Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Приключения
   Приключения
      Жюль Верн. Вокруг света за восемьдесят дней -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  - 105  - 106  - 107  - 108  - 109  - 110  - 111  - 112  - 113  - 114  - 115  - 116  - 117  - 118  -
119  - 120  - 121  - 122  - 123  - 124  - 125  - 126  - 127  - 128  - 129  - 130  - 131  - 132  - 133  - 134  - 135  -
136  - 137  - 138  - 139  - 140  - 141  - 142  - 143  - 144  - 145  - 146  - 147  - 148  - 149  - 150  - 151  - 152  -
153  - 154  - 155  - 156  - 157  - 158  - 159  - 160  - 161  - 162  - 163  - 164  - 165  - 166  - 167  - 168  - 169  -
170  - 171  - 172  - 173  - 174  - 175  - 176  - 177  - 178  - 179  - 180  - 181  - 182  - 183  - 184  - 185  - 186  -
187  - 188  - 189  - 190  - 191  - 192  - 193  - 194  - 195  - 196  - 197  -
пределить было невозможно. От шестнадцати до ста шестидесяти. Нихад просто стоял и смотрел. На их светящиеся лица, их сверкающие глаза. Он даже не пытался определить цвета их одежд. Не хватало слов. Сколько их у него? Черное, белое, семь цветов радуги, еще с десяток оттенков. Он мог бы назвать большинство красок, которые попадались ему на карнавале,- золото, пурпур, аквамарин... Все это показалось ему теперь нищенски убогим и скотски грубым. Ибо здесь были сотни богатых и насыщенных цветов, тысячи тончайших, светящихся изнутри оттенков и нюансов. А он-то принял карнавал за волшебную сказку. Дурак. Здесь были эльфы и феи, а там - фигляры и комедианты. Нихад стоял, впиваясь глазами в нежные переливы и сполохи, ему казалось, что он раз за разом, вобрав в себя очередную цветовую оболочку, очередное яркое откровение, проникает все глубже в суть этих созданий, в глубину их душ. И он видел, что только внешне суть эта была гибко-уклончива, нежно-податлива и переливчато-подвижна. В глубине, в самой сердцевине, суть была тверда, незыблема и несокрушима. Тверже любого алмаза блестящего и бриллианта сверкающего, ибо алмаз можно огранить и бриллиант раздробить. Но нельзя уничтожить свет, заставляющий их сверкать. Суть этих созданий была неуничтожимей света. Света, в сиянии которого Нихад снова вспомнил, что под пурпурной (что за мерзкий цвет!) накидкой у него рваные башмаки и брюки, мятая куртка и нестираная рубашка. Как тогда, на карнавале. Только было в сто, в тысячу, в миллионы раз хуже - не крысой себе он казался, а черным омерзительным тарантулом... Всей душой он рвался к тем, в хороводе, но плоть его оставалась неподвижной. Это было бессмысленно, это было невозможно. Ни стоны, ни мольбы, ни просьбы, ни рыдания тут не помогут. Это - пропасть. Можешь орать, можешь разорвать одежды и посыпать главу пеплом, можешь истязать плоть бичом и власяницей... Бессмысленно. Вот они, а вот ты. Все. А они все кружили, и все происходило в полном молчании, в тишине дворика, но Нихад мог поклясться, что тут была какая-то странная музыка и какое-то неземное пение, только они это слышали, а он нет. Зато что-то приключилось вдруг с глазами Нихада, и он увидел нечто, чего не было в этом дворике. Увидел он другое время и иное место, вернее, два иных места. Потом, сколько он ни вспоминал, так и не смог восстановить, в какой последовательности привиделись ему эти картинки. Может быть, обе одновременно. На первой он увидел кафе под тентом на палубе парохода, скорее всего, океанского лайнера. Он увидел чашку кофе и дымящуюся в бронзовой пепельнице сигару. За столиком богато одетый господин читал газету. Вот он отложил ее, взял сигару, с достоинством затянулся. Когда рассеялся клуб дыма, видно стало загорелое, помолодевшее лицо, на котором, казалось, даже морщины разгладились. Лицо Хэма Питча. Он был чисто выбрит, седые волосы ровно пострижены и уложены. Отменно завязанный галстук сиял белизной. Холодная радость была в водянистых, выцветших глазах старика, и тонкие его губы разошлись в холодной, жесткой улыбке, обнажая безупречную белизну искусственных зубов... На другой картине тоже были столики и стулья. Только был это какой-то притон, и на полу в луже крови валялся человек с перерезанным горлом, и чьи-то ноги окружали труп, чьи-то руки выворачивали карманы и срывали одежду, голова убитого перевалилась на другой бок, и Нихад увидел мертвый оскал и стеклянные застывшие глаза друга Квеси Йоната... В ужасе Нихад хотел закричать, но крика не получилось, лишь видение исчезло. Но страх не проходил - перед Нихадом стоял неизвестно когда подошедший человек с пышной седой бородой и шевелюрой, чья одежда сверкала белизной, так что лицо по контрасту казалось темным, а глаза его повергали Нихада в еще больший ужас, чем только что виденный кошмар. Нихаду показалось, что его вывернули наизнанку, разложили по клеточкам и выставили на всеобщее обозрение в беспощадном свете этих глаз. Говорить что-либо было бессмысленно, этим глазам про Нихада было известно все. Последовал безмолвный диалог, заключавшийся в изменении душевных состояний и ощущений обеих сторон со словесным оформлением в мозгу Нихада всего того, что и так было ясно. "Джастич!" "Да, Нихад". "Я пришел..." "Я вижу". "То, что я видел..." "Недалекое будущее твоих, гм, друзей". "А я? Что будет со мной? Ведь я пришел к вам... я искал..." Нихаду передается видение абстрактного человека, разводящего руками. Оттенок сожаления. "Скверно сидеть на двух стульях, нельзя служить двум богам", пояснил Джастич. - Но я не виноват! Меня втянули! Не нужны мне эти деньги! - уже вслух закричал Нихад. Он принялся лихорадочно выворачивать карманы, бросать ж землю монеты и банкноты. - Я буду работать! Я верну Тесфайи все, что мы у него отобрали... Постыдно жалок его оправдательный лепет. Последними он извлек из карманов револьвер и бриллиант, но бросить на землю почему-то не смог. Так и стоял. - Ну, почему, - кричал он отчаянно, - почему я не натолкнулся на вас на день раньше?! Ведь я же всю жизнь стремился... И ни разу ничего! Впервые споткнулся... один день недотерпел... Ну почему не вчера?.. "Что толку?" звучит в его голове мысль Джастича. "То, что заставило тебя споткнуться, все равно продолжало бы гнездиться в твоей душе, только в скрытом виде. Ты плохо понял мою трактовку борьбы Перничека, бога света и энергии, с Марудой, демонов косности, тяжести, тьмы и тупого невежества. Эта борьба не на небесах, не где-то там, а внутри тебя самого. Пока что ты предпочел Маруду..." - Пока что? - с надеждой воскликнул Нихад. Опять мысленное пожатие плечами. Состояние неопределенной надежды. Кто знает?.. Быть может... Не сейчас... "Взгляни на них. И ответь честно - ты готов быть с ними?" Нихад перевел взгляд на хоровод и увидел, что его участники продолжают кружиться вокруг дерева, но уже в воздухе. И зрелище это вызвало у Нихада саднящую боль в сердце и тоску небывалой потери. Быть с ними? Тяжесть придавила его к земле, он шелохнуться не может, не то что взлететь!.. Хоровод разорвался в одном месте, и танцоры, пока еще не разнимая рук, образуя полуспираль, стали ввинчиваться вверх, сделав несколько витков вокруг узкой кроны тополя, затем со смехом рассыпались, быстро взмыли в голубизну, где как раз ветер гнал целую россыпь пестрых воздушных шаров и разноцветных змеев-парашютиков. И через секунду Нихад уже не мог разобрать, где что или где кто. Он напряженно вглядывался, пока небо не стало вновь чистым и пустым, и лишь тогда опустил взор и убедился, что Джастича во дворе тоже нет. Душа Нихада была опустошена, у него не было сил, чтобы рыдать или проклинать, чтобы биться в истерике или взывать к небесам. Тихо во дворе, лишь ветер шевелит бумажные купюры у ног Нихада. И вот стоит Нихад, и правая его рука безвольно свисает, оттянутая поддельным черным револьвером, ставшим вдруг невероятно тяжелым, как будто он и впрямь сделан из вороненой стали, а на раскрытой ладони протянутой левой руки лежит сверкающий камешек, который, хоть и долго держит его в руке Нихад, остается холодным. "Фантакрим-MEGA", 1991, ‘ 1. Геннадий Николаев Белый камень Эрдени ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ Глава первая, рассказанная Виталием Кругликовым, начальником акустической лаборатории Я никогда не вру - это один из моих главных принципов. Жить с принципами, по-моему, куда легче, чем без принципов. Они придают жизни четкий ритм, или, как говорит моя жена, пульс, что очень важно в нашем перегруженном информацией мире. Помогают точно держать руль по заданному курсу и сохранять прочность и устойчивость при любых житейских бурях и штормах. Их у меня много, жизнь постоянно обновляет и совершенствует их. Изобретение принципов - мое хобби. Чтобы покончить со вступительным словом, скажу еще о себе. Я люблю свою работу, то есть ковыряться в звуковой аппаратуре, извлекать из нее различные комбинации звуков. Люблю свою семью- жену Ирину и сына Александра. Люблю вкусно поесть, побольше и пожирнее - этакие большие, громоздкие блюда, вроде бифштекса натурального под яйцом с жареным картофелем или филе под соусом с грибами, а на ужин - горку блинов с топленым маслом или тарелочки три-четыре оладьев со сметаной и смородиновым вареньем Люблю почитать на сон грядущий какой-нибудь детективчик или просто полежать, глядя в телевизор или размышляя о космосе Мой вес при росте сто пятьдесят восемь сантиметров составляет сто двадцать пять килограммов - представляете, какой я? В поперечнике я почти такой же, как и в высоту, и это, по мнению моей жены, самый главный мой недостаток. От себя добавлю: и единственный, потому что других просто-напросто нет. Итак, начну сначала. Мы встречали Новый год. Собрались у нас, в нашей просторной квартире. Пришло человек десять мои товарищи по работе, звуковики, и подруги Ирины, врачихи, со своими мужьями. Все было, как всегда, хорошо: сытно и вкусно, э-э, то есть весело и интересно. Народ бывалый, остроумный, подвижный. Я почти не пил (принцип береги нейроны), нажимал в основном на холодец, индейку, пироги с черемухой, блинчики с мясом (великое изобретение человечества!). А в промежутках проигрывал гостям магнитофонные записи, их у меня великое множество: от Лещенко и Шаляпина до поп-музыки и песен Высоцкого. У каждого свой "пунктик", как говорит жена, у меня "пунктик" - принципы и магнитофон у жены - турпоходы На этих двух основах возник наш коллективный "пунктик" - записывать на пленку все, что происходит с нами в походах: мое сопение и ворчание, ибо больше всего в жизни я не люблю турпоходы, и блаженненький от счастья голос жены, ее бодряческие выкрики, команды, ахи-охи, треск костра и пение птиц. И вот одна из этих пленок подвернулась под руку. Я сразу понял, что это такое, и хотел снять, но Ирина рысью кинулась к магнитофону и включила воспроизведение "Вот,- закричала она,- послушайте! Поет сама природа!" Конечно, ничего особенного там не было: стук дятла, посвистывание птиц, разговоры с бурятами, бурятские песни, похожие на неторопливые раздумья вслух, ржание лошади, рев переката. На второй дорожке та же самая канитель тягучие рассказы охотника, ночная тишина и - в течение пятнадцати минут - странный мелодичный звук, напоминавший гудение проводов, но более многозвучный и объемный. Попал он к нам на пленку случайно, как бы сам собой - ночью, засыпая, мы забыли выключить магнитофон. Еще там, в долине, за Икатским хребтом, где мы стояли, эта запись вызвала у меня страшно неприятное ощущение будто я сижу в клетке, а кто-то невидимый дразнит меня, злит, стараясь, чтобы я зарычал и заметался от ярости. Еще тогда я хотел стереть ее ко всем чертям, но Ирина горячо воспротивилась, сказав что этот звук что-то пробуждает в ней - то ли мысли, то ли чувства. Во мне же, кроме зубовной ломоты да этой странной злости, он ничего не вызывал. На гостей запись произвела тоже весьма странное действие - все притихли, насупились, перестали пить и есть и вскоре торопливо, один за другим разошлись по домам. Лишь мой добрый друг и сотрудник Янис Клаускис, командированный из Риги, да подружка его, Зоя, медсестра из поликлиники, где работает Ирина, задержались дольше других. Янис неподвижно сидел за столом, как манекен, вытянув тонкую шею и заглядывая в блюдо со сладкими пирожками. Зоя стояла в прихожей, уже одетая, ждала своего кавалера и разговаривала с Ириной. Янис не замечал, что остался один и что его ждут. Я потряс его за плечи - он вздрогнул, бледное лицо его перекосилось, словно он схватился за фазу двести двадцать вольт, увидев меня, он отпрянул и вместе со стулом повалился навзничь. Я протянул к нему руки, намереваясь помочь ему подняться, - он отпрыгнул еще дальше и, вдруг опомнившись, глухо рассмеялся и, бледный и потный, сел на тахту. - Ты что, Янис? - со страхом прошептал я - Что с тобой? Он помахал расслабленной рукой и прижал палец к губам. - Тс-с Молчок, а то Зоя начнет лечить - Он хихикнул и поманил меня - Послушай, Витя, где ты записал это? Большие серые глаза его прыгали с предмета на предмет и не могли остановиться. Я протянул ему пирожок с повидлом и взял себе, потому что у меня принцип: разволновался - чего-нибудь съешь. Я съел пять пирожков, пока Янис мусолил один. Действительно, мы оба успокоились и я думал, что он забыл про звук, но Янис, проглотив последний кусочек, снова спросил: - Послушай, Витя, где ты записал этот звук? У Я понял, что он не отстанет, и сказал, что звук был записан на стоянке в высокогорной долине северных отрогов Икатского хребта, тянущегося вдоль восточного побережья Байкала Он попросил карту, и, когда Ирина, сразу так и загоревшаяся идеей новых турпоходов, принесла нашу исчирканную десятикилометровку, я показал примерное место, где мы тогда стояли При этом Ирина поправила меня и карандашом поставила точку, на полмиллиметра отстоящую от той, которую нанес я. Я тут же согласился с ней, потому что у меня принцип: жена всегда права. Янис долго всматривался в густо-коричневые пятнышки, из которых слагался на карте хребет, в синие извилистые линии рек и светлые полоски долин вдоль них, а мне казалось, что он уснул и спит себе с открытыми глазами, а мы, как чудаки, стоим вокруг него и, стараясь перекричать друг друга, доказываем на все лады, как там было плохо (это я) и как там было великолепно (Ирина). Но вот он отложил карту и сказал, кивнув на магнитофон: - Заверните, возьму до завтра. Не знаю почему, но мне очень хотелось, чтобы он взял эту пленку, Ирина же вдруг заупрямилась, стала говорить, что пленка уникальная, что отдавать ее преступление, - только переписать Мне показалось, что и она, и я, и бедняга Клаускис, и тихая, застенчивая Зоя - все в ту ночь были малость не в себе, чуть-чуть с приветом. Обычно я не тороплюсь высказывать свое мнение, будь то хоть самый большой начальник или даже жена: я считаю, что так легче оставаться принципиальным. Но на этот раз словно какой-то бес вселился в меня: я молча взял магнитофон, завернул его в новый яркий плед и подал Янису. Ирина, побледнев, закусила губы, но ссориться со мной не стала, не знаю уж, из каких соображений. Янис жадно схватил магнитофон, быстро оделся и юркнул в дверь перед расстроенной, обескураженной Зоей. Я съел пару пирожных и остатки холодца и завалился спать. Ирина со мной не разговаривала, поэтому я тотчас уснул. На рассвете меня разбудил телефонный звонок. Звонил вахтер из института, жаловался что какой-то пьяный колотит в дверь, требует, чтобы впустил, говорит, что позарез надо в акустическую лабораторию (в ту самую, где я являюсь начальником). А по инструкции в праздничные дни категорически запрещено впускать. Я велел узнать фамилию нарушителя. Вахтер отошел от телефона и долго перекрикивался у закрытой двери. Наконец он сообщил: "То ли Кис-кис какой-то, то ли Кас-кас, шут его знает, не разберешь". "Клаускис!"-воскликнул я. "Во-во",-подтвердил вахтер и добавил, что этот самый Кас-кис грозится, что разобьет окно, а все равно проникнет в лабораторию. Я сказал вахтеру, чтобы выполнял инструкцию: раз написано никого не впускать, значит, никого не впускать - и точка. Вахтер проворчал что-то и положил трубку. Не успел я заснуть, как снова зазвонил телефон. Вахтер криком доложил, что из акустической лаборатории доносятся "всякие" звуки, от которых волосы встают дыбом, и что лаборатория заперта изнутри и никто не откликается на стук. Вахтер спрашивал, как быть. Я сказал, что выхожу, и начал быстро одеваться. Когда мы с вахтером подошли к лаборатории, то никаких "всяких" звуков не было. Вахтер шепотом побожился, что звуки были, что до сих пор не опомнился и что кожа все еще топорщится. Я открыл дверь. Янис был здесь. Согнувшись под тяжестью, он тащил из дальнего конца лаборатории анализатор спектра. Большой макетный стол, на котором мы обычно собирали сложные схемы, был заставлен приборами. Стекло в одном из трех окон разбито. Янис поставил анализатор на стол и невозмутимо принялся расставлять динамики стереофонического звучания. Вахтер начал было шуметь и требовать немедленного составления акта, вызова милиции и так далее, но я попросил его удалиться на свой пост, и он тотчас ушел. Я вопросительно уставился на Яниса, ожидая, что он сам объяснит, что все это значит. Он мельком взглядывал на меня, тут же отводил глаза и вообще вел себя так, словно был в лаборатории один. - Янис, - сказал я, - может быть, ты все же скажешь хоть что-нибудь? Он отрицательно покачал головой. Тогда я подошел к шкафу питания и, хотя мне было жалко Яниса, выключил рубильник. - Янис, - виновато сказал я, - извини, у меня нет другого выхода. Он поднес к лицу руки и дрожащими пальцами начал водить перед глазами. - Не могу объяснить, - тихо сказал он и резко опустился на стул, почти рухнул. Я подошел к нему. Все это казалось более чем странным. Клаускис сидел, понуро ссутулившись, поддерживая голову тонкими руками, он вдруг затрясся как в ознобе и уставился на меня своими тоскливыми глазами. - Что ты собираешься делать, дружище? - как можно мягче спросил я. - Пойми, я начальник, отвечаю за лабораторию и должен знать. Он согласно кивнул. Я ждал. Дрожь порывами охватывала его, и он изо всех сил сжимал свои маленькие, как у мальчишки, кулаки. Я подумал, что неплохо бы увести его домой. Оставлять его в лаборатории в таком состоянии было нельзя. - Твоя пленка - музыка, - начал он, с трудом подбирая слова. - Я должен ее проверить. Анализатор, - он ткнул в большой массивный прибор, - понимаешь? - И быстро-быстро произнес что-то по-латышски, но тут же виновато взглянул на меня и сказал по-русски: - Этот звук - загадка, он сделан как по лекалу. Там, внутри, что-то есть.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  - 105  - 106  - 107  - 108  - 109  - 110  - 111  - 112  - 113  - 114  - 115  - 116  - 117  - 118  -
119  - 120  - 121  - 122  - 123  - 124  - 125  - 126  - 127  - 128  - 129  - 130  - 131  - 132  - 133  - 134  - 135  -
136  - 137  - 138  - 139  - 140  - 141  - 142  - 143  - 144  - 145  - 146  - 147  - 148  - 149  - 150  - 151  - 152  -
153  - 154  - 155  - 156  - 157  - 158  - 159  - 160  - 161  - 162  - 163  - 164  - 165  - 166  - 167  - 168  - 169  -
170  - 171  - 172  - 173  - 174  - 175  - 176  - 177  - 178  - 179  - 180  - 181  - 182  - 183  - 184  - 185  - 186  -
187  - 188  - 189  - 190  - 191  - 192  - 193  - 194  - 195  - 196  - 197  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору