- Не валяйте дурака! Входите! Промочите глотку!
     Минуту Лапуль колебался, смутно сознавая, что стыдно  кутить,  когда  у
стольких несчастных еще не было маковой росинки во рту. Но он так устал, так
изнемог от голода и жажды! Вдруг он решился и, ни  слова  не  говоря,  одним
прыжком нырнул в  трактир,  подтолкнув  Паша,  который  тоже  молча  уступил
соблазну. Обратно они уже не вышли.
     - Шайка разбойников! - твердил Роша. - Надо бы всех их расстрелять!.
     Теперь с ним остались только Жан, Морис  и  Год;  все  четверо,  тщетно
сопротивляясь, мало-помалу попали в поток беглецов, который катился  во  всю
ширину дороги. Они оказались уже далеко  от  трактира.  Беспорядочная  толпа
валила к седанским рвам  грязной  волной,  подобно  смеси  земли  и  камней,
которую бушующая гроза уносит с  высот  на  дно  долин.  Со  всех  окрестных
плоскогорий, по  всем  склонам.  по  всем  ложбинам,  по  Флуэнской  дороге,
Пьермону,  кладбищу,  Марсову  полю,  как  и  по  Фон-де-Живонн,  стремилось
растущим потоком такое же перепуганное скопище людей. И как  упрекнуть  этих
несчастных, которые уже двенадцать часов стояли неподвижно под  убийственным
артиллерийским огнем и ждали невидимого  врага,  против  которого  они  были
бессильны? Теперь батареи обстреливали их спереди, сбоку и сзади; огонь  все
больше и больше бил в одну точку, по мере того как армия отступала к городу;
то было всеобщее  истребление,  и  на  дне  предательской  ямы,  куда  несло
отступающих,  образовалось  человеческое  месиво.  Несколько   полков   7-го
корпуса, особенно со стороны Флуэна, отходили в некотором порядке.  Но  близ
Фон-де-Живонн уже не осталось ни рядов, ни  начальников;  войска  теснились,
обезумев; смещались остатки всех полков: зуавы, тюркосы, стрелки, пехотинцы,
большей частью безоружные, в испачканных, изодранных мундирах; лица и руки у
всех почернели; налившиеся кровью глаза вылезали из орбит, губы распухли  от
крика и брани. Иногда конь без седока бросался вперед,  скакал,  опрокидывал
солдат, пробивая толпу, и вслед за  ним  неслась  огромная  волна  ужаса.  С
бешеной быстротой мчались пушки, разбитые батареи,  и  артиллеристы,  словно
пьяные, не кричали: "Берегись!", а давили все и всех. Топот не  утихал,  это
был сплошной поток, люди бежали бок о бок, все  вместе,  пустоты  сейчас  же
заполнялись, все бессознательно спешили под прикрытие, за стену.
     Жан снова поднял голову и обернулся к закату. Солнце еще озаряло потные
лица сквозь густую пыль, поднятую тысячами ног. Погода была прекрасная, небо
восхитительно голубое.
     - Экая досада! Это окаянное солнце так и не хочет убраться к  черту!  -
повторил Жан.
     Вдруг Морис увидел молодую женщину, - толпа прижала ее к стене  и  чуть
не раздавила. Он остолбенел: это была его сестра Генриетта.  Он  смотрел  на
нее, разинув рот. Она как будто не удивилась и заговорила первая:
     - Они его расстреляли в Базейле!.. Да, я была там... Так вот,  я  хочу,
чтобы мне отдали тело; я решила...
     Она не называла ни пруссаков, ни Вейса. Но все было  понятно.  И  Морис
понял. Он обожал сестру. Зарыдав, он воскликнул:
     - Бедняжка! Дорогая моя!..

     Часа в два Генриетта очнулась в Балане, на кухне  у  незнакомых  людей;
опустив голову на стол,  она  плакала.  Но  вскоре  вытерла  слезы.  В  этой
молчаливой хрупкой женщине проснулась героиня. Она ничего не боялась; у  нее
была стойкая, непобедимая душа. Подавленная скорбью, она  стремилась  только
получить  тело  мужа  для  погребения.  Сначала  она  просто  хотела   опять
отправиться  в  Базейль.  Но  все  ее  отговаривали,  доказывали,  что   это
немыслимо. В  конце  концов  она  решила  найти  человека,  который  мог  бы
проводить  ее  или  предпринять  необходимые  хлопоты.  Ее  выбор   пал   на
двоюродного брата, который был помощником директора сахарного завода в  Шене
в те времена, когда там служил Вейс. Двоюродный брат очень любил Вейса и  не
откажет в помощи. Два года назад его жена получила наследство, и он переехал
в прекрасное имение "Эрмитаж", которое возвышалось уступами близ Седана,  по
ту сторону Фон-де-Живонн. Генриетта шла теперь в  "Эрмитаж",  останавливаясь
на каждом шагу перед новым препятствием, под непрестанной угрозой смерти.
     Она кратко объяснила свой план Морису, и Морис его одобрил.
     - Кузен Дюбрейль был к нам всегда добр... Он тебе поможет...
     Тут ему пришла в голову  другая  мысль.  Лейтенант  Роша  хотел  спасти
знамя. Кто-то предложил разрезать  и  унести  каждому  по  куску  шелка  под
рубахой или закопать под деревом и поставить на коре отметины,  чтобы  можно
было впоследствии  его  вырыть.  Но  изрезать  знамя,  похоронить  его,  как
мертвеца? При мысли об этом  у  них  сжималось  сердце.  Хотелось  придумать
что-нибудь другое.
     И вот Морис предложил оставить знамя в  надежных  руках:  Дюбрейль  его
спрячет, будет в случае необходимости защищать и вернет в  сохранности.  Все
на это согласились.
     - Так вот! - сказал  Морис  сестре.  -  Мы  пойдем  вместе  с  тобой  в
"Эрмитаж" к Дюбрейлю... Да я и не хочу больше с тобой расставаться.
     Нелегко было выбраться из толпы. Но им это  удалось;  они  бросились  в
ложбину, которая вела налево. Тут они попали в настоящий лабиринт тропинок и
переулков, в предместье, где оказалось много огородов, садов, дач, маленьких
переплетающихся участков, и эти тропинки, переулки  извивались  между  стен,
внезапно сворачивали, заводили в тупики;  это  был  великолепно  укрепленный
лагерь, пригодный для засад; в этих уголках десять человек  могли  бы  долго
отбиваться.от целого полка.  Здесь  уже  потрескивали  выстрелы:  предместье
находилось над  Седаном;  с  другой  стороны  долины  приближалась  прусская
гвардия.
     Морис и Генриетта шли за остальными; повернув  налево,  потом  направо,
между  двух  бесконечных  стен,  они  вдруг  вышли  к  распахнутым   воротам
"Эрмитажа". Усадьба с маленьким парком возвышалась тремя широкими  уступами,
и на одном из них стояло главное  здание,  большой  четырехугольный  дом,  к
которому вела аллея вековых вязов. Напротив, по ту сторону узкой,  замкнутой
долины, у опушки леса, находились другие усадьбы.
     Увидя раскрытые настежь ворота, Генриетта встревожилась.
     - Их нет дома; они, наверно, уехали.
     В самом деле, накануне Дюбрейль покорился необходимости увезти  жену  и
детей в Буйон, считая катастрофу неизбежной. Тем не менее дом не  был  пуст;
уже издали между деревьев замелькали  люди.  Генриетта  направилась  было  в
аллею, но вдруг попятилась перед трупом прусского солдата.
     - Э-э! - воскликнул Роша. - Да здесь уже дрались!
     Им захотелось узнать, что там такое; они пошли к  дому  и  все  поняли:
двери и окна на первом этаже  были  выбиты  ружейными  прикладами  и  зияли;
комнаты - разграблены, а выброшенная мебель валялась на гравии  у  подъезда.
Здесь была главным образом голубая мебель  из  гостиной,  кушетка  и  дюжина
кресел;  они  стояли  как  попало  вокруг  столика  с  потрескавшейся  белой
мраморной доской. Зуавы, стрелки, солдаты линейных полков и  морской  пехоты
пробегали позади строений и по аллее, стреляя по леску через долину.
     - Господин лейтенант! - доложил лейтенанту  Роша  зуав.  -  Мы  накрыли
здесь  сволочей-пруссаков;  они  тут  все  разграбили.  Видите,  мы  с  ними
рассчитались... Но эти сволочи идут опять, десятеро на  одного.  Дело  будет
нелегкое.
     Перед домом  на  площадке  валялось  еще  три  трупа  прусских  солдат.
Генриетта всмотрелась внимательно, наверно,  вспоминая  мужа,  который  тоже
лежал далеко отсюда, обезображенный, в крови и пыли; вдруг у самой ее головы
в дерево, перед которым она стояла, впилась пуля. Жан бросился к Генриетте.
     - Отойдите! Скорей! Скорей! Спрячьтесь в доме!
     Он заметил, как она  изменилась,  как  обезумела  от  муки  со  дня  их
последней встречи; его сердце разрывалось от жалости,  когда  он  представил
себе, какой она явилась ему впервые, как она ласково улыбалась.  Сначала  он
не находил слов, даже на был уверен, узнала ли  она  его.  Но  ему  хотелось
пожертвовать собой для нее, вернуть ей покой и радость.
     - Подождите нас в доме!..  Как  только  будет  угрожать  опасность,  мы
вынесем вас через окно.
     Она равнодушно отмахнулась.
     - К чему?
     Морис тоже торопил сестру, и ей пришлось подняться в дом  по  лестнице,
но она остановилась в передней, откуда могла окинуть взглядом аллею.  И  она
увидела бой.
     За одним из первых вязов стояли Морис и Жан. За гигантскими  столетними
стволами могли  свободно  укрыться  два  человека.  Горнист  Год  подошел  к
лейтенанту Роша, который упорно старался сохранить  знамя;  не  доверяя  его
никому, лейтенант приставил знамя к дереву и стрелял. Да и за каждым стволом
стояли французы. Во всех концах аллеи  притаились  зуавы,  стрелки,  солдаты
морской пехоты и высовывали голову, только когда стреляли.
     В лесок, видимо, прибывали пруссаки: перестрелка усилилась.  Никого  не
было видно; иногда лишь мелькал какой-нибудь солдат, перебегавший от  дерева
к дереву. Дача с зелеными ставнями тоже была занята пруссаками; они стреляли
из приоткрытых окон первого этажа. Было около четырех часов; пушки палили не
так часто, мало-помалу утихая; здесь, в этой уединенной норе, откуда  нельзя
было заметить белый флаг, поднятый на башне, люди убивали друг друга, словно
из личной вражды. До самой темноты, вопреки перемирию, в  некоторых  уголках
упрямо бились; перестрелка слышалась в предместье Фон-де-Живонн  и  в  садах
Пти-Пон.
     Долго еще от края до края долины люди решетили друг друга пулями. Время
от времени, чуть только какой-нибудь солдат  неосторожно  высовывался,  пуля
пробивала ему грудь, и он падал. В аллее было убито еще  три  солдата.  Один
раненый упал ничком и страшно хрипел, но никто не подумал перевернуть его на
спину, чтобы облегчить предсмертные муки.
     Жан  поднял  голову  и  увидел  Генриетту:  она  спокойно   подошла   к
несчастному солдату, перевернула его и подложила ему под голову  ранец.  Жан
подбежал к ней и силой потащил к дереву, за  которым  он  укрылся  вместе  с
Морисом.
     - Что ж, вы хотите, чтобы вас убили?
     Она как будто не сознавала своей безумной смелости.
     - Да нет... Мне страшно оставаться одной в доме... На воздухе лучше.
     Она осталась с ними. Они усадили ее у своих ног,  спиной  к  стволу,  и
продолжали  стрелять  последними  патронами  направо  и   налево   с   таким
неистовством,  что  уже  не  чувствовали  ни  усталости,  ни   страха.   Они
действовали  бессознательно,  без  всякой  мысли,   утратив   даже   чувство
самосохранения.
     - Морис! Погляди! - внезапно сказала Генриетта. - Этот убитый, наверно,
солдат прусской гвардии?
     Она всматривалась в один из трупов, оставленных  неприятелем:  это  был
коренастый усатый парень; он лежал на боку  посреди  дорожки.  Остроконечная
каска свалилась с головы и откатилась на несколько шагов:  у  нее  оторвался
ремешок. На трупе действительно был мундир прусской гвардии, синий с  белыми
галунами, и темно-серые штаны; скатанная шинель была перекинута через плечо.
     - Уверяю тебя, это гвардеец!.. У  нас  дома  есть  картинка...  Да  еще
фотография, которую прислал нам кузен Гюнтер.
     Генриетта замолчала и, как всегда, невозмутимо подошла к трупу,  прежде
чем Морис и Жан успели ее удержать. Она нагнулась.
     - Погоны красные! - закричала она. - А-а! Я так и знала.
     Она вернулась; у самых ее ушей свистели пули.
     - Да, погоны красные... Так и есть! Значит, здесь полк Гюнтера!
     Теперь уж ни Морис, ни Жан не могли добиться, чтобы она  не  двигалась.
Она высовывала голову,  хотела  непременно  взглянуть  на  лесок,  одержимая
какой-то мыслью. Жан и Морис все стреляли и, когда она слишком высовывалась,
отстраняли ее коленом. Наверно, пруссаки считали,  что  теперь  их  много  и
можно броситься в атаку: они выходили, целый  поток  их  колыхался  и  лился
между деревьев; но они несли страшные потери: все французские пули  попадали
в цель.
     - Смотрите! - сказал Жан. - Может  быть,  это  ваш  двоюродный  брат?..
Офицер, что вышел из дома, где зеленые ставни.
     И правда, около дома появился  капитан;  его  можно  было  отличить  по
расшитому золотом воротнику мундира и по золотому орлу, сверкавшему на каске
под косыми лучами солнца. Он был без эполет;  взмахивая  саблей,  он  что-то
приказывал хриплым голосом; он стоял всего в двухстах  метрах,  так  близко,
что его можно было отлично разглядеть: тонкая талия, жесткое  красное  лицо,
светлые усики.
     Генриетта всматривалась в него пронзительным взглядом.
     - Да, конечно, это он! - ответила она без удивления. - Я отлично  узнаю
его.
     Морис уже злобно прицелился.
     - Кузен? А-а! Черт его возьми! Он заплатит за Вейса!
     Но Генриетта, вся дрожа, вскочила  и  отвела  рукой  дуло  шаспо;  пуля
исчезла в небе.
     - Нет, нет! Только не в родственников и не в знакомых!.. Это мерзко!
     Она стала опять слабой женщиной, упала за  деревом  и  разрыдалась.  Ее
охватил ужас, пронизала боль.
     Между тем Роша торжествовал. Он подбодрял солдат  громовым  голосом,  и
они стреляли теперь вокруг него так ожесточенно, что  пруссаки  отступили  и
побежали обратно в лесок.
     - Держись, ребята! Не уступай!..  А-а!  Трусы!  Удирают...  Мы  с  ними
разделаемся!
     Он веселился, казалось, он снова беззаветно верил в  победу.  Поражений
словно и не бывало! Эта кучка людей там,  напротив,  -  немецкие  армии;  он
опрокинет их в два счета. Его большое костлявое тело,  длинное  сухое  лицо,
нос с горбиной, нависший над  резко  очерченными  добрыми  губами,  все  его
существо смеялось в хвастливом  ликовании;  в  его  лице  радовался  солдат,
который покорил мир, деля в походах досуг между своей красоткой  и  бутылкой
доброго вина.
     - Черт подери, ребята! Мы  здесь  только  для  того,  чтобы  задать  им
трепку!.. А ведь это не может кончиться иначе.  А-а?  Мы  не  привыкли  быть
битыми!.. Битыми? Да  разве  это  мыслимо?  Поднажмем  еще,  ребята!  И  они
улепетнут, как зайцы!
     Он  орал,  размахивал  руками,  ослепленный  мечтой  благодаря   своему
невежеству, и так  радовался,  что  солдаты  тоже  развеселились.  Вдруг  он
закричал:
     - Пинками в зад! Пинками в зад до самой границы!.. Победа! Победа!
     Но как раз, когда по ту сторону лощины неприятель  начал  действительно
отступать, слева завязалась яростная перестрелка. Это было обычное  обходное
движение: сильный отряд прусской  гвардии  обошел  их  через  Фон-де-Живонн.
Больше нельзя было  оборонять  "Эрмитаж";  десяток  солдат,  защищавших  эту
площадку, оказался между двух огней, их могли отрезать от Седана.  Несколько
французов упало; на миг воцарилось смятение. Пруссаки уже  перелезали  через
ограду парка, бежали по аллеям густыми рядами,  и  завязался  штыковой  бой.
Красивый чернобородый зуав,  без  фески,  в  разодранной  куртке,  занимался
особенно страшной работой: колол штыком груди, вспарывал животы и свой штык,
красный от крови одного убитого пруссака, вытирал, всадив его в бок другого;
а  когда  штык  сломался,  он  стал  дробить  черепа   ружейным   прикладом;
споткнувшись и уронив винтовку, он ринулся вперед, схватил за горло  жирного
пруссака, и оба покатились по гравию, до выбитой двери кухни, в  смертельном
объятии. Между деревьев  парка,  на  каждой  лужайке,  после  других  стычек
громоздились  груды  трупов.  Но  особенно  неистовая  борьба  завязалась  у
подъезда, вокруг кушетки и  голубых  кресел;  это  была  бешеная  свалка,  -
стреляли прямо в лицо, в упор и, не имея под рукой ножа, чтобы  пронзить  им
грудь, раздирали друг друга зубами и ногтями.
     Горниста, скорбного Года, всегда таившего  давние  страдания,  охватило
героическое безумие. Хорошо зная, что его рога уничтожена и ни  один  солдат
не может явиться на его призыв в этом последнем поражении, он схватил рожок,
поднес к губам  и  протрубил  сбор  так  неистово,  будто  хотел  воскресить
мертвецов. Пруссаки подходили, а он не двигался, трубил все сильней, во  всю
мочь. Вдруг под градом пуль он повалился, и его последний  вздох  отлетел  в
медном звучании, от которого содрогнулось небо.
     Роша не мог ничего понять; он не тронулся с места и не думал бежать. Он
все ждал, бормоча:
     - Ну, в чем дело? В чем дело?
     Он не допускал мысли, что это опять  поражение.  Все  меняется;  теперь
даже воюют по-другому. Ведь эти пруссаки должны ждать по ту сторону  долины,
пока их не победят! А сколько их ни убиваешь, они все идут! Что за проклятая
война! Идут  по  десять  человек  на  одного;  неприятель  предусмотрительно
показывается только вечером и  сначала  громит  вас  целый  день  осторожной
канонадой! Ошалев, ничего не понимая в этой войне, он  чувствовал,  что  над
ним берет верх какая-то  новая  сила,  и  он  больше  не  сопротивлялся,  но
бессознательно, упрямо повторял:
     - Смелей, ребята! Победа за нами!
     Он опять схватил знамя. Последней  его  мыслью  было  спрятать  его  от
пруссаков. Но древко переломилось, он запутался в полотнище и чуть не  упал.
Пули свистели; он почувствовал приближение смерти, оторвал шелк, разодрал на
куски, стараясь его уничтожить. В эту минуту его ударило в шею, в  грудь,  в
ноги, и он рухнул среди  трехцветных  лоскутьев,  которые  накрыли  его  как
одежда. Он жил еще минуту и, широко раскрыв глаза, быть может, увидел, как в
небе поднимается истинное видение войны, жестокая борьба за  жизнь,  борьба,
которую надо принять покорным, строгим  сердцем,  словно  закон.  Роша  чуть
слышно икнул и скончался, с детским изумлением; он жил и  умер  как  бедное,
ограниченное существо, как веселое  насекомое,  раздавленное  неизбежностью,
необъятной, бесстрастной природой. Вместе с ним умерла целая легенда.
     При появлении пруссаков Жан и Морис сразу стали отступать от  дерева  к
дереву, стараясь заслонить собой Генриетту.  Не  переставая  отстреливаться,
они перебегали от прикрытия к прикрытию. Морис знал,  что  в  верхней  части
парка есть калитка; к счастью, она оказалась открытой. Они выбежали и попали
на узкую поперечную улицу, которая извивалась между  высоких  стен.  Но  как
раз, когда они дошли  почти  до  конца  улицы,  раздались  выстрелы,  и  они
бросились влево, в другой переулок; на беду, это был тупик. Пришлось  бежать
обратно, повернуть направо под градом пуль.  И  впоследствии  они  никак  не
могли вспомнить, по какой дороге прошли. В этом запутанном  клубке  проулков
перестрелка еще продолжалась на каждом углу.  Сражались  в  воротах,  каждое
препятствие обороняли и брали приступом  с  неистовой  яростью.  Вдруг  Жан,
Морис и Генриетта вышли на дорогу Фон-де-Живонн под Седаном.
     В последний раз Жан поднял голову, взглянул на  запад,  где  разливался
розовый свет, и, наконец, вздохнул свободно.
     - А-а! Окаянное солнце! Наконец-то оно садится!
     Все трое бежали, бежали, не переводя дух. Вокруг во всю  ширину  дороги
еще неслись толпы  последних  беглецов,  все  быстрей,  как  выступивший  из
берегов поток. Жан, Морис и Генриетта очутились у Баланских ворот, но  здесь
пришлось  ждать  в  отчаянной  давке.  Цепи  подъемного  моста   оборвались,
пользоваться можно было только мостками для пешеходов; кони и пушки не могли
пройти. У подземного хода в замок у Кассинских ворот толчея,  как  говорили,
была еще ужасней. Безумная, всепоглощающая пропасть! Остатки армии  катились
по склонам, вливались в город, низвергались, как в  сточную  канаву,  гулко,
словно воды, прорвавшие плотину. Гибельный притягательный соблазн этих  стен
окончательно развратил даже храбрейших людей.
     Морис обхватил Генриетту и, дрожа от нетерпения, сказал:
     - Хоть бы ворот не заперли, пока мы не войдем в город!
     Этого опасалась вся толпа. Справа, слева, на откосах уже  расположились
солдаты, а во рвах смешались орудия,