Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Филиппов Леонид. Что-то вроде любви -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -
о здесь - автор.) Остался шаг в этом направлении, и мы приходим к еще одной общей особенности данного типа художников. Речь идет о постепенном искоренении <умственных> попыток писать хорошо - в любом техническом смысле этого слова. Ибо, если от ума, то - не литература. А если оттуда - правь, не правь - как надо все равно не получится. И это - тоже от гордыни, от взгляда извне. Парадокс, но именно присутствие, невымарываение несерьезных, балаганных (да еще порой и спустя рукава отредактированных) кусков - наряду с добротно отделанными эпизодами - именно это и есть доказательство истинного дара. В точности как и у Пушкина: автор никаким образом не стремится доказать кому бы то ни было свой <уровень>. Он уверен в себе и так: Как уст румяных без улыбки, Без грамматической ошибки Я русской речи не люблю. Быть может, на беду мою, Красавиц новых поколенье, Журналов вняв молящий глас, К грамматике приучит нас; Но я :какое дело мне? Я буду верен старине. И это, хотя бы интуитивно, хотя бы отчасти чувствуют критики - и раздражаются. Еще бы - ведь если бы он писал только плохо - все было бы просто и ясно. Они б его мазнули грязью - мимоходом - и забыли. Но тут-то!.. Тут явственно виден и талант. А значит - и пренебрежение к их - их! - мнению. Как? Выходит, они - не в счет?! А точнее - нужны лишь на случай работы с бездарностями - не выше уровня сандалии - а одаренный - он сам по себе. Это уже не просто уменьшение аудитории у литературной критики, каковое и само по себе - по точному злому замечанию Натальи Ивановой - уже породило новый критический жанр - ворчалки. Это куда как хуже: не то что там какому-то массовому читателю стало не до критики. Тут, похоже, и писатель появился какой-то к ней равнодушный. Не отрицающий или спорщик какой- нибудь - с теми еще как-то можно было <работать>. А именно что равнодушный. Пофигист. Драматургическое выражение этой авторской гордыни особенно выпукло - в ситуациях самозванства, хлестаковщины. В <Затворнике и Шестипалом> это - эпизоды с обожествлением заглавной парочки в последнем их социуме. Здесь, как нигде, искрометный, не ведающий запретов пелевинский юмор дает себя знать . Не представляю человека, способного удержаться от хохота при чтении <боговдохновенных> монологов Затворника. Вот это вот <Ей, господи> - не просто очень смешно. В этом - вся злость истинной сатиры, сатиры наивысшего сорта - ибо вызвана она к жизни стремлением освободиться самому - от этого вот, высмеиваемого. В <Принце Госплана> такое место - диалог героя с охранником на седьмом уровне, принимающим его за скрытого учителя. Да мало ли еще примеров! Главное - очевидная параллель с точно подмеченными Терцем пушкинскими метаморфозами. Самозванцы!.. А кто такой и Пелевин, если не самозванец? Пророк, учитель?? Самозванный учитель. С каких это пор учителя работают в одиночку? Самозванцы - да, всегда. Сами , на собственный страх и риск назвались , и сами же знают, о чем никто не должен догадываться: что никакие они не Пророки, а это так, к слову пришлось. И если у Поэта - Лжедимитрий, Пугачев и подаренные Гоголю Хлестаков и Чичиков, то у Сатирика - свои метаморфозы, но подобного же толка: <апостол> Затворник в сопровождении <говорящего с богами> Шестипалого, маевщинник и <шпион> Иван Померанцев, <революционный поэт> Петр Фанерный. Но и - иначе - метаморфоза как излюбленный прием, способ наведения думающего ученика на параллели: животные, которые на самом деле не животные, все эти муравьи, бройлеры, попугаи. И даже любовь к:, которая , оказывается, вовсе и не к.., а именно что просто любовь. Та самая, которая, в сущности, возникает в одиночестве. И которая - что-то вроде любви:А как на такие заезженные темы говорить да еще и заставить взглянуть на них как-то по-новому, если не с помощью подмен-обманок-метаморфоз? Да и понятно это - для нашего человека, с нашим традиционно техническим образованием, вдруг подавшегося в затворники. Все люди - как люди, и вдруг - Пелевин. Кто позволил? Откуда взялся? Сам. Ха! Сам?! Попробуй-ка тут - если ты критик от литературы великой - не возмутