им  потянулись  обозные  повозки,  фуры,
походные кузницы. В последнем клубе пыли появились запасные кони  и  наконец
исчезли за новым поворотом дороги под затихающий топот копыт и грохот колес.
     - Черт подери! - объявил Лубе. - Не хитрая штука  держаться  молодцами,
когда едешь в коляске!
     Штаб прибыл в Альткирк, и город оказался свободным. Пруссаков  пока  не
было. Но, все еще опасаясь, что  они  гонятся  за  ним  по  пятам,  что  они
появятся с минуты на минуту, генерал Дуэ приказал идти дальше, к Данмари,  и
передовая часть колонны пришла туда только в пять часов вечера. Было восемь,
уже темнело, а  наполовину  поредевшие,  перемешанные  полки  только  начали
располагаться бивуаком. Изнеможенные люди падали от усталости и голода. Чуть
не до десяти часов приходили, разыскивали и не находили своих рот  отдельные
солдаты и маленькие кучки их, вся эта жалкая бесконечная вереница хромающих,
взбунтовавшихся людей, рассыпанных по дорогам.
     Найдя свой полк, Жан немедленно принялся искать лейтенанта Роша,  чтобы
доложить  о  случившемся.  Лейтенант  и  капитан  Бодуэн  обсуждали  дела  с
полковником; все  трое  стояли  у  дверей  маленькой  харчевни,  озабоченные
перекличкой, стараясь узнать, где находятся их солдаты. Как только Жан  стал
докладывать лейтенанту, полковник подозвал его и  заставил  рассказать  все.
Глаза старика казались еще черней по сравнению с его сединой и белыми усами.
Он выслушал, и его длинное желтое лицо исказилось болью.
     - Господин полковник! - воскликнул капитан Бодузн, не  дожидаясь,  пока
выскажется начальник. - Надо расстрелять с десяток этих бандитов!
     Лейтенант Роша одобрительно  кивнул.  Но  полковник  беспомощно  махнул
рукой.
     - Их слишком много... Что вы хотите? Их человек семьсот.  Кого  из  них
схватить?.. Да если хотите знать, генерал  этого  и  не  желает.  Он  к  ним
относится по-отечески и говорит, что в Африке ни разу не наказал  ни  одного
солдата... Нет, нет, я ничего не могу сделать. Это ужасно!
     Капитан позволил себе повторить:
     - Это ужасно!.. Конец всему!
     Жан собрался уйти, но вдруг услышал, как полковой врач Бурош,  которого
он  не  заметил,  глухо  проворчал  на  пороге  харчевни:  "Нет  больше   ни
дисциплины, ни наказаний, армии  каюк!  Не  пройдет  недели,  и  начальников
погонят к черту пинками в зад; а если нескольким молодцам немедленно пробить
башку, другие, может быть, образумятся".
     Никто не был наказан. Офицерам из  арьергарда,  сопровождавшим  обозные
повозки, пришла счастливая мысль: они предусмотрительно велели собрать ранцы
и винтовки по обеим сторонам дороги.  Не  хватало  только  нескольких  штук;
солдат опять вооружили на рассвете, словно украдкой, чтобы замять дело. Было
приказано сняться с лагеря в пять часов; но уже в четыре солдат разбудили  и
начали поспешно отступать к Бельфору, в уверенности, что пруссаки  находятся
в  двух-трех  милях.  Опять  пришлось  довольствоваться  сухарями;   солдаты
чувствовали  себя   разбитыми   после   короткой   лихорадочной   ночи,   не
подкрепившись ничем горячим. И снова в это утро хорошее выполнение  перехода
было испорчено поспешной отправкой.
     Этот день - день безмерной печали -  прошел  еще  хуже.  Облик  природы
изменился;  войска  очутились  в  гористой  местности;  дороги  шли   вверх,
спускались по склонам, черневшим елями, а  узкие  долины  в  зарослях  дрока
цвели золотом. Но среди сияющей природы, под августовским солнцем, с  каждым
часом все безумней веяло паническим страхом. Депеша известила мэров деревень
о необходимости предупредить жителей,  что  лучше  припрятать  самые  ценные
вещи, - и ужас достиг предела. Значит, враг уже близко? Успеешь ли бежать? И
всем чудился все растущий грохот нашествия, глухой напор реки,  вышедшей  из
берегов, и в каждой новой деревне он вызывал новые страхи, жалобы, вопли.
     Морис шел, как лунатик; его ноги были окровавлены, плечи ныли от  ранца
и винтовки. Он больше ни о чем не думал,  он  двигался  во  власти  кошмара,
после всего, что видел; он уже не сознавал, что перед ним и  за  ним  шагают
товарищи, он чувствовал только, что  слева  плетется  Жан,  изнемогающий  от
такой же усталости и  муки,  как  и  он  сам.  Деревни,  через  которые  они
проходили, были такими жалкими, что сердце сжималось  от  боли.  Как  только
появлялись отступающие войска - истомленные, плетущиеся вразброд солдаты,  -
жители приходили в волнение, торопились бежать. А ведь две недели тому назад
те же самые жители были так спокойны, ведь Эльзас  ждал  войны  улыбаясь,  в
полной уверенности, что французы будут сражаться на немецкой земле! Но  враг
вторгся во Францию, и на их земле, вокруг их домов, на их полях  разразилась
буря, подобная тем страшным ураганам с градом и громом, которые в  один  час
уничтожают целую область! У дверей,  в  безумной  суматохе,  люди  нагружали
повозки, громоздили мебель, рискуя все разбить.  Сверху,  из  окон,  женщины
бросали последний матрац, просовывали колыбель, которую чуть  не  забыли.  К
ней привязывали младенца, клали ее на самый верх  повозки  и  прикреплял"  к
ножкам опрокинутых стульев и столов. На другой повозке, позади, усаживали  в
шкап старого больного деда, привязывали его и увозили, словно вещь. А те,  у
кого не было лошади,  сваливали  свой  скарб  на  тачку;  некоторые  уходили
пешком, со свертком  тряпья  под  мышкой;  другие  старались  спасти  только
стенные часы и прижимали их к сердцу, как ребенка. Невозможно  было  забрать
все добро, и брошенная мебель, слишком тяжелые узлы белья валялись в канаве.
Некоторые перед уходом запирали все; дома, с  наглухо  закрытыми  дверьми  и
окнами,  казались  мертвыми;  а  большинство  так  торопилось  и  было   так
безнадежно уверено, что все будет разрушено,  что  оставляло  старые  жилища
открытыми;  окна  и  двери  были  распахнуты  настежь,  обнаруживая  пустоту
оголенных комнат; и безотрадней всего были эти дома,  полные  такой  печали,
как в завоеванном городе, опустошенном страхом, эти  бедные  дома,  открытые
всем  ветрам,  откуда  бежали  даже  кошки,  словно  предчувствуя  то,   что
произойдет. В каждой новой деревне  жалкое  зрелище  казалось  еще  мрачней;
число переселенцев и беженцев увеличивалось, толкотня усиливалась, сжимались
кулаки, раздавалась брань, лились слезы.
     Но особенно душила Мориса тоска на большой  дороге,  в  открытом  поле.
Там, по мере приближения  к  Бельфору,  вереницы  беженцев  становились  все
тесней, составляли беспрерывный поток.  Эх,  бедные  люди,  мечтавшие  найти
убежище у стен крепости! Мужчина подгонял коня, женщина шла за ним и  тащила
детей. По  ослепительно  белой  дороге,  которую  жгло  беспощадное  солнце,
спешили целые семьи, изнемогая под тяжестью ноши, они бежали  врассыпную,  и
за ними не поспевали  малыши.  Многие  сняли  башмаки,  шли  босиком,  чтобы
двигаться быстрей;  полуодетые  матери,  на  ходу  кормили  грудью  плачущих
младенцев. Люди испуганно оборачивались, бешено размахивали  руками,  словно
желая закрыть ими горизонт, спешили  уйти,  гонимые  вихрем  ужаса,  который
трепал волосы и хлестал наскоро накинутые одежды. Фермеры, со  всеми  своими
батраками, бросались прямо в поле  и  подгоняли  выпущенный  на  волю  скот:
баранов, коров, волов, лошадей, которых палками выгнали из хлевов и конюшен.
Они пробирались в ущелья, на высокие плоскогорья, в пустынные леса, поднимая
пыль, как в те  древние  времена  великих  переселений,  когда  подвергшиеся
нашествию  народы  уступали  место  варварам-завоевателям.   Они   надеялись
укрыться в шалашах, среди одиноких утесов, далеко от всякой дороги, куда  не
посмеет явиться ни один вражеский солдат. Окутавший их летучий дым вместе  с
утихающим мычанием и топотом стад уже  терялся  за  еловыми  лесками,  а  по
дороге все еще лился поток повозок и пешеходов, мешая продвижению  войск,  -
такой сплошной поток  на  подступах  в  Бельфору,  такой  неудержимый  напор
разлившейся реки, что несколько раз приходилось останавливаться.
