Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Научная фантастика
      Суханова Наталья. В пещерах Мурозавра -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -
: "более"! - А миллион больше, чем тысяча, да? - уточнила для себя Нюня. - Ты понимаешь, что такое вид? - продолжал Фима. - Тараканы - это вид. И муравьи - это вид. И комары - вид. И клопы. И пчелы. И осы. Более двух миллионов только видов! А сколько особей еще в каждом виде! По сравнению с насекомыми звезды - это так, горсточка. Во всяком случае, видимые. Больше Нюня на небо смотреть не стала, а принялась думать о насекомых. А потом оказалось, что она уже не о насекомых думает, а о том, что, наверное, ни за что не успеть человеку за жизнь обо всем подумать: и того тысячи, и того миллионы, а голова-то у человека одна. - А как ты полагаешь, - снова умно спросил Фима, - имеет значение у насекомых каждая особь? Ну, каждое насекомое? Нюня представила, что ее укусил комар, так ярко представила, что у нее тут же зачесалась нога, почесала ногу и ответила убежденно: - Имеет. - Нет. Не больше, чем клетка в твоем теле! А теперь скажи, сколько времени существуют насекомые и сколько человек? - Фимочка, а есть такое насекомое - оно живет один день. А человек до самой старости! - Я говорю о жизни вида и класса, а не о жизни особи, - сказал Фима сурово. - Так вот, двести миллионов лет существуют насекомые, а человечество в сто, а то и в двести раз меньше. - Ой, Фимочка! - с послушным восхищением сказала Нюня, а Фима продолжал: - На что уж промышленность! И, однако же, вес только одной стаи саранчи, перелетевшей через Красное море в начале нашего века, больше веса всех цветных металлов, которые за всю свою историю выплавило человечество! - Фимочка! Если они такие, ну, миллионные, как же ты ими командуешь? Они вон какие, сам говоришь, а тебя слушают! - Это разве слушают?! - вздохнул Фима. - Ты как волшебник, - сказала подхалимно Нюня. - Познавать надо, - задумчиво откликнулся Фима. - По-зна-вать! Вот тогда - ого-го! - можно сильнее любого волшебника стать! - Разве их всех узнаешь, - вздохнула в свою очередь Нюня, - их вон сколько... миллионов, даже обо всех миллионах не успеешь подумать! - Эх, Нюня-манюня, - сказал Фима. - Считать надо уметь! Звезд - сто пятьдесят тысяч на небе, так? Насекомых сколько? Два миллиона видов. А в каждой - подчеркиваю: в каждой! - голове до шестнадцати миллиардов нейронов - сообразительных клеток. Да ведь и не каждую же звезду или насекомое нужно знать! Да и не каждая же голова все-все должна знать - ты вот, к примеру, еще ни о чем почти не думала... - Я думала! - У человечества вон сколько мозгов. Только плохо, когда люди забывают, что каждый должен думать! Тут Нюня задала один вопрос - только один вопрос, только об одном невероятном происшествии из многих, которые видели за последнее время ее дочери-куклы, но Фима, вместо того чтобы ответить на вопрос, задумался, глядя прямо в лицо Нюне. - Я знаю, - сказал он, - ты наблюдаешь за мной. Я сначала сердился на тебя, а теперь не сержусь. Я уважаю в людях любознательность. Может быть, ты станешь великой ученой или великой писательницей. Нюня широко открыла глаза, а Фима продолжал: - Есть даже такое выражение: "Он вырвал тайну у природы". Но человек имеет право на тайну. Во всяком случае, до тех пор, пока он не проверил все, что нужно. Я знаю, тебе известна очень важная часть моей тайны. - Позавчера!.. - сказала Нюня и сжала и даже поджала губы, чтобы показать, что большего она не сказала бы и под пытками. - Я знаю, ты не такая болтушка, как некоторые другие девчонки. - Ой, Фимочка, да честное ленинское, честное пионерское, честное октябрятское... - Дай просто честное слово. Если человек не умеет держать просто честного слова, то он и другого слова не выполнит. - Да честное... честное-пречестное слово! - И если ты узнаешь даже больше, я верю, ты и тогда не проболтаешься. Так нужно, Нюня! Медленно и спокойно он стал слезать с дерева, и за ним, немножко торопясь, но все-таки стараясь не наступать на голову и руки, стала спускаться Нюня. Вечером она собрала всех кукол вокруг себя. - Что ты знаешь о Фиме? - опрашивала она и, выслушав, говорила: - А теперь запомните - разведчик должен уметь держать просто честное слово! И вообще - человек имеет право на тайну. Только Мутичку она даже слушать не стала: - Я знаю, тебе известна очень большая Фимина тайна. Но ты настоящая разведчица и не проболтаешься, пока... пока он не узнает все, что нужно... Сколько на небе звезд, Мутичка? Не тысяча, а больше! А насекомых? Это ты даже еще не учила! Но мозгов у человека больше, чем насекомых и звезд. Только надо уметь думать... Крик из зоопарка В то время как Нюня все это вспоминала и крепилась изо всех сил чтобы быть достойной Фимы и не выдать его тайны, хотя она очень (очень-очень!) боялась за него и все думала, что Людвигу Ивановичу, может быть, и можно бы немного рассказать, - в это время Людвиг Иванович все делал и делал свои следственные дела. Никак он не мог поверить, чтобы Фима никому и ничему не доверил свою тайну. Коль в бега идет мальчишка, кто-то должен это знать: не злодей же он из книжки - в голове свой план держать, - бормотал Людвиг Иванович, а сам еще и еще раз просматривал все полки, все ящики в поисках .какой-нибудь записки, какого-нибудь намека. Нет ничего не было. Из криминалистической лаборатории сообщили, что те три слога с хвостиком - "ма не бе..." написаны не позднее двенадцати часов дня, но ведь это была неоконченная записка! Людвиг Иванович прошел через дорогу к полному, одышливому мужчине Тихону Харитонову, который действительно рассказал ему обо всем, что происходило сегодня на Зоологической улице с пяти часов утра: как приезжала мусорная машина, а мусорщик не подобрал грязных бумаг, выпавших из нее, - грязный газетный лист и сейчас лежал у забора недалеко от Фиминого дома. Как в семь часов, когда открылся продуктовый магазин, на пустыре собрались заросшие, неумытые мужчины и потом послали одного, поприличнее, уговаривать продавщицу отпустить им вино, а сами стояли за сараем. Как скакала по улице девочка через веревку и упала и разбила правое колено, но плакать не стала, а приложила подорожник. Когда Людвиг Иванович окончательно убедился, что Тихон Харитонов знает все, что делается на улице, он задал ему прямой .вопрос: - А мальчик в патронташе или с патронташем не проходил? И Тихон Харитонов истово ответил: - Нет, такого не было, и не только сегодня, но за весь последний год. - А показывался ли сегодня на улице Фима Морозов? - Нет, Фима Морозов сегодня на улице не был. - А вы его хорошо знаете? - Ну как же! Серьезный мальчик. Только вот что я вам скажу... - Тихон Харитонов приблизил лицо и, переведя тяжелое дыхание, сообщил: - По-моему, Фима... спекулянт. Любой другой человек на месте Людвига Ивановича удивился бы, может, даже рассмеялся, усмехнулся хотя бы: "Ну, это вы уж..." Но Людвиг Иванович был следователем и если и любил поговорить, то только в перерывах между следствием - на следствии же он слушал и слушал, слушал и задавал вопросы, задавал вопросы и слушал. Он так и сказал: - Я вас слушаю... А Тихон Харитонов показал на новый большой дом: - Посмотрите - аптека. Го-ме-о-па-ти-ческая. Я сам там беру лекарство от астмы. Вы видели когда-нибудь го-ме-о-па-ти-че-ское лекарство? На них наша химия не разорится, даю вам честное слово, даже если полгорода будет их принимать восемь раз в день. Они крохотные, эти таблетки, и пьешь их, пьешь, а им и конца не видно. И твоей болезни тоже не видно конца. Я не отвлекаюсь, я строго по логике. Мальчик Ефим Морозов, мы говорим о нем. Но и о го-ме-о-па-тии. Потому что спросите, часто ли в эту аптеку хожу я, пенсионер-астматик? А теперь спросите меня, сколько раз за лето бывал в этой аптеке мальчик-пионер Ефим Морозов? - У него, кажется, что-то не ладится с ростом... - Ха-ха, тогда бы он за это лето успел стать гигантом! Так нет же, мальчик бегает в аптеку чуть не каждую неделю, а ростом не прибавил и на миллиметр! Вы понимаете? Он был орудием в чьих-то руках, им направляла преступная шайка! В аптеке, когда туда пришел и задал вопросы Людвиг Иванович, поднялся маленький переполох, потому что получалось, что они в самом деле многовато выдали мальчику лекарств, хотя лекарства были такие крохотные, что Людвигу Ивановичу даже странно показалось, как их могло быть выдано слишком много... Людвиг Иванович в который уже раз прозвонил по постам, и вокзалам, и больницам, и Скорым помощам - но нигде никто не видел двенадцатилетнего пионера маленького роста с нежным голосом и с отцовским патронташем без патронов. Никто. Нигде. Все это время Нюня ходила за Людвигом Ивановичем, и он не прогонял ее, наоборот, каждый раз, как поиски Фимы заходили в тупик, смотрел на нее выразительно: мол, видишь, а ты не хочешь помочь. Нюня мрачнела и опускала глаза, но молчала и продолжала ходить за Людвигом Ивановичем. Наступил вечер. Еще днем наползли тучи, а сейчас шел реденький, несильный теплый дождь. Со стороны зоопарка вдруг раздался сильный крик какого-то животного, похожий одновременно на рев трубы и на призыв "помогите", - такой страх и мольба слышались в этом зверином крике. Людвиг Иванович, вздрогнув, прислушался, да и все вздрогнули и прислушались, но Людвиг Иванович думал в это время над версией: куда и как исчез мальчик. Вот почему крик из зоопарка только ненадолго отвлек его от этих мыслей. Итак, прежде всего выходило, что с этой весны Фимка стал портиться: копил для чего-то деньги, брал в аптеке лекарств больше, чем ему требовалось, срезал цветы у Тихой и у соседей, наконец, взял без спроса отцовский патронташ - и все это в тайне. А когда мать потребовала вернуть патронташ, Фимка исчез. Исчез из запертой комнаты. Он не поворачивал ключ в замочной скважине, не снимал решетку на окне, не взламывал пол. Судя по поведению служебной собаки, Фимка даже не вышел (разве что его вынесли) из комнаты. И все-таки он исчез. Он не прошел мимо матери и мимо кухни, не появился ни в саду, ни на улице. И все-таки в комнате его не стало. И не только его, но и патронташа, и секретной тетради, и фонарика. Людвиг Иванович потер лоб и поднял глаза на Нюню, которая терпеливо сидела напротив него. Личико ее показалось Людвигу Ивановичу испуганным и усталым. "Да, - подумал он, - единственное существо, которое что-то знает, - это Нюня. Но она, верно, запугана Фимкой или втянута им в свою тайну, в свой замысел, и пока не найден ключ к сердцу и совести девочки, ничего узнать не удастся". Он уже хотел с ней заговорить о Фимке, о его маме, о том, наконец, как он, Людвиг Иванович, волнуется, волнуется больше, чем когда-либо в жизни. Но в это время в коридоре послышался топот, в комнату вбежал пожилой милиционер, который обычно дежурил у зоопарка, и крикнул, задыхаясь: - В зоопарке... случай... похищения! Слониху Меланью украли! Кто украл слониху? Впереди бежал пожилой милиционер, за ним быстро шагал Людвиг Иванович, а сзади, чуть не наступая ему на пятки, с Мутичкой на руках, поспешала Нюня. Немногие свидетели, видевшие краем глаза похищение слонихи Меланьи, высказывались так: - Ее утащило чудовище! - Шагающий вертолет! - Динозавр! И что удивительно, помост, с которого сняли слониху Меланью, не был ни сломан, ни поврежден, словно в самом деле здесь действовал либо искуснейший механизм, либо могучее чудовище. - Как она кричала, бедняжка! - Как иерихонская труба! - Как военная тревога! - А потом замолкла! - Наверное, упала в обморок! - А вдруг убита?! Пока Людвиг Иванович бегло опрашивал свидетелей, Нюня быстренько пробежала меж клеток и загонов для зверей. Конечно, она не знала звериного языка, но ведь с нею была Мутичка, которая понимала и птиц, и животных, только не всегда умела хорошо передать Нюне, - ну, может быть, просто потому, что звери судят о многом по-своему. Люди, например, говорят: "Я зверски устал и разбит - я пробегал сегодня весь день". Но люди неправильно говорят, они ведь устали не по-зверски, а по-человечески. Потому что зверь в таком случае скажет: "Я прекрасно отдохнул - я пробегал сегодня весь день". Люди говорят: "Он всегда так хорошо выглядит". А звери: "Он всегда так хорошо пахнет". Люди говорят: "Как он умен, как хорошо все понимает!" И звери говорят то же самое. И дальше, если спросить, что именно понимает, тоже часто похоже: понимает, мол, кто хороший, а кто плохой, кто друг, а кто враг и почему друг и почему враг. Но вот дальше уже все по-другому, словно люди и звери читают одно и то же, но по совершенно разным книгам. Возле оленей и бизонов Нюня и задерживаться не стала. Они метались по загонам, ударяясь об ограду так, что казалось - или ограда, или их бока не выдержат. Они совсем обезумели, наверное, даже забыли, с чего все началось. Казалось, они нарочно налетают на ограду, чтобы немного привести себя в чувство. Но то ли загородки были недостаточно жесткие, то ли им и самим уже понравилось выглядеть сумасшедшими, только они так и продолжали носиться взад и вперед и ничего вразумительного от разговора с ними ожидать не приходилось. У хищников Нюня с Мутичкой немного задержались, но мало что поняли. Львица стояла посреди клетки, и ее рвало. Лев сначала лизал ее бок и загривок, потом рыкнул, отошел в сторону, лег и закрыл глаза, но видно было, что он не спит, а просто рассердился и "глаза бы его не смотрели". Если верить Мутичке, львицу рвало от страха и отвращения, а лев ее сначала пробовал утешать, "пока у него терпение не лопнуло". Нюня бросилась к попугаям. Но с ними было очень трудно оттого, что они непременно желали говорить по-человечески, а слов человеческих знали не так уж много. "Наташ! Наташ!" - кричали они и "Ужасно, ужасно, ужасно!" Кроме того, они еще бормотали: "Чудничко, чудничко, чудничко!", и Нюня считала, что это они коверкают человеческое слово "чудовище", а Мутичка - что они считают чудачкой слониху Меланью, которая, несмотря на свой вес и силу, так перетрусила, что даже не сопротивлялась похитителю. Нюня заглянула к мартышкам. У мартышек был полный разброд. Мамаши носились, прижимая к себе детенышей. Некоторые прятались на лежаках, навьючивая на себя одеяла, тряпье и одежду. Нюне с Мутичкой одни обрадовались, другие набросились на них с жалобами и причитаниями. На вопросы они не отвечали, зато сами задавали так много вопросов, что Нюня, не зная, что им ответить, махнула рукой и хотела уже совсем отойти от обезьянника, но Мутичка вывалилась у нее из рук, давая тем самым понять, что чем-то заинтересована. Она свалилась как раз у клетки макаки Марианны, той самой, которая очень не любила мальчиков и мужчин. Марианна тоже ужасно волновалась, но не от страха, оказывается, а от омерзения. Она терла нос и морщилась, жалобно вскрикивала и прижимала обе ладони к лицу, и Мутичка сказала, что Марианна все время твердит на своем языке: "Какой ужасный запах! Какая ненормальность! Такого не может быть! Но я видела собственным носом!" А еще Мутичка все тянула Нюню к тому месту, где у загородки в собачьей конуре жило животное, похожее на медведя, с головой, вытянутой в длинный нос. Муравьед оказался в совершенной истерике. "Так не бывает! - кричал он. - Это не по правилам! Это наглость! Я буду жаловаться! У меня тоже есть свои враги! Я могу обороняться, но что было бы, если бы заяц вдруг напал на волка или трава стала пожирать корову! Если так будет продолжаться, я попросту... отказываюсь быть муравьедом!". Да, Нюня с Мутичкой обежали весь зоопарк и, кроме истерических и возмущенных воплей, ничего не слышали, но, наверное, но какие-то мысли наводили эти вопли, если Нюня все больше хмурилась, а Мутичка притихла у нее на руках. Только один вопрос и задала Нюня Мутичке: - Этот... муравьед... сам видел чудище? - Видел носом, - отвечала Мутичка. Людвиг Иванович, милиционер, зооветеринар, зоолог, корреспонденты газеты "Любимый город", Нюня с Мутичкой и еще человек пять двинулись по странным следам, которые вели от помоста слонихи Меланьи. Была влажная ночь, и следы отпечатались четко. Вышли в поле позади зоопарка, здесь пошли медленнее. - Есть! - крикнул первым Людвиг Иванович. На краю картофельного поля лежала слониха Меланья. - Мертва! Убита! - раздались крики, но, когда зооветеринар полез через ее ноги, чтобы выслушать сердце, слониха зашевелилась. - Приходит в себя! Она в обмороке! У нее нервное потрясение! - раздались новые крики. В другое время Нюня обязательно осталась бы посмотреть, как будут приводить в сознание и лечить от нервного расстройства слониху, но сейчас она поспешила за Людвигом Ивановичем, который с большей частью группы двинулся дальше по следам на пустырь, где ничто не росло, кроме бурьяна, на тот самый пустырь, который отделял дома Зоологической улицы от зоопарка. - Удивительно, - бормотал Людвиг Иванович, - оно утащило слониху, а прошло по бурьяну, почти не смяв его. Нюня все яснее видела, что они приближаются к их собственному дому, и глаза ее открывались все шире и все испуганнее. - Вот оно! - заметила она первая. - Назад! - крикнул Людвиг Иванович. Но он зря испугался за Нюню - чудовище было мертво. Не такое уж большое - ростом с высокого человека, лежало оно, подвернув лапы. - Ох, у него передние лапы от носа растут! - ахнула испуганно Нюня. - Это не лапы, - сказал задумчиво научный работник, - лапы вот они, отходят от груди. Верхние конечности чудовища походили на человечьи - даже сложены были, как у человека, и плечи можно было различить. Еще две пары ног отходили от талии. - Вместо зада - мешок, - сказала Нюня. - Это брюхо, - поправил ее рассеянно научный работник. - На голове шлем. - Не шлем, а глаза. - Это животное? - спросил неуверенно Людвиг Иванович. - Да. - Ой, я же знаю! - крикнула вдруг Нюня, все оглянулись и посмотрели на нее, но она опустила голову и пожала плечами. Тогда все перевели взгляды на зоолога. Но тот тоже пожимал плечами: - Это... я не знаю, что это такое... Может быть, ожившее ископаемое... какой-нибудь... мурозавр, что ли... - Когда и от чего наступила смерть? - спросил Людвиг Иванович. - Час назад... может быть, от слабости, а может... от одиночества... - Ничего себе слабость - тащить слониху! - сказал корреспондент, обходя вокруг чудовища и фотографируя его при вспышке. Людвиг Иванович повернулся к подошедшему милиционеру: - Вы проследили, откуда начинаются следы? - От стены зоопарка. До этого их нет. - То есть как - нет? Что оно, с воздуха, что ли, спустилось? Корреспондент, закончив фотографировать, сказал: - Да, не хотел бы я встретиться с ним с глазу на глаз. И тогда Людвиг Иванович почувствовал, что его кто-то дергает за рукав, и услышал прерывистый Нюнин голос: - Людвиг Иванович! Дядя Люда! Пойдемте, я вам покажу... !!!!!!!!!! Была ночь, влажная ночь, и все-таки Нюня и дядя Люда залезли на скользкую грушу, которая росла во дворе, а когда Людвиг Иванович слез с дерева, в руках у него был небольшой сверток в полиэтиленовом мешочке. Вместе с Нюней прошел Людвиг Иванович в комнату Фимы и разложил содержимое мешочка. Здесь были толстая тетрадь с надписью "Дневник исследователя" и четыре аптекарских коробка - каждый тоже в полиэтилене. На одном коробке было нарисовано десять восклицательных знаков, и находилось в нем четыре шарика, похожих на витамины. Во втором коробке, самом большом - на нем было жирно написано "ФФ-101", - лежали вплотную три пузырька. Людвиг Иванович понюхал - пахло кислым. Третий коробок был прорван, и в нем ничего не было. Между тем на коробке были нарисованы череп, две перекрещенные кости и знак бесконечности. В четвертом коробке - на этом коробке тоже был знак бесконечности - лежало какое-то насекомое, большущее, сантиметров десять в длину. Когда Людвиг Иванович вгляде

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования