с тоской говорил о нем в присутствии Жильберты, а она по-товарищески
ухаживала за этим раненым херувимом.
     К обитателям дома  Делагершей  прибавился  еще  один  жилец  -  капитан
прусского запаса, фон Гартлаубен, полк которого заменил  в  Седане  воинскую
часть действующей армии. Несмотря на скромный чин, капитан  оказался  важной
шишкой:  его  дядя  был  генерал-губернатор,  жил  в  Реймсе  и  пользовался
неограниченной властью над всем округом. Как и Эдмон, капитан фон Гартлаубен
кичился тем, что жил в  Париже,  что  любит  его,  знает  правила  парижской
вежливости и утонченные парижские вкусы; он корчил  из  себя  безукоризненно
воспитанного человека, скрывая под внешним лоском природную  грубость.  Этот
холостяк, всегда затянутый в мундир, скрывал свой возраст и был в  отчаянии,
что ему сорок пять лет. Будь он умней, он мог бы стать опасным, но благодаря
непомерному тщеславию он был вечно доволен собой, не допуская и  мысли,  что
может быть смешон.
     Впоследствии он оказался для Делагерша настоящим спасителем. А в первое
время  после  капитуляции  какие  пришлось  пережить  тяжелые  дни!   Седан,
подвергшийся  нашествию,  переполненный   немецкими   солдатами,   трепетал,
опасаясь грабежей. Но войска победителей отхлынули к  долине  Сены;  остался
только гарнизон, и в городе воцарилась могильная тишина: все  дома  были  на
запоре, лавки закрыты, улицы пусты уже  с  наступлением  сумерек;  слышались
только тяжелые шаги и хриплые окрики патрулей. Больше не приходила  ни  одна
газета, ни одно письмо.  Седан  стал  замурованным  застенком;  жители  были
внезапно  отрезаны  от  всего  мира  и  томились  неведением   и   тоскливым
предчувствием новых несчастий. В довершение всех бед  стал  угрожать  голод.
Однажды Седан проснулся без хлеба, без мяса; весь край был  разорен,  словно
опустошен налетевшей саранчой: ведь уже  неделю  здесь  катился  разлившийся
поток - сотни тысяч немцев. В городе оставалось съестных припасов только  на
два дня; пришлось обратиться в Бельгию; теперь все  привозили  оттуда  через
открытую  границу;  таможня  исчезла,  ее  тоже  унесло  катастрофой.  И   в
довершение всего - вечные притеснения:  каждый  день  возобновлялась  борьба
между прусской  комендатурой,  поместившейся  в  префектуре,  и  французским
муниципальным советом, постоянно заседавшим в ратуше. Как ни  спорил  совет,
героически сопротивляясь, уступая только шаг за шагом, - жители изнывали  от
все возраставших требований пруссаков, от произвола и чрезмерно участившихся
реквизиций.
     Первое время Делагерш вынес много неприятностей от солдат  и  офицеров,
которых ему пришлось держать у себя в доме. Здесь прошли, покуривая  трубку,
люди разных национальностей. Каждый день на город неожиданно  налетали  две,
три тысячи человек - пехотинцы, кавалеристы,  артиллеристы,  -  и  хотя  они
имели право только на крое и тепло, часто приходилось спешно  доставать  для
них съестное. В комнатах, где они побывали, оставалась омерзительная  грязь.
Зачастую офицеры возвращались домой пьяные и вели себя еще хуже  солдат.  Но
дисциплина была такой строгой, что насилия и  грабежи  случались  редко.  Во
всем Седане обесчестили всего двух женщин. Только позднее, когда Париж начал
сопротивляться, победители, ожесточенные затянувшейся  борьбой,  резко  дали
почувствовать свою власть, не доверяя провинции, все еще опасаясь  народного
восстания, "волчьей войны", которую объявили им вольные стрелки.
     Сначала у Делагершей жил майор кирасирского полка; он спал  в  постели,
не снимая сапог, и после его отъезда нечистоты остались даже на  камине;  но
во второй половине сентября, однажды вечером, когда лил проливной  дождь,  к
Делагершу  явился  капитан  фон  Гартлаубен.  Первые  минуты  были  довольно
неприятны. Капитан говорил громко, требовал  самой  лучшей  комнаты,  бряцал
саблей по ступенькам лестницы. Но, увидя  Жильберту,  сразу  подтянулся;  он
проходил выпрямившись, любезно кланялся. "Перед ним  заискивали,  зная,  что
достаточно одного его слова коменданту Седана, чтобы смягчить требования  по
реквизиции  или  освободить  человека  из-под  ареста.  Недавно  его   дядя,
генерал-губернатор Реймса, с холодной жестокостью издал  приказ,  объявив  в
округе осадное  положение  и  угрожая  смертной  казнью  "всем,  кто  окажет
содействие неприятелю  путем  шпионажа,  ложных  указаний  пути  в  качестве
проводников немецких войск, разрушения мостов,  нанося  повреждения  пушкам,
телеграфным проводам и железным дорогам". "Неприятелем" назывались французы,
и у жителей разрывалось  сердце,  когда  они  читали  большую  белую  афишу,
вывешенную на двери комендатуры: итак, им вменялись в вину даже их  тоска  и
надежды. И без того было тяжело узнавать о  новых  победах  немецких  армий,
слыша, как солдаты седанского гарнизона кричат "ура!". Каждый день  приносил
новое горе; немецкие солдаты разводили костры, пели, пьянствовали всю  ночь,
а жители, вынужденные  теперь  возвращаться  домой  не  позже  девяти  часов
вечера, прислушивались к шуму в своих темных домах, томясь от  неизвестности
и предугадывая новую беду. При таких обстоятельствах в середине октября  фон
Гартлаубен  впервые  проявил  некоторую  деликатность.  С  утра  возродилась
надежда: пронесся слух, что Луарская армия одержала крупную  победу  и  идет
освобождать Париж. Но уже столько раз  наилучшие  сообщения  превращались  в
вести о бедствиях! И на самом деле уже вечером стало известно, что баварская
армия взяла Орлеан. На улице Мака, в доме напротив фабрики, солдаты орали на
радостях, и капитан  фон  Гартлаубен,  заметив,  как  Жильберта  расстроена,
приказал им замолчать, считая этот галдеж неуместным.
     Прошел  месяц.  Фон  Гартлаубен  оказал  еще  несколько  мелки