Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Научная фантастика
      Абрамов Александр. Селеста-7000 -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -
ысадка совпадает с максимумом функции? - ехидно заметил Рослов. - Возможно. Мы же не знаем ни природы волны, ни ее параметров. Почему обязательно разумный источник? Еста Крейгер не дождался ответа. Он странно выпрямился и замер, положив руки на колени. Пухлое лицо его, обросшее русой бородкой, напряглось и застыло. Взор потух. - Что случилось? - спросил подошедший Бревер. - То, что обычно случается с человеком, подключенным к Селесте, - пояснил Рослов. - Это уже не Крейгер, а канал связи. Сознание отключено. Мускульное напряжение доведено до критического. Только почему Крейгер? - Может быть, его рецепторы в чем-то соответствуют нашим, а может быть, Селеста нарочно избрал его, как наиболее упрямого в своем неверии, - сказал Шпагин и встал. - Тише, господа. И присаживайтесь поближе. Сейчас вы услышите Селесту. Их столик окружили. - Да ведь это Крейгер. Что с ним? - Не подходите, - предупредил Рослов. - Задавайте вопросы. - Какие? Это ты, Еста? - Я не Крейгер, - послышался монотонный деревянный голос. - Вопросы - любые, какие вам нравятся. Я не ограничиваю выбора. Исключаю лишь повторные и наивные. Шум голосов взорвал паузу: - Это явно не Крейгер! - Не говорите глупостей. - А может быть, он под гипнозом? - Не теряйте времени, господа, - нетерпеливо заметил Рослов. - Задавайте вопросы. Вы слышали? Исключаются только повторные и наивные. - Что значит "повторные и наивные"? Снова раздался монотонный деревянный голос: - На ряд вопросов, какие вам хочется мне задать, я уже ответил раньше. Ответы документированы в досье, хранящемся в конторе Роберта Смайли. Наивным вопросом я считаю тот, на который, подумав, может ответить спросивший. - Почему вы говорите за Крейгера? - Употребляйте единственное число. Вежливая форма множественного излишня. - Нужно ли повторить вопрос? - Не нужно. Я ищу канал связи. - Как? - В мозгу и голосовых связках. - А точнее? - Настраиваюсь на группу рецепторов, принимающих передаваемую мысль и преобразующих ее в слова. - Телепатия? - Не знаю. - Может быть, волна, я не уверен какая... бэта, каппа, кси, пси... именно та волна, с помощью которой ведется передача? - Не знаю. - Высокоразвитый мозг не может не знать механизма своей деятельности. - Я не мозг. - Значит, самоорганизующееся устройство? - Я не самоорганизующееся устройство, так как не произвожу себе подобных. - Тогда кто? - Повторный вопрос. Вы все уже знаете ответ. Спрашивали поочередно, торопя и перебивая друг Друга: - Я не понимаю, что такое мыслящая энергия... Как и где у тебя возникает мысль?.. Какими средствами передается?.. Как "прочитывается" человеческий мозг?.. О каких рецепторах идет речь?.. Как "нащупываются" эти рецепторы?.. - Не знаю. Не знаю. Не знаю. Я как часы. Они отстают или уходят вперед, не зная, почему они это делают. - Тебе нравится имя Селеста? - "Нравится" или "не нравится" - не мои параметры. Имя точное. Селектор стабильной информации. - Почему стабильной? - Повторный вопрос. - Сколько тебе лет? - Тысячелетий. - С сотворения мира? - Я прибыл в мир уже сотворенный. - По какому календарю? - Календари менялись вместе с цивилизациями. Наиболее удобен для ответа на ваш вопрос календарь Скалигера. Этот французский ученый занумеровал все дни с 1 января 4713 года до нашей эры. По его отсчету прошло уже более двух с половиной миллионов дней. - Почти семь тысяч лет. Ого! - Селеста-7000! Ура! - Мне кажется, господа, мы ведем себя неприлично. - Селеста простит. Ему важна информация. - И все-таки я не верю. Похоже на спиритический сеанс с медиумом для легковерных. Это буркнул все время молчавший профессор Баумгольц. - Я тоже не верю, - поддержал его Чаррел. - Какой-то фокус. - Вы слышите, я не одинок, - засмеялся Баумгольц. - Вы, кажется, были футболистом в юности, герр Баумгольц? - вдруг спросил Рослов. - Судьей на поле. И не только в юности. Я и сейчас член международной коллегии судей. А что? - Ничего. Покажи им большой футбол, Селеста. Авось поверят! - Рослов выкрикнул это по-русски. И последнее, что он увидел, были не то удивленные, не то испуганные лица Янины и Шпагина. 20. "ИСТ-ЕВРОПА" ПРОТИВ "ВЕСТ-ЕВРОПЫ" Они исчезли в зеленом тумане, яркость которого усиливалась с каждым мгновением, и какую-нибудь секунду спустя он уже приобрел очертания футбольного поля, окруженного амфитеатром ревущих трибун. Они вздымались высоко к синему куполу неба и казались издали - а Рослова отделяло от противоположной плоскости амфитеатра более сотни метров - пестрой лентой, протянувшейся между синькой неба и зеленью полевого газона, по которому в непрерывном движении мелькали белые и черно-желтые полосатые майки. "Броуновское движение молекул", - мысленно усмехнулся Рослов. Сам он в черной футболке вратаря стоял, прислонившись к штанге и не тревожась за судьбу открытых ворот, - вся игра шла далеко впереди на штрафной площадке противника. Атаковала команда Рослова - белые футболки с прописной "Е" на груди: именно с этой буквы и начиналось английское слово "ист" - "восток". Даже защитники передвинулись к центру поля, стараясь предугадать направление мяча в случае ответной прострельной подачи и разрушить вовремя контратаку противника. Но полосатым футболкам с латинским "дубль вэ" на груди было не до контратаки: они едва успевали отбить мяч, посылая его без адреса то под ноги атакующих, то за боковую линию поля, откуда он снова возвращался в эпицентр урагана, бушующего у ворот "Вест-Европы". Рослов был не новичок на футбольном поле. В юности он стоял в воротах институтской команды, потом играл в спартаковском "дубле" и даже один сезон в основной команде; играл удачно, темпераментно, точно, и тренеры уже присматривались к "наследнику Яшина", угадывая в нем будущую вратарскую знаменитость. Но знаменитостью на зеленом поле Рослов не стал: на тренировке повредил колено, несколько месяцев провалялся в больницах, потерял два сезона и на поле уже не вернулся, поняв, что нельзя делить жизнь между наукой и спортом - и то и другое требовали полной отдачи. Но сейчас Рослов на поле не был Рословым-юношей, Рословым-футболистом. Он не переживал эпизод из своего прошлого, помолодев по воле Селесты на добрый десяток лет. Он был кем-то другим, для которого футбол был и профессией и жизнью. Вернее, в нем жили сейчас два человека, два спортсмена: один из фильма, который он видел вчера в "Спортпаласе" и о котором говорил Яне и Шпагину, другой откуда-то из реально существующего и почему-то известного Селесте футбольного клуба. Эта двойственность причудливо раскрывалась и в характере самого матча, в котором он сейчас принимал участие. По первому впечатлению он как будто трансплантировался из кинофильма, даже название сохранил: "Ист-Европа" против "Вест-Европы", матч двух сборных, двух скорее политических, чем географических лагерей. Вратаря, которого заместил Рослов, в фильме играл известный французский киноактер Ален Делон, играл умно, эффектно, но не очень профессионально "вратарски", что и подметил соображавший в футболе Рослов. Герой Алена Делона не поглотил его целиком, но как-то вошел в него: Рослов знал его биографию, его тревоги и радости, знал, что где-то на трибунах сейчас сидит любимая и ненавидящая его героиня, и ему тоже, как и в фильме, хотелось покрасоваться и пококетничать с мячом на вратарской площадке. Рослов знал и то, что должен умереть на последних минутах от разрыва аорты, не выдержавшей сверхнапряжения, вызванного смешением