рачивать бинты. Прошел Бурош; его лицо
пылало, халат был уже весь в крови; Бурош бросил Делагершу сверток  белья  и
крикнул:
     - Нате! Делайте хоть что-нибудь! Будьте полезны!
     Но фабрикант возразил:
     - Простите! Я должен пойти за известиями. Теперь уже не знаешь, жив  ты
или нет.
     И, поцеловав жену в голову, он прибавил:
     - Бедная моя Жильберта! Подумать, что от одного снаряда все может у нас
сгореть! Ужасно!
     Жильберта, бледная, подняла голову, обвела взглядом сад  и  вздрогнула.
Но тут же на ее лице опять заиграла невольная, неудержимая улыбка.
     - О да! Ужасно! Несчастные, их все режут и режут!.. Странно! Я осталась
здесь и до сих пор не упала в обморок.
     Старуха Делагерш видела, как ее сын целует жену, подняла  руку,  словно
желая его отстранить, вспомнив о  другом  мужчине,  который,  наверно,  тоже
целовал эти волосы ночью. Но ее старые руки задрожали, она прошептала:
     - Боже! Сколько горя! Забываешь и свое!
     Делагерш сказал, что сейчас вернется с точными сведениями, и  ушел.  На
улице Мака он с удивлением увидел, что в город возвращаются толпы безоружных
солдат в изодранных, запыленных, грязных мундирах. Он  пытался  расспросить,
что случилось, но не мог добиться толку: одни тупо отвечали, что  ничего  не
знают, другие в ответ выпаливали столько слов и так возбужденно  размахивали
руками, что производили  впечатление  сумасшедших.  Делагерш  бессознательно
направился к префектуре, решив, что все известия прибывают  туда.  Когда  он
переходил Школьную площадь, туда примчались и круто остановились у  тротуара
две пушки. На Большой улице ему пришлось убедиться, что город уже переполнен
первыми беглецами; у ворот сидели три спешившихся гусара и делили хлеб; двое
других медленно вели под уздцы коней, не зная, в какую конюшню их поставить;
офицеры растерянно метались, по-видимому не зная, куда  деться.  На  площади
Тюренна какой-то  лейтенант  посоветовал  Делагершу  не  задерживаться:  там
сыплются снаряды, одним  осколком  даже  разбило  решетку  вокруг  памятника
великого полководца, завоевавшего Пфальц. И правда, быстро проходя по  улице
Префектуры, Делагерш увидел, как на  Маасском  мосту  со  страшным  грохотом
разорвались два снаряда.
     Он остановился как вкопанный у швейцарской, подыскивая  предлог,  чтобы
обратиться к одному из адъютантов и расспросить его, но вдруг раздался  юный
голос:
     - Господин Делагерш!.. Войдите скорей! На улице опасно!
     Это была Роза, работница с  его  фабрики;  о  Розе  он  и  не  подумал.
Благодаря ей для него откроются все двери. Он вошел в швейцарскую и присел.
     - Представьте, мама от всего этого расхворалась  и  слегла.  Видите,  я
осталась одна;  папа  в  национальной  гвардии,  в  цитадели...  Только  что
император пожелал опять показать свою храбрость: он вышел, доехал  до  угла,
до моста. Перед ним даже упал снаряд; под  одним  придворным  убило  лошадь.
Император вернулся... Что ему остается делать, правда?
     - Значит, вы знаете, как идут дела?.. Что говорят?
     Девушка с удивлением взглянула на него. Она  была  попрежнему  свежа  и
весела, пышноволосая, светлоглазая, как  ребенок,  и  суетилась  среди  этих
ужасов, не совсем понимая их.
     - Нет, я ничего не знаю... В двенадцатом часу дня я поднялась наверх  и
отнесла письмо маршалу Мак-Магону. У него был император... Они  заперлись  и
беседовали около часа; маршал лежал в  постели,  император  сидел  рядом  на
стуле... Это я знаю, потому что видела их, когда открыли дверь.
     - А о чем они говорили?
     Она опять взглянула на него и не могла удержаться от смеха.
     - Да я не знаю. Откуда мне знать? Никто в целом мире не  знает,  о  чем
они говорили.
     Это была правда. Делагерш махнул рукой, словно извиняясь за свой глупый
вопрос. Но его  мучила  мысль  о  беседе  императора  с  маршалом.  Как  это
интересно! Что же они в конце концов решили?
     - Теперь император вернулся в  свой  кабинет.  Он  совещается  с  двумя
генералами, которые прибыли с поля сражения...
     Посмотрев на подъезд, она вскрикнула:
     - Смотрите! Вот идет генерал!.. А вот и другой!
     Делагерш быстро вышел; он узнал генералов Дуэ и Дюкро; их  ждали  кони.
Оба генерала вскочили в седла и поскакали. После  поражения  на  плоскогорье
Илли они примчались, каждый со своего участка, чтобы  уведомить  императора,
что битва проиграна. Они подробно и точно изложили положение  дел:  армия  и
Седан окружены, предстоит страшный разгром.
     Несколько минут император ходил взад и вперед по кабинету, пошатываясь,
как больной. При нем остался только адъютант,  молча  стоявший  у  двери.  А
император все ходил от камина до окна; его изможденное лицо подергивалось от
нервного тика. Казалось, он  еще  больше  сгорбился,  словно  под  обломками
рухнувшего мира; а мертвенный взор, полузакрытый  тяжелыми  веками,  выражал
покорность фаталиста, который проиграл року последнюю партию. И каждый  раз,
проходя мимо приоткрытого окна, он вздрагивал и останавливался.
     Во  время  одной  из  кратких  остановок  он  поднял  дрожащую  руку  и
прошептал:
     - Ох, эти пушки! Эти пушки! Они гремят с самого утра!
     И правда, гул батарей на холмах Марфэ и Френуа доносился с  необычайной
силой. От их громовых раскатов дрожали стекла и даже стены; это был упорный,
беспрерывный, раздражающий грохот. Должно быть, император думал, что  теперь
борьба безнадежна, всякое  сопротивление  становится  преступным...  К  чему
проливать еще кровь? К чему раздробленные руки и  ноги,  оторванные  головы,
еще и еще трупы, кроме трупов, разбросанных в полях? Ведь Франция побеждена!
Ведь все кончено! Зачем же убивать еще? И без того уже столько ужасов и  мук
взывает к небу!
     Подойдя опять к окну, император снова задрожал и поднял руки.
     - Ох, эти пушки! Эти пушки! Все стреляют и стреляют!
     Быть  может,  ему  являлась  страшная  мысль  об  ответственности,  его
преследовало видение - окровавленные трупы людей, которые по его  вине  пали
там тысячами; а  может  быть,  разжалобилось  сердце  мечтателя,  одержимого
гуманными бреднями. Под страшным ударом  рока,  разбившего  и  унесшего  его
счастье, словно соломинку, император плакал о других, обезумев, обессилев от
ненужной, нескончаемой бойни. Теперь от этой злодейской канонады разрывалась
его грудь, обострялась боль.
     - Ох, эти пушки! Эти пушки! Заставьте их сейчас же замолчать!
     И  в  этом  императоре,   который   лишился   трона,   передав   власть
императрице-регентше, в  этом  полководце,  который  больше  не  командовал,
передав  верховное  командование   маршалу   Базену,   проснулось   сознание
могущества, непреодолимая потребность стать  властелином  в  последний  раз.
После Шалона он отошел на  задний  план,  не  отдал  ни  одного  приказания,
смирился и стал безыменной, лишней вещью, докучным тюком,  который  тащат  в
обозе войск. В нем проснулся император только при поражении; и  его  первым,
единственным приказом в минуту смятения  -  и  жалости  было  -  поднять  на
цитадели белый флаг, попросить перемирия.
     - Ох, эти пушки! Эти пушки!.. Возьмите простыню, скатерть, что  угодно!
Бегите! Скорей! Скажите, чтоб их заставили замолчать!
     Адъютант поспешно вышел; император снова принялся ходить,  пошатываясь,
от камина до окна, а пушки все гремели, и весь дом сотрясался.
     Делагерш еще болтал внизу с Розой, как вдруг прибежал дежурный сержант.
     - Барышня! Никого не доищешься! Я не могу найти горничной... Нет  ли  у
вас тряпки, куска белого полотна?
     - Хотите салфетку?
     - Нет, салфетка слишком мала... Ну, хоть половину простыни.
     Роза услужливо бросилась к шкафу.
     - Дело в том, что у меня  нет  разрезанной  простыни...  Большой  кусок
белого полотна? Нет! Не знаю, что могло бы вас устроить... А-а! Вот!  Хотите
скатерть?
     - Скатерть? Отлично! Как раз то, что надо! Уходя, он прибавил:
     - Из нее сделают белый флаг и поднимут  на  цитадели,  чтобы  попросить
мира... Спасибо, барышня!
     Делагерш невольно привскочил от  радости.  Наконец  можно  успокоиться!
Однако проявление такой радости показалось ему  не  патриотичным,  и  он  ее
подавил. Но от сердца у него все-таки отлегло; он взглянул на  полковника  и
капитана, которые поспешно вышли из  префектуры  в  сопровождении  сержанта.
Полковник нес под мышкой свернутую скатерть. Делагерш решил пойти за ними  и
попрощался с Розой. Она очень гордилась, что дала свою скатерть. Пробило два
часа.
     У ратуши Делагерша затолкала целая толпа ошалелых солдат;  они  шли  из
предместья Кассин. Он потерял полковника из виду и отказался от удовольствия
посмотреть, как на цитадели поднимут белый флаг. На башню его,  конечно,  не
пустят, к тому же в толпе говорили, что на школу  сыплются  снаряды.  И  его
охватила новая тревога: может  быть,  пока  его  не  было  дома,  загорелась
фабрика? Он  бросился  туда;  им  опять  овладело  лихорадочное  нетерпение;
поспешность, с какой он бежал, действовала  на  него  успокоительно.  Каждую
улицу преграждали толпы людей, на каждом перекрестке возникали  препятствия.
Только  на  улице  Мака  он  вздохнул  полной  грудью:  огромный  дом  стоял
нетронутый, ни дымка, ни искры. Делагерш вошел и уже издали закричал  матери
и жене:
     - Все идет хорошо! Поднимают белый флаг! Огонь прекратят!
     Но тут же он остановился: вид лазарета был поистине страшен.
     Дверь в большую сушильню была настежь открыта; на всех  тюфяках  лежали
раненые; не оставалось места и на подстилке у стены.  Начали  стлать  солому
даже между тюфяками; раненых клали тесно в ряд. Их было уже больше  двухсот,
и все время прибывали новые. Из широких  окон  лился  бледный  свет,  озаряя
несчастных  страдальцев.  Иногда  слишком   резкое   движение   вызывало   у
какого-нибудь раненого невольный крик, в  сыром  воздухе  проносились  хрипы
умирающих, в  самой  глубине  не  прекращался  тихий,  почти  певучий  стон.
Молчание становилось глуше, царило какое-то покорное  оцепенение,  тоскливая
мрачность, как в доме, где поселилась смерть, и тишину нарушали только  шаги
и шепот санитаров. Сквозь дыры  шинелей  и  брюк  видны  были  раны,  наспех
перевязанные на  поле  битвы  или  зияющие  во  всем  своем  ужасе.  Торчали
раздавленные и окровавленные, но еще обутые ступни; безжизненно висели  руки
и ноги, словно перебитые молотком  в  локтях  и  коленях;  сломанные,  почти
оторванные пальцы чуть держались  на  лоскутках  кожи.  Больше  всего  было,
кажется, раздробленных, одеревеневших от боли, свинцово-тяжелых рук  и  ног.
Самыми  страшными  были  раны  в  живот,  грудь  или  голову.  Из  чудовищно
разодранных тел лилась кровь; под вздувшейся кожей  спутались  узлом  кишки;
те, у кого  была  изрублена  поясница,  извивались  в  неистовых  корчах.  У
некоторых  были  пробиты  навылет  легкие,  у  одних  отверстие  было  таким
маленьким, что даже не сочилась кровь, у  других  зияла  огромная  рана,  из
которой  красной  струей  истекала  жизнь;  а  от   невидимого   внутреннего
кровоизлияния люди вдруг начинали бредить, чернели и умирали.  Больше  всего
пострадали головы:  разбитые  челюсти,  кровавая  каша  из  зубов  и  языка,
вышибленные из орбит, почти  вылезшие  глаза,  вскрытые  черепа,  в  которых
виднелся мозг. Все, кому пуля попала в спинной или головной мозг, лежали как
трупы, в полном оцепенении, в небытии, а те, у кого были переломы,  метались
в лихорадке, просили пить глухим, умоляющим голосом.
     Рядом, под навесом, было не менее ужасно. В этой сутолоке производились
только спешные операции, необходимые раненым, которые находились  в  тяжелом
состоянии. Если угрожало сильное кровотечение, Бурош немедленно приступал  к
ампутации. Он также не откладывал дела,  когда  приходилось  искать  осколки
снарядов в глубоких ранах и извлекать их, если они ползли в опасное место: в
основание шеи, область подмышки, бедра, сгиб локтя или  под  колено.  Другие
раны он предпочитал оставить под  наблюдением;  санитары  по  его  указаниям
только перевязывали их. Он самолично произвел уже четыре  ампутации,  но  не
подряд, - после каждой трудной операции он, для отдыха,  извлекал  несколько
пуль: он начал уставать.  Здесь  было  два  стола:  один  -  его,  другой  -
помощника. Между столами повесили простыню, чтобы оперируемые не могли  друг
друга видеть. И как ни мыли эти столы губкой, они оставались красными; вода,
которую  санитар  выплескивал  ведрами  в  нескольких   шагах,   на   клумбу
маргариток, казалась кровью: ведь достаточно  стакана  крови,  чтобы  чистая
вода заалела и цветы на лужайке были как будто залиты кровью. Хотя под навес
свободно проникал воздух, от этих столов, тряпок,  инструментов  поднималось
тошнотворное зловоние и приторный запах хлороформа.
     Делагерш  был  довольно   жалостливый   человек;   он   содрогался   от
сострадания;  вдруг  он  заметил,   что   в   ворота   въезжает   ландо,   и
полюбопытствовал. Наверно, нашли только эту  частную  коляску  и  набили  ее
ранеными. Их было восемь; они лежали один на другом. Делагерш  вскрикнул  от
удивления и ужаса: в последнем раненом, которого вынесли, он узнал  капитана
Бодуэна.
     - Мой бедный друг!.. Подождите! Я сейчас позову мать и жену!
     Они  прибежали,  предоставив  служанкам  свертывать   бинты.   Санитары
подхватили капитана и понесли в лазарет;  они  собирались  положить  его  на
охапку соломы, но Делагерш заметил; что на  одном  тюфяке  неподвижно  лежит
землисто-бледный солдат и что у него остекленели глаза.
     - Послушайте! Да ведь этот умер!
     - А-а! Правда, - пробормотал санитар. -  Надо  его  убрать  отсюда,  он
только мешает!
     Санитары взяли труп и потащили на свалку, за ракитники. Там уже  лежало
в ряд с десяток трупов, застывших с последним хрипом; у  одних  ноги  словно
удлинились от боли; другие скрючились в ужасных позах. Некоторые  как  будто
подсмеивались, закатили  глаза,  оскалили  зубы,  обнажив  десны;  у  многих
вытянулось лицо, и казалось, они еще плачут  горькими  слезами  в  безмерной
скорби. Один малорослый и худой юноша, которому снесло полголовы,  судорожно
сжимал  обеими  руками  фотографию   жены,   бледную   дешевую   фотографию,
забрызганную кровью. А у ног трупов валялась груда отрубленных рук и  ног  -
все отрезанное, все отсеченное на операционных столах, славно метла  мясника
выкинула в угол отбросы, мясо и кости.
     Увидев капитана Бодуэна, Жильберта затрепетала. Боже мой! Как он бледен
на этом матраце, совсем  белый  под  корой  грязи!  И  при  мысли,  что  еще
несколько часов тому назад он  держал  ее  в  объятиях,  надушенный,  полный
жизни, Жильберта похолодела от ужаса. Она стала на колени.
     - Друг мой! Какое несчастье! Но это ничего, правда?
     Она бессознательно вынула платок и вытерла лицо капитана: она не  могла
примириться с тем, что он весь в поту, черный от пыли и пороха. Ей казалось,
если она хоть немного приведет в порядок раненого, ему станет легче.
     - Правда? Это ничего? Только нога!
     Капитан словно очнулся от дремоты и с трудом  открыл  глаза.  Он  узнал
друзей и старался улыбнуться.
     - Да,  только  нога...  Я  даже  ничего  не  почувствовал,  думал,  что
споткнулся, и упал...
     Но он говорил с трудом.
     - Пить! Пить!
     Старуха  Делагерш,  склонившаяся  над  капитаном  с   другой   стороны,
заторопилась и побежала за  графином  и  стаканом.  В  воду  налили  немного
коньяку. Капитан жадно  выпил;  оставшуюся  воду  пришлось  разделить  между
ранеными, лежавшими рядом; сии протягивали руки, страстно умоляли дать и  им
попить. Одному зуаву ничего не досталось, и он заплакал.
     Между  тем  Делагерш  старался  поговорить  с  врачом,  чтобы  капитана
осмотрели вне очереди. Бурош как раз вошел в сушильню; его халат был весь  в
крови, широкое  лицо  в  поту,  от  рыжей  львиной  гривы  голова  казалась'
огненной; когда он проходил, раненые привставали, старались его  остановить:
каждый жаждал, чтобы его сейчас же осмотрели, спасли, сказали,  что  с  ним.
"Ко мне! Господин доктор! Ко  мне!"  Вслед  за  Бурошем  неслись  бессвязные
мольбы, чьи-то руки  ощупью  старались  схватить  его  за  халат.  Но  врач,
поглощенный своим делом,  тяжело  дыша  от  усталости,  работал,  никого  не
слушая.  Он  говорил  вслух  сам  с  собой,  пересчитывал  раненых  пальцем,
нумеровал, распределял: "Сначала этого, потом того, потом вот этого; первый,
второй, третий; челюсть, рука,  бедро",  -  а  сопровождавший  его  помощник
прислушивался, стараясь все запомнить.
     - Доктор! - сказал Делагерш. - Здесь капитан, капитан Бодуэн...
     Бурош его перебил:
     - Как? Бодуэн?.. Эх, бедняга!
     Он остановился перед раненым капитаном. С одного взгляда  он,  наверно,
определил, что случай тяжелый: даже не нагибаясь, чтобы осмотреть  ногу,  он
сразу сказал:
     - Ладно! Пусть мне  его  принесут  немедленно,  как  только  я  закончу
операцию, которую сейчас готовят.
     Он вернулся под навес;  Делагерш  пошел  за  мим,  опасаясь,  что  врач
забудет свое обещание.
     На этот раз предстояло вылущивание плеча по методу Лифранка -  то,  что
хирурги называют "красивой операцией", нечто элегантное и быстрое, в целом -
не больше сорока секунд.  Раненого  уже  усыпляли;  помощник  обеими  руками
схватил его за плечо, придерживая  четырьмя  пальцами  под  мышкой,  большим
пальцем сверху. Бурош, вооруженный большим длинным ножом, крикнул:  "Усадите
его!", обхватил дельтовидный мускул и, проколов руку, перерезал его;  потом,
при  обратном  движении,  отделил  одним  ударом  сочленение,  и  вся  рука,
отсеченная в три приема, упала на стол. Помощник скользнул  большим  пальцем
вниз и зажал плечевую артерию. "Положите  его!"  Накладывая  повязку,  Бурош
невольно усмехнулся: он кончил все в тридцать пять секунд. Оставалось только
загнуть кусок кожи на ране, словно эполет. Эта операция тем и  красива,  что
приходится преодолеть много опасностей: раненый может в  три  минуты  истечь
кровью через плечевую артерию, не говоря уже о том, что  каждый  раз,  когда
усыпленного хлороформом усаживают, ему грозит смерть.
     Делагерш похолодел и хотел бежать. Но не  успел:  рука  уже  лежала  на
столе. Искалеченный солдат, новобранец, крепкий крестьянин, пришел  в  себя,
заметил, как санитар уносит его руку за ракитник. Быстро взглянув на плечо и
увидя, что рука отрублена и течет кровь, раненый бешено закричал:
     - А-а! Черт вас дери! Что вы наделали?
     Бурош в полном изнеможении ничего не ответил, потом добродушно сказал:
     - Я сделал как лучше, я не хотел, чтобы ты помер,  голубчик...  Ведь  я
тебя спросил, ты мне ответил: "Да!"
     - Я сказал: "Да!" Я сказал: "Да!" А почем я знал?
     Его гнев утих; он заплакал горючими слезами.
     - Что мне делать? Куда я теперь гожусь?
     Его отнесли обратно на солому, старательно вымыли стол, и вода, которую
снова выплеснули на лужайку, забрызгала кровью клумбу белых маргариток.
     Делагерш удивлялся, что все еще слышны пушечные выстрелы. Почему ж  они
не замолкают? Ведь скатерть  Розы  должна  уже  развеваться  над  цитаделью.
Казалось, прусские батареи  стали  стрелять  еще  сильней.  Грохот  заглушал
слова; от сотрясения самые спокойные люди вздрагивали с головы до ног и  все
больше волновались. На хирургов и раненых эти толчки,  от  которых  замирало
сердце, действовали не очень-то хорошо. Весь лазарет  отчаянно  шатало;  все
метались в лихорадке.
     - Ведь дело кончено! Чего они палят? - воскликнул  Делагерш,  испуганно
прислушиваясь и каждую секунду думай, что это последний выстрел.
     Он направился к Бурошу, чтобы напомнить ему о капитане, и с  удивлением
увидел, что врач плашмя лежит на охапке соломы, заголив обе  руки  по  самые
плечи и опустив их в два ведра ледяной воды. Изнемогая душой и телом,  Бурош
отдыхал здесь, измученный, сраженный печалью, безысходной скорбью: это  была
одна