     И вот на короткой остановке  Морис  увидел  сцену,  о  которой  у  него
осталось воспоминание, как о полученной пощечине.
     На краю дороги стоял уединенный дом, жилище бедного крестьянина,  а  за
домом находился скудный клочок земли. Крестьянин не  пожелал  покинуть  свою
ниву: он был привязан всеми корнями к земле; он остался,  не  мог  уйти,  не
оставив здесь частицы своей плоти.  Он  в  изнеможении  сидел  на  скамье  в
комнате с низким  потолком  и  невидящими  глазами  смотрел  на  проходивших
солдат, отступление которых предоставляло его урожай врагу. Рядом стояла его
еще молодая жена с ребенком на руках, а другой малыш держался за ее юбку,  и
все трое плакали. Вдруг дверь распахнулась,  и  показалась  бабка,  глубокая
старуха, высокого роста,  худая;  она  яростно  размахивала  голыми  руками,
похожими на узловатые  веревки.  Ее  седые  волосы  выбились  из-под  чепца,
раззевались над тощей шеей, слова,  которые  она  выкрикивала  в  бешенстве,
застревали у нее в горле, и нельзя было их разобрать.
     Сначала солдаты рассмеялись. Хорош вид у сумасшедшей старухи! Но  потом
до них донеслись слова. Старуха орала:
     - Сволочи! Разбойники! Трусы! Трусы!
     Она кричала  все  пронзительней,  во  всю  глотку,  бросая  им  в  лицо
ругательства, укоряя в  трусости!  Хохот  утих,  по  рядам  пронесся  холод.
Солдаты опустили головы, смотрели в сторону.
     - Трусы! Трусы! Трусы!
     Казалось, она вдруг  выросла.  Она  предстала,  худая,  трагическая,  в
оборванном платье, водя рукой с запада на восток таким широким взмахом,  что
заполняла все небо.
     - Трусы! Рейн не здесь!! Рейн там! Трусы, трусы!
     Наконец солдаты двинулись дальше, и Морис, случайно взглянув  на  Жана,
увидел, что его глаза полны слез. Мориса это потрясло; ему стало еще больней
при мысли, что даже такие грубые люди, как Жан, почувствовали  незаслуженное
оскорбление, с которым приходилось мириться. Все будто рушилось в его бедной
измученной голове; он не мог даже припомнить, как он дошел до стоянки.
     7-му  корпусу  понадобился  целый  день,  чтобы  пройти  двадцать   три
километра  от  Данмари  до  Бельфора.  И  только  к  ночи   войска   наконец
расположились бивуаком у стен крепости, в  том  самом  месте,  откуда  вышли
четыре дня назад, отправляясь навстречу врагу. Хотя было поздно и все  очень
устал, солдаты во что бы то ни стало захотели развести огонь  и  приготовить
похлебку. С тех пор как выступили, они наконец в первый раз  могли  отведать
горячего. У огней, в прохладе и темноте, они уткнулись носом в котелки;  уже
слышалось удовлетворенное ворчание,  как  вдруг  по  всему  лагерю  пронесся
поразительный слух. Одна за другой прибыли две  новые  депеши:  пруссаки  не
перешли Рейн под Маркольсгеймом,  и  в  Гунинге,  нет  ни  одного  пруссака.
Переход через Рейн под Маркольсгеймом, понтонный мост, наведенный при  свете
больших электрических фонарей, - все эти тревожные рассказы оказались только
кошмаром, необъяснимой галлюцинацией шельштадтского префекта. А что касается
корпуса, угрожающего Гунингу, пресловутого  шварцвальдского  корпуса,  перед
которым трепетал Эльзас, то он состоит только из ничтожного  вюртембергского
отряда, двух батальонов и одного эскадрона; но  их  ловкая  тактика,  марши,
контрмарши, неожиданные, внезапные  появления  вызвали  уверенность,  что  у
врага от тридцати до сорока тысяч солдат. И подумать, что еще утром мы  чуть
не  взорвали  мост  в  Данмари!  На  целых  двадцать  миль  богатая  область
опустошена без всякой причины, от нелепейшего страха; и при воспоминании обо
всем, что они видели в тот злосчастный день, когда жители бежали,  обезумев,
угоняя скот в горы, когда вереница повозок, нагруженных мебелью, тянулась  в
город среди толпы женщин и детей, солдаты возмущались, и кричали,  и  горько
смеялись.
     - Ну и ловко же вышло, нечего сказать! - набив рот и помахивая  ложкой,
бурчал Лубе. - Как? Это и есть враг, на которого нас вели? А  никого  нет!..
Двенадцать миль вперед, двенадцать  миль  назад  -  и  ни  одной  собаки  не
встретили! Все это зря: ради удовольствия дрожать от страха!
     Шуто, сердито скребя котелок, принялся бранить  генералов,  не  называя
их:
     - Эх! Свиньи! Ну и олухи! Хороших нам дали зайцев  в  начальники!  Если
они так удирают, когда нет ни одного врага, задали б они стрекача,  если  бы
очутились перед настоящей армией!
     В огонь подкинули еще охапку дров, и радостно вспыхнуло большое  пламя;
Лапуль, блаженно грея ноги, разразился идиотским смехом и ничего  не  понял,
но Жан, который сначала притворялся, будто  ничего  не  слышит,  по-отечески
сказал:
     - А ну, замолчите!.. Если вас услышат, дело кончится плохо.
     Он сам, по своему здравому смыслу, был возмущен глупостью  начальников.
Но приходилось требовать к ним уважения, а так как Шуто все еще ворчал,  Жан
его перебил:
     -  Замолчите!..  Вот  лейтенант,  обратитесь  к  нему,  если  хотите  о
чем-нибудь заявить!
     Морис, молча сидевший в стороне, опустил голову. Да, это  конец  всему!
Только начали - и уже конец! Отсутствие дисциплины,  возмущение  солдат  при
первой же неудаче  превращали  армию  в  разнузданную,  развращенную  банду,
созревшую для всяких катастроф. Здесь, под Бельфором, они еще не  видели  ни
одного пруссака и уже разбиты!
     Последующие дни однообразно тянулись в тоскливом  ожидании  и  тревоге.
Чтобы чем-нибудь занять солдат, генерал Дуэ приказал им укреплять далеко  не
совершенные оборонительные линии города. Солдаты принялись  неистово  копать
землю, разбивать камни. И ни одного  известия!  Где  армия  Мак-Магона?  Что
делается  под  Метцем?  Разносились  самые  невероятные   слухи,   несколько
парижских газет своими противоречивыми  сообщениями  еще  больше  сбивали  с
толку и усиливали мрачную тревогу. Генерал дважды письменно запрашивал,  нет
ли приказов, но ему даже не ответили. Наконец 12 августа 7-й корпус  получил
подкрепление благодаря прибытию  из  Италии  3-й  дивизии,  но  все-таки  он
располагал только двумя дивизиями: первая  была  разбита  под  Фрешвиллером,
затерялась в общем бегстве, и все еще было неизвестно, куда занес ее  поток.
Они были покинуты, отрезаны от всей Франции. И вот через неделю по телеграфу
пришел приказ выступать. Все очень обрадовались, все предпочитали что угодно
такому прозябанию. За время приготовлений опять возникали догадки; никто  не
знал, куда их посылают; одни говорили - оборонять Страсбург, другие -  смело
ворваться в Шварцвальд, чтобы отрезать пруссакам путь к отступлению.
     На следующее  утро  106-й  полк  отправился  одним  из  первых;  солдат
впихнули в вагоны для скота. Вагон, где  разместился  взвод  Жана,  был  так
набит, что Лубе уверял:  "Некуда  плюнуть!"  Пищу  и  на  этот  раз  роздали
беспорядочно: солдаты получили вместо причитавшегося  им  довольствия  много
водки, и поэтому все были пьяны, бесновались,  орали  и  горланили  похабные
песни. Поезд  мчался;  в  вагоне,  окутанном  табачным  дымом,  нельзя  было
различить друг друга; было невыносимо жарко; от этой кучи тел  пахло  потом;
из черного поезда доносились брань и рев, которые заглушали грохот  колес  и
затихали вдали, в угрюмых полях. И только в Лангре солдаты  поняли,  что  их
везут обратно в Париж.
     - Эх, черт подери! - повторял Шуто,  уже  царивший  в  своем  углу  как
бесспорный властитель дум благодаря своему всемогущему дару краснобайства, -
Конечно, нас выстроят в Шарантоие, чтобы помешать Бисмарку прийти на ночевку
в Тюильри.
     Солдаты корчились от смеха, находили слова  Шуто  очень  забавными,  не
зная почему. Да и все то, что они видели в дороге, вызывало  свист,  крик  и
оглушительный смех: и крестьяне, стоявшие вдоль железнодорожного полотна,  и
люди, которые в тревоге ждали поездов на маленьких станциях, надеясь  узнать
новости, - вся испуганная, трепещущая  перед  нашествием  Франция.  А  перед
сбежавшимися  жителями  только  мелькал  паровоз  и  белый  призрак  поезда,
окутанного паром и грохотом, и  прямо  в  лицо  им  несся  рев  всего  этого
пушечного мяса, увозимого с предельной  быстротой.  На  одной  станции,  где
поезд остановился, три хорошо  одетые  дамы,  богатые  горожанки,  раздавали
солдатам чашки бульона и имели крупный успех. Солдаты плакали,  благодарили,
целовали им руки.
     Но дальше опять раздались гнусные песни,  дикие  крики.  И  вскоре,  за
Шомоном,  поезд  встретился  с  другим,  с  поездом  артиллеристов,  которых
посылали в Метц. Ход замедлился; солдаты обоих поездов  братались  и  бешено
кричали. Артиллеристы были, наверно, еще пьяней, они стояли, высунув в  окна
ткулаки, и одержали верх, заорав с такой отчаянной силой, что заглушили все:
     - На бойню! На бойню! На бойню!
     Казалось, пронесся великий холод, ледяной кладбищенский ветер. Внезапно
наступила тишина, и послышалось хихиканье Лубе:
     - Невесело, ребята!
     - Да, они правы! - объявил Шуто тоном кабацкого  оратора.  -  Противно,
что столько славных парней посылают на убой ради каких-то гнусных историй, в
которых они не понимают ни аза.
     Он продолжал.  Это  был  развратитель,  бездельник-маляр  с  Монмартра,
гуляка и  кутила,  который  плохо  переварил  обрывки  речей,  слышанных  на
собраниях, смешивая возмутительные глупости с великими принципами свободы  и
равенства. Он знал все, он поучал товарищей, особенно Лапуля, обещая сделать
его молодцом.
     - Так вот, старина, дело очень простое!.. Если  Баденге  и  Бисмарк  не
поладили, пусть разрешают свой спор сами, кулаками, не беспокоя сотни  тысяч
людей, которые даже не знают друг друга и не желают драться.
     Весь вагон хохотал в восторге от остроумия Шуто, а Лапуль, не зная, кто
такой Баденге, неспособный даже ответить, воюет  он  за  императора  или  за
короля, повторял, как непомерно выросший ребенок:
     - Конечно, пусть подерутся, а потом можно и чокнуться!
     А Шуто повернулся к Пашу и принялся за него: - Вот ты веришь в  господа
бога... Твой господь бог запретил драться. Так как же ты здесь, простофиля?
     - Что ж,  -  ответил  ошеломленный  Паш,  -  я  здесь  не  ради  своего
удовольствия... Только жандармы...
     - Жандармы! Подумаешь! Наплевать на  жандармов!..  Знаете,  что  бы  мы
сделали, будь мы смелыми ребятами?.. Сейчас, когда нас выведут из поезда, мы
бы все удрали, да! Мы бы спокойно удрали, и пусть этот толстый боров Баденге
и  вся  шайка  его  грошовых  генералов   разделываются,   как   хотят,   со
сволочами-пруссаками!
     Раздались возгласы одобрения; соблазн подействовал. Шуто  торжествовал,
выкладывая свои теории, и в их мутной  смеси  понеслись:  Республика,  права
человека, гниль Империи, которую надо свергнуть,  измена  всех  начальников,
продавшихся,  как  это  доказано,  за  миллион.   Шуто   провозглашал   себя
революционером; остальные даже  не  знали,  республиканцы  ли  они  и  каким
способом можно стать республиканцами; только обжора Лубе знал, какие у  него
убеждения: он всегда был за похлебку; но тем не менее все в восторге бранили
императора, офицеров, проклятое дело, которое они бросят, - да  еще  как!  -
пусть  только  надоест.  Разжигая  пьянеющих  солдат,  Шуто  одним   глазком
посматривал на Мориса, на барина, которого он  увеселял  и  чьим  одобрением
гордился; и, чтобы подзадорить Мориса, он решил атаковать  Жана,  неподвижно
сидевшего с закрытыми глазами, как будто заснувшего  среди  общего  гула.  С
того дня, как Жан дал суровый урок Морису, заставив  его  поднять  брошенную
винтовку, доброволец, наверно,  таит  злобу  на  своего  начальника,  и  вот
представляется удобный случай натравить их друг на друга.
     - Да, я знаю некоторых людей, которые говорили, что  подведут  нас  под
расстрел, - грозно продолжал Шуто. - Мерзавцы! Для них мы хуже  скотов,  они
не понимают, что если ранец и винтовка опостылели - айда! - все это бросаешь
к черту в поле, ч