етите. Да, я сумею принять меры!
     Старик Фушар, невозмутимо спокойный, притворялся ошеломленным и, словно
ничего не понимая, разводил руками.
     - Как это так, сударь, как это так?
     - Э-э! Не заговаривайте мне зубы! Вы отлично знаете, что  три  коровьих
туши, которые вы продали нам в воскресенье, были тухлые... Да,  да,  тухлые!
Коровы околели от заразной болезни; этой говядиной отравились наши  солдаты,
и двое, наверно, уже умерли.
     Внезапно старик Фушар разыграл сцену возмущения, негодования.
     - Я продал вам тухлое мясо? Такое хорошее мясо,  первый  сорт!  Да  это
мясо можно дать роженице для укрепления сил!
     Он стал хныкать, бить себя в грудь, кричал, что он честный человек, что
он лучше отрежет себе руку, чем продаст скверное мясо. "Люди знают меня  уже
тридцать лет, и никто на свете не  посмеет  сказать,  что  я  обвешиваю  или
поставляю недоброкачественный товар!"
     - Коровы были здоровехоньки, сударь, а  если  у  ваших  солдат  рези  в
животе, значит, они просто объелись или злоумышленники подсыпали им в  котел
какого-нибудь порошку!
     Он оглушил капитана таким потоком слов и лукавых предположений, что тот
наконец вышел из себя и резко перебил его:
     - Ну, довольно! Я вас предупредил! Берегитесь!..  И  вот  что  еще:  мы
подозреваем, что вы в этой деревне укрываете вольных стрелков из леса Дьеле;
они убили позавчера еще одного нашего часового. Слышите? Берегитесь!
     Пруссаки ушли, а старик Фушар пожал плечами и с  величайшим  презрением
захихикал. "Конечно, я поставляю пруссакам  дохлую  скотину,  даю  им  жрать
только тухлое мясо! Вся падаль, которую привозят мне крестьяне,  весь  скот,
околевающий от болезней, все, что я подбираю в  канавах,  годится  для  этих
сволочей-пруссаков!"
     Он подмигнул и с веселым торжеством шепнул успокоившейся Генриетте:
     - Вот видишь,  детка!..  А  ведь  некоторые  люди  толкуют,  что  я  не
патриот!..  А-а?  Пусть-ка  попробуют  сделать  по-моему,  пусть-ка   всучат
пруссакам падаль и хапнут за это денежки!.. Я не патриот?  Черт  подери!  Да
ведь я убью больше пруссаков тухлой говядиной, чем многие солдаты из ружья.
     Узнав об этом происшествии,  Жан  встревожился.  Если  немецкие  власти
подозревают, что жители Ремильи принимают у себя вольных  стрелков  из  леса
Дьеле, они могут с минуты на минуту произвести обыск и найти его. Мысль, что
он может навлечь беду на своих хозяев, причинить хоть малейшую  неприятность
Генриетте, была для него невыносима. Но Генриетта умолила его  остаться  еще
на несколько дней: рана заживает медленно, ноги не совсем окрепли, он еще не
может вступить в какой-нибудь полк действующей армии на севере или на Луаре.
И до середины декабря потянулись самые  тревожные,  самые  скорбные  дни  их
уединения. Стало так холодно, что печка не могла уже согреть большую  пустую
комнату. Глядя в  окно  на  снег,  густо  устлавший  землю,  они  вспоминали
затерянного там, в ледяном мертвом Париже, словно погребенного,  Мориса,  от
которого не приходило  никаких  известий.  Вечно  возникали  одни  и  те  же
вопросы: "Что он делает? Почему не подает признаков  жизни?"  Они  не  смели
признаться друг другу в мучительных опасениях: он ранен, болен, может  быть,
убит. Кой-какие  смутные  сведения,  по-прежнему  доходившие  до  них  через
газеты, отнюдь не  могли  их  успокоить.  После  известий  о  якобы  удачных
вылазках, которые потом беспрестанно опровергались, пронесся слух о  крупной
победе, одержанной 2 декабря под Шампиньи генералом Дюкро;  но  впоследствии
оказалось, что на следующий  день  он  оставил  завоеванные  позиции  и  был
вынужден опять уйти за Марну.  С  каждым  часом  Париж  все  тесней  сжимало
кольцо;  начинался  голод;  реквизировали  не  только  рогатый  скот,  но  и
картофель; частным лицам было запрещено пользоваться газом; скоро на  улицах
стало совсем  темно,  мрак  прорезали  только  красные  вспышки  пролетавших
снарядов. Каждый раз как Генриетта и Жан начинали греться у огня  или  есть,
кх  преследовало  воспоминание  о  Морисе  и  двух  миллионах  живых  людей,
заточенных в этой гигантской гробнице.
     К тому же с  севера,  из  центра,  приходили  известия,  что  положение
ухудшается.  На  севере  22-й  армейский  корпус,  составленный  из   бойцов
подвижной гвардии, кадровых  рот,  из  солдат  и  офицеров,  бежавших  после
разгрома под Седаном и Метцем, был вынужден покинуть  Амьен  и  отступить  к
Аррасу; Руан тоже попал в руки врага, кучка солдат из разложившихся войск не
обороняла его по-настоящему. Победа, одержанная Луарской армией под  Кульмье
9 ноября, породила  пламенные  надежды:  Орлеан  занят  французами,  баварцы
бегут, началось наступление через Этамп. Париж будет скоро освобожден. Но  5
декабря принц Фридрих-Карл снова взял  Орлеан  и  разрезал  надвое  Луарскую
армию: три ее корпуса отошли к  Вьерзону  и  к  Буржу,  а  два  других,  под
начальством генерала Шаязи, - к Мансу, отступая целую  неделю  и  героически
ведя непрерывные бои. Пруссаки были везде, в  Дижоне,  как  и  в  Дьеппе,  в
Мансе, как и в Вьерзоне.  Каждое  утро  слышался  далекий  грохот  последней
канонады,  и  сдавалась  еще  одна  крепость.   Уже   28   сентября,   после
сорокашестидневной осады и тридцатисемидневной бомбардировки, пал Страсбург;
его стены  были  проломаны,  памятники  прошлого  разбиты  почти  двумястами
тысячами снарядов. Цитадель Лаона была взорвана.  Туль  сдался,  и  открылся
мрачный  список:  Суассон  со  ста  двадцатью   восемью   пушками,   Верден,
насчитывавший сто тридцать шесть, Нефбризак  -  сто,  Ла  Фер  -  семьдесят,
Монмеди - шестьдесят пять. Тионвиль  пылал,  Фальсбург  открыл  свои  ворота
только на двенадцатой неделе яростного сопротивления. Казалось, вся  Франция
горит и рушится под неистовой канонадой.
     Однажды утром Жан решил во что бы то  ни  стало  уехать,  но  Генриетта
схватила его за руки, отчаянно упрашивая:
     - Нет, нет! Умоляю вас, не  оставляйте  меня  одну!..  Вы  еще  слишком
слабы; подождите несколько  дней,  хотя  бы  несколько  дней!..  Обещаю  вам
отпустить вас, как только доктор скажет, что вы достаточно окрепли и  можете
воевать.

V

     В ледяной декабрьский вечер Сильвина и Проспер сидели с Шарло в большой
кухне; Сильвина шила,  Проспер  мастерил  красивый  бич.  Было  семь  часов;
пообедали  в  шесть,  не  дождавшись  старика  Фушара,   который,   наверно,
задержался в Рокуре, где не хватало мяса; Генриетта недавно ушла  на  ночное
дежурство в лазарет, напомнив  Сильвине,  что  перед  сном  надо  непременно
подсыпать углей в печку Жана.
     На дворе над белой пеленой снега чернело небо.  Из  занесенной  снегами
деревни не доносилось ни единого звука;  в  комнате  слышалось  только,  как
Проспер тщательно скоблит ножом кизиловую рукоятку бича, искусно вырезая  на
ней ромбы и розетки. Иногда он останавливался и смотрел на  Шарло;  мальчика
клонило ко сну, и его большая золотистая голова покачивалась. В конце концов
он заснул, и наступила полная тишина. Сильвина  тихонько  отодвинула  свечу,
чтобы свет не резал ребенку глаза, и снова принялась  шить,  погрузившись  в
свои мысли.
     И вот, после некоторого колебания, Проспер решился заговорить:
     - Послушайте, Сильвина! Мне надо вам кое-что сказать... Я ждал, пока мы
останемся одни...
     Она испуганно подняла голову.
     - Вот в чем дело, - сказал Проспер. - Простите, что я вас  огорчаю,  но
лучше вас предупредить...  Сегодня  утром  я  видел  в  Ремильи,  у  церкви,
Голиафа, вот, как вижу теперь вас. Я встретился с ним лицом  к  лицу,  я  не
ошибаюсь.
     Сильвина помертвела, у нее затряслись руки; она глухо простонала:
     - Боже мой! Боже мой!
     Проспер осторожно рассказал все, что узнал днем, расспрашивая  жителей.
Никто больше не сомневался, что Голиаф - шпион, который когда-то поселился в
этих краях, чтобы изучить все дороги,  все  обстоятельства,  все  мельчайшие
подробности быта. Жители помнили,  что  он  жил  на  ферме  старика  Фушара,
внезапно исчез, работал на других фермах близ Бомона и Рокура. А  теперь  он
появился опять, занимает при седанской комендатуре  какое-то  неопределенное
положение, снова  объезжает  деревни,  и,  кажется,  его  дело  -  доносить,
облагать налогами, следить за  исправным  выполнением  реквизиций,  которыми
обременяют население. В  это  утро  он  грозил  жителям  Ремильи  карами  за
неполную и слишком медленную поставку муки пруссакам.
     - Ну, я вас предупредил! - в заключение сказал  Проспер.  -  Теперь  вы
будете знать, как вам поступить, когда он придет сюда...
     Она прервала его, вскрикнув от ужаса:
     - Вы думаете, он придет?
     - А как же! Это уж как пить дать... Разве что он совсем не  любопытный:
ведь он никогда еще не видел мальчугана, хотя знает о его рождении. Да и  вы
здесь, а вы ведь недурненькая, и небось ему приятно опять повидаться с вами.
     Она умоляюще сложила руки, чтобы  он  замолчал.  Проснувшись  от  звука
голосов, Шарло поднял голову и открыл помутневшие глаза; вдруг  он  вспомнил
ругательство, которому обучил его какой-то деревенский шутник, и с важностью
трехлетнего мальчугана объявил:
     - Свиньи пруссаки!
     Сильвина порывисто схватила его и посадила к  себе  на  колени.  Бедный
ребенок! Ее радость и отчаяние! Она любила его всей душой  и  не  могла  без
слез смотреть на него, на эту плоть от ее плоти; ей было мучительно слышать,
как ровесники-мальчуганы, играя с ним! на улице, обзывают  его  "пруссаком".
Она поцеловала его в губы, словно желая заткнуть ему рот.
     - Кто научил тебя  таким  гадким  словам?  Нельзя,  мой  миленький,  не
повторяй их!
     Но, задыхаясь от смеха, Шарло с детским упрямством тут же повторил:
     - Свиньи пруссаки!
     Вдруг, заметив, что мать залилась слезами, он тоже заплакал и  бросился
ей на шею.
     Боже мой! Какое новое несчастье угрожает ей? Неужели мало того, что она
потеряла Оноре, единственную надежду в жизни, возможность забыть  прошлое  и
стать счастливой? И вот, в довершение всех бед, Голиаф воскрес!
     - Ну, милый, пора спать! Я тебя очень, очень люблю: ты ведь не  знаешь,
какое ты мне принес горе!
     Она на минуту оставила Проспера одного,  а  он,  чтобы  не  смущать  ее
взглядом, притворился, что опять вырезает узоры на рукоятке бича.
     Прежде чем уложить Шарло, Сильвина обычно  вела  его  к  Жану  пожелать
спокойной ночи: Жан очень дружил с малышом. В тот вечер, войдя в комнату  со
свечой в руке, она заметила, что раненый сидит на кровати и,  широко  открыв
глаза, смотрит в темноту. Как? Значит,  он  не  спит?  Верно,  не  спит.  Он
размечтался о том, о сем, одинокий  в  тишине  зимней  ночи.  Пока  Сильвина
подкладывала в печку угли, он немного поиграл с Шарло,  который  катался  по
постели, словно котенок. Жан  знал  историю  Сильвины  и  сочувствовал  этой
славной, покорной  женщине:  она  испытала  столько  несчастий,  -  потеряла
единственного любимого человека, и  теперь  ее  утешением  был  только  этот
несчастный ребенок, хотя его рождение стало для нее мукой. Подложив в  печку
углей, Сильвина подошла к Жану, чтобы взять  Шарло,  и  Жан  заметил  по  ее
красным глазам, что она плакала.  Что  случилось?  Ее  обидели?  Но  она  не
захотела ответить: позже, если понадобится, она  ему  расскажет.  Боже  мой!
Ведь в жизни для нее теперь осталось только горе!
     Сильвина уже собиралась унести Шарло, как вдруг  во  дворе  послышались
шаги и голоса. Жан с удивлением прислушался.
     - Что там такое? Это не дядя Фушар, я не слышал стука колес.
     Живя в своей уединенной комбате, он научился разбираться во  внутренней
жизни  фермы;  теперь  самые  незначительные  звуки  были  ему  знакомы.  Он
прислушался и сразу решил:
     - А-а! Да это вольные стрелки из лесов Дьеле. Они пришли за припасами.
     - Скорей! - шепнула Сильвина, уходя и оставляя его снова в  темноте.  -
Надо поскорей дать им хлеба.
     В самом деле, в дверь кухни уже стучали кулаками; Проспер,  недовольный
тем, что его оставили одного, не  решался  открыть,  вел  переговоры.  Когда
хозяина не было дома, он не любил впускать  чужих  из  опасения,  что,  если
что-нибудь украдут, отвечать придется ему. Но, на его счастье, как раз в эту
минуту раздался приглушенный  топот  копыт,  и  по  отлогой  снежной  дороге
подъехал в одноколке старик Фушар. Стучавших людей принял сам хозяин.
     - А-а! Это вы? Ладно!.. Что это вы привезли в тачке?
     Самбюк, худой, похожий на бандита, в синей шерстяной просторной куртке,
даже  не  расслышал  вопроса:  он  был  раздражен  тем,  что  Проспер,   его
"благородный братец", как он выражался, долго не открывал дверь.
     - Послушай, ты! Что мы для тебя, нищие, что ли? Почему  ты  заставляешь
нас ждать на дворе в такую погоду?
     Проспер невозмутимо пожал плечами, ничего не ответил и повел распрягать
лошадь, а старик Фушар, нагнувшись к тачке, сказал:
     - Значит, вы привезли мне двух дохлых баранов?.. Хорошо, что  на  дворе
мороз, а то бы они здорово смердели.
     Кабас и  Дюка,  два  помощника  Самбюка,  сопровождавшие  его  во  всех
походах, стали возражать.
     - Что вы, они пролежали всего три  дня!  -  сказал  Кабас  с  крикливой
провансальской живостью. - Это околевшие бараны с фермы Раффенов; там  среди
скота объявилось какое-то поветрие.
     -  "Procumbit  humi  bos"  {"Бык   падает   наземь"   (Виргилий).},   -
продекламировал Дюка, бывший судебный пристав,  опустившийся  и  вынужденный
отказаться от судейской карьеры вследствие  своей  склонности  к  малолетним
девочкам, но любивший приводить латинские цитаты.
     Старик Фушар неодобрительно покачивал головой и продолжал хаять  товар,
заявляя, что мясо слишком залежалось. Войдя с тремя стрелками в  дом,  он  в
заключение сказал:
     - Ну, в конце концов придется им  взять,  что  дают...  Хорошо,  что  в
Рокуре не найти ни кусочка мяса. А когда  проголодаешься,  ешь  что  попало,
правда?
     В глубине души он был очень доволен и позвал Сильвину, которая  уложила
спать Шарло.
     - Принеси-ка стаканы! Мы выпьем за то, чтобы Бисмарк поскорей сдох.
     Старик Фушар поддерживал хорошие  отношения  с  вольными  стрелками  из
лесов Дьеле; уже почти три месяца стрелки вылезали в сумерки из непроходимых
чащ, рыскали по дорогам, убивали и грабили пруссаков, которых  им  удавалось
застигнуть врасплох, а когда не хватало этой добычи,  нападали  на  фермы  и
взимали дань с французских крестьян. Стрелки были бичом деревень, тем  более
что при  каждом  нападении  на  неприятельский  обоз,  при  каждом  убийстве
часового немецкие  власти  мстили  соседним  поселкам,  обвиняли  жителей  в
соучастии, налагали на них штрафы, арестовывали  мэров,  сжигали  лачуги.  И
крестьяне охотно выдали бы Самбюка и его банду, но  боялись,  что  в  случае
неудачи их пристрелят на глухой тропинке.
     Фушару пришла замечательная мысль - вести с ними торговлю. Они обходили
всю область, забирались в канавы, в хлева  и  стали  для  него  поставщиками
дохлого скота. Каждого вола, каждого барака, который околевал где-нибудь  на
три мили в окружности, они похищали ночью и приносили старику Фушару.  А  он
платил припасами, чаще всего хлебом, который Сильвина пекла  именно  с  этой
целью. Старик совсем не любил вольных стрелков, но втайне  восхищался  этими
ловкими молодцами, которые обделывали  свои  дела  и  плевали  на  всех;  он
богател на сделках с пруссаками, но исподтишка злорадно  посмеивался,  когда
узнавал, что на краю дороги нашли еще одного зарезанного пруссака.
     - За ваше здоровье! - сказал он, чокаясь  со  стрелками.  Вытерев  губы
рукой, он продолжал:
     - И подняли же они бучу, когда подобрали под Вилькуром  тех  двух  улан
без головы... Знаете, Вилькур со вчерашнего дня горит...  Они  говорят,  что
деревню сожгли в наказание за то, что она вас укрывала... Будьте осторожны и
подольше не выходите из леса! Хлеб вам принесут туда.
     Самбюк только ехидно  хихикал  и  пожимал  плечами...  Ну  и  пусть  их
побегают! Вдруг он обозлился, ударил кулаком по столу и воскликнул:
     - Проклятые! Уланы, это еще что! Мне хочется зацапать другого,  вы  его
хорошо знаете, шпиона, что служил у вас...
     - Голиафа, - подсказал старик Фушар.
     Сильвина, которая  принялась  было  за  шитье,  оставила,  работу  и  с
волнением прислушалась.
     - Да, да, Голиафа!.. Экий разбойник! Он знает леса Дьеле, как свои пять
пальцев, он может не сегодня-завтра нас  выдать;  еще  нынче  он  хвастал  в
трактире Мальтийского креста, что  расправится  с  нами  на  этой  неделе...
Скотина! Ведь это он показал дорогу баварцам накануне сражения под  Бомоном!
Правда, ребята?
     - Это так же верно, как то, что здесь горит свеча! - подтвердил Кабас.
     -  "Per  arnica  silentia  lunae"  {"В   благоприятной   тишине   луны"
(Виреилий).},  -  прибавил  Дюка  (он  приводил  латинские   цитаты   иногда
невпопад).
     Самбюк снова ударил кулаком по столу так, что стол затрясся.
     - Голиаф осужден, он  приговорен!  Разбойник!..  Если  вы  когда-нибудь
увидите, куда он зайдет, дайте мне знать! Его голова полетит в  Маас  следом
за уланскими. Черт подери! Я за это ручаюсь!
     Все промолчали. Смертельно бледная Сильвина пристально смотрела на них.
     - О таких делах не нужно болтать! - осторожно заметил старик  Фушар.  -
За ваше здоровье и спокойной ночи!
     Они допили  последнюю  бутылку.  Проспер  вернулся  из  конюшни,  помог
погрузить на тачку, где раньше лежали  два  дохлых  барана,  хлебы,  которые
Сильвина уложила в мешок. Но он отвернулся и ничего не  ответил,  когда  его
брат, уходя с товарищами по снежной дороге, сказал:
     - До приятного свиданьица!
     На следующий день после завтрака, когда  старик  Фушар  сидел  один  за
столом, вдруг вошел  сам  Голиаф,  большой,  толстый,  розовый,  как  всегда
спокойно улыбаясь. Хотя это неожиданное посещение и поразило старика, он  не
выдал своих чувств. Он только мигал глазами; Голиаф подошел и дружески пожал
ему руку.
     - Здравствуйте, дядя Фушар!
     Старик как будто только теперь узнал его.
     - А-а! Это ты, дружок?.. Да ты еще раздобрел. Ишь, какой стал гладкий!
     Старик его разглядывал. Голиаф был в шинели из грубого синего сукна,  в
такой же фуражке, и вид имел сытый, самодовольный. Он говорил  по-французски
без всякого акцента, но медленно и тягуче, как местные крестьяне.
     - Ну да, это я, дядя Фушар!.. Я вернулся в эти места и думаю:  "Как  же
пройти мимо и не засвидетельствовать мое почтение дяде Фушару?"
     Старик смотрел на него с недоверием. Зачем пришел этот пруссак?  Уж  не
пронюхал ли он о вчерашнем посещении вольных стрелков?
     Увидим! Но раз он ведет себя вежливо, лучше  и  с  ним  быть  вежливым,
платить ему той же монетой.
     - Что ж, голубчик, ты славный малый, давай-ка выпьем по стаканчику!
     Старик сам принес бутылку и два стакана. Его сердце обливалось  кровью:
сколько приходится угощать, но в делах без этого не обойтись! И  повторилась
такая же сцена, как накануне. Так же чокались, произносили те же слова.
     - За ваше здоровье, дядя Фушар!
     - За твое, дружок!
     Голиаф все сидел. Он посматривал вокруг себя, как  бы  с  удовольствием
вспоминая былое. Но он не говорил ни о прошлом, ни о настоящем. Разговор шел
о сильных холодах, которые помешают полевым работам; хорошо  еще,  что  снег
убивает вредных насекомых. Голиаф только с огорчением намекнул, что в других
домах Ремильи его встретили с затаенной ненавистью, презрением и страхом.  А
ведь у каждого своя страна; все очень просто: каждый  служит  своей  родине,
как считает  нужным,  правда?  Но  во  Франции  к  некоторым  делам  странно
относятся. Старик поглядывал на его  широкое  лицо,  слушал  рассудительные,
миролюбивые речи и убеждался, что  этот  славный  малый  пришел  без  дурных
намерений.
     - Значит, вы сегодня один, дядя Фушар?
     - Нет, Сильвин