алкоголя, страха и допинга; но его почему-то это не беспокоило: знал ведь он, а не герой фильма. Да и вел он себя на поле иначе, и самый матч складывался иначе, чем в фильме, по-другому выглядели команды, по-другому играли и если повторяли какой-то матч, то уж совсем не тот, какой Рослов видел вчера на экране. И этот другой матч, в котором он тоже играл в черной вратарской футболке, он знал, только не восстанавливались в памяти ни имя города, где происходила встреча, ни названия участвовавших в этой встрече команд. Да и своего вратарского имени Рослов не помнил, только знал, что он молод, говорит по-английски и находится в расцвете профессионального опыта и таланта. Селеста подарил ему две жизни: одну искусственную, созданную кинематографом, другую подлинную, восстановленную по образцу, известному Селесте и где-то им записанному. Но в рословской черной футболке дышал, двигался и думал еще и третий Рослов - математик и кибернетик, судьба которого неожиданно перепутала его пути, перебросив из Москвы в Нью-Йорк, а оттуда на коралловый риф, где открылось миру чудо, недоступное никакому научному знанию. Этот подлинный Рослов все видел как бы со стороны, все подмечал и анализировал - и то, что происходило вокруг, и то, что скрывалось в нем или, вернее, в двух его дополнительных жизнях, впитавших чужой ему азарт игрока и наслаждение спортивным счастьем. Самое любопытное и, пожалуй, самое смешное было в том, что Рослов всех или почти всех игроков знал в лицо и даже по имени, а с некоторыми уже успел познакомиться. И это были не герои фильма и не профессиональные игроки, выхваченные Селестой из какого-то одному ему ведомого футбольного матча, а члены международной научной инспекции, прибывшие вместе на коралловый риф и только что наслаждавшиеся свежим океанским бризом, виски со льдом и сандвичами вприкуску с американским имбирным пивом. - Один - ноль ведет "Ист-Европа" против "Вест-Европы". Один - ноль. До конца второго тайма осталось двадцать четыре минуты, - повис над полем многорупорно усиленный голос диктора. Шпагина-биолога не было, а полностью подавивший его Шпагин-игрок шел вразвалочку к центру поля, окруженный друзьями в белых футболках, обнимавшими и целовавшими его, как любимую женщину. Так всегда на футбольном поле. Радость выплескивается наружу в едином душевном порыве. "Спасибо, Семен! Молодец, Семка!" - сказали бы ему товарищи, если бы игра проходила в Москве в Лужниках. Но что говорили ему здесь, Шпагин-биолог не слышал, а Шпагин-игрок думал лишь об одном: еще гол! Еще один гол в ближайшие же минуты, пока "полосатые" не оправились от шока и не ответили шквалом атак. Еще гол... Гол, гол, гол! Но что это? Свисток судьи, оглушительный рев трибун, и герр Баумгольц, каким-то чудом помолодевший и статный в своей черной судейской форме, решительно забирает мяч, тихо выкатившийся из ворот, и ставит его в трех метрах от штрафной площадки Биллинджера. Гол не засчитан. - Офсайда не было, не было! - крикнул Шпагин-игрок. - Еще одно слово, и я удалю вас с поля, - процедил сквозь зубы герр Баумгольц. Процедил по-немецки. Шпагин-биолог сразу понял, а Шпагин-игрок если и не понял предупреждения, то понял жест. Недвусмысленный жест, означающий только одно: с судьей не спорят. Гол, не засчитанный судьей, окрылил "полосатых". Пружина их развернулась по всей длине поля, не сжимаясь далее центра, и каждый ее разворот бил по вратарской площадке Рослова. "Полосатые" наступали тремя форвардами - Бертини, Спенсом и Чаррелом, понимающими друг друга с полувзгляда по наклону корпуса, по диагонали смещения, по маневренности, обещающей, как всегда, своевременную и точную передачу. Рослов уже не жил раздвоенным, принадлежащим разным людям сознанием. Селеста не повторялся. В каждом своем "мираже" он по-новому вторгался в сознание объекта. Сейчас Рослов-математик не успевал размышлять над поведением Рослова-игрока, мир его сузился до пределов крохотной вратарской площадки, по которой били шквалы атак, а мысль вратаря экстра-класса не отделялась от мяча, чертившего хитрые кривые, и каждый раз движение тела в черной футболке разрушало стройность геометрической фигуры, намеченной мыслью и ударом противника. Два мяча Рослов взял легко, но с той легкостью, какая доступна лишь вратарю-виртуозу и о какой он даже не помышлял в спартаковском "дубле". От двух верных голов, когда он неудачно сыграл на выходах и мяч по непостижимой, прихоти игры очутился позади него у открытых ворот, от этих почти неминуемых голов спасли его защитники, отразившие удар, но даже вздохнуть облегченно Рослову было некогда: шквал атак "полосатых" не ослабевал ни на секунду. Ни одной контратаки не позволил он "Ист-Европе", ни один пас, перехваченный белыми майками, не достиг цели. - Один - ноль, - повторял диктор стадиона, - все еще ведет "Ист-Европа". До конца тайма осталось восемь минут. "Все еще ведем, хотя команда полностью прижата к своим воротам", - подумал Рослов-математик и мысленно сравнил происходящее со снятым в кино. Ничего общего. Вероятно, игра так же мало напоминала и матч, из которого Селеста извлек своих игроков. Воспроизведя основу, он позволил ей развиваться своими путями, и мираж не повторял ничего записанного ни в фильме, ни в жизни - он творил свое, не предусмотренное никакими аналогиями и закономерностями. Бывает, что судья ошибается, назначая пенальти, но у опытного арбитра, да еще в международном матче, такие ошибки редкость. Требуется мужество и решительность, а главное, непреклонная уверенность в своей правоте, чтобы назначить этот удар без защитников, одиннадцатиметровый штрафной удар. У Баумгольца не было уверенности в своей правоте, да он и не нуждался в такой уверенности. Искренне огорченный безрезультатностью атак черно-желтых, он только ждал случая, чтобы этот результат вырвать. И случай представился. Лакемайнен грудью отбил удар Чаррела, и свисток судьи остановил игру. - Рука, - сказал Баумгольц, указав на Лакемайнена, и положил мяч на одиннадцатиметровую отметку. Рослов-математик успел заметить еще одну недопустимую судейскую выходку. Баумгольц словно невзначай постучал пальцами по стеклу ручных часов. Жест предназначался приготовлявшемуся к удару Бертини и мог означать только одно: "До конца остались считанные минуты, не торопись, рассчитай удар". Больше уже Рослов не думал: двое в нем слились в одно целое, в один комок нервов, в одно напряжение мускулов, мысли и воли - угадать, не пропустить. Рев стадиона вдруг умолк, звук исчез, как в телевизоре, когда поворачиваешь тумблер, и только цветные тени беззвучно бесновались на трибунах. Да трибун, в сущности, Рослов и не видел, он не отрывался от смуглого, похожего на грузина Бертини, с которым познакомился на нью-йоркском симпозиуме и которого знал до этого как автора любопытной работы о путях формирования логической мысли у человека. Сейчас Бертини, вероятно, забыл о ней начисто, в нем, как и в Рослове, жил какой-нибудь Фьери, или Чизетти, или еще одна "звезда" из "Интера" или "Милана" с такой же певучей итальянской фамилией. Неторопливо, должно быть точно рассчитав все движения вплоть до решающего удара, Бертини побежал к пятнистому мячу, застывшему на одиннадцатиметровой отметке. Время текло почти ощутимо, как в замедленной съемке. Бертини не бежал, а приближался этакими элегантными балетными па и, чуть-чуть перекинув корпус справа налево, уже собирался ударить. "Готовится пробить правой в левый угол, рассчитывает, что я не поверил и метнусь вправо, а он ударит, как и задумал", - мысленно подсчитал Рослов и одновременно с ударом Бертини прыгнул по диагонали влево. Выброшенные руки стиснули мяч почти под балочкой. Еще мгновение, и Рослов, ускользнув от набежавшего Чаррела, выбросил мяч защитнику. Звук включился - стадион содрогался от аплодисментов. "А ведь это английский стадион", - подумал снова отключившийся Рослов-математик: он вдруг впервые за полтора часа разглядел английских полисменов у английских реклам на бортиках, окаймлявших зеленое поле. "Должно быть, лондонский или манчестерский. Интересно, откуда с такой точностью воспроизвел Селеста эти картинки?" Еще секунда отдыха, пляска мяча в центре поля, завершенная новой параболой к штрафной площадке "белых", и, наконец, грустный свисток и нехотя, с явным неудовольствием поднятые вверх руки судьи. Матч окончен. И снова погас звук, а на зеленое поле и умолкший амфитеатр трибун медленным наплывом надвинулась все поглотившая синь океана и парусиновый тент над белым коралловым рифом. Все по-прежнему сидели за столиками с пустыми и полными бокалами, недоеденными сандвичами и жестянками с пивом, извлеченными из размагниченной кучи. Сидели тесно вокруг Крейгера, по-прежнему неподвижного и похожего на Будду, усевшегося на европейский стул. Ветреная морская прохлада оставляла на губах привкус горькой, слабительной соли. Как после ночного кошмара, никак не удавалось стряхнуть сковавшее разум оцепенение. - Так не бывает, - вдруг сказал кто-то. Рослов спрятал понимающую улыбку: - Почему? - Потому что это бред. Наркоз. Сумасшествие. Я еще ни разу в жизни не ударил ногой по мячу. Несогласованный хор пропел: "...И я!" - Кстати, у нас в Калифорнии вообще не играют в европейский футбол, - сказал Чаррел. - А у меня почему-то все получалось. - И как получалось! - вспомнил Рослов. - Я еле взял ваш мяч со штрафного. - А мой? - подмигнул Бертини. - Я был почти уверен, что обману - не угадаете направления. Не вышло. - А вы убеждены, что били по воротам именно вы, Джузеппе Бертини? - Не совсем. Иногда мне казалось, что вместо меня играет кто-то другой. - Я знал это точно, - сказал Пуассон, - все время знал, только не мог ничего скорректировать. Он корректировал за меня. А я, как дух Божий, витал над полем. - Не врите! Это произнес хладнокровно и уверенно очнувшийся Будда - Крейгер, о котором все уже успели забыть. - Не врите, - повторил он своим, а не деревянным голосом ретранслятора. - Духом Божьим был я, а не вы. Это я витал над полем, а всех вас подключил к игрокам матча на межконтинентальный кубок между "Сантосом" и "Арсеналом" в прошлом году. А политическое обострение спортивной ситуации взял из фильма "Смерть на футбольном поле", который снял с рецепторов Рослова. Далее все развивалось как саморегулирующаяся система, точно передающая информацию о поведении игрока на поле и зрителей на трибунах. Мне как раз ее не хватало. - Почему вам? - сердито спросил Мак-Кэрри. - Потому что я был Богом, всемогущим и всеведущим. - Глупости, Крейгер, - оборвал его Мак-Кэрри. - Сейчас вы вообще не помните, что могли и что ведали. А тогда могли, да и то не так много. Фильм видели глазами Рослова, а игроков и обстановку записали с прошлогодних телевизионных экранов, газетных отчетов и впечатлений волновавшихся тренеров. А игре предоставили стихийное самостоятельное развитие. И учтите: не вы, а Селеста. Он только подключил вас к себе. Воспользовался вашими и нашими нейронами, чтобы профильтровать через них необходимую ему информацию. - Сэр Сайрус - романтик, - послышался смешок Баумгольца, - а я - неисправимый реалист. Почему не предположить, что мы все находились в состоянии некоего извне управляемого гипносна? - Кто же управлял вашим судейством, герр Баумгольц? - ехидно спросил Шпагин, подмигнув Рослову. - Может быть, ваши п

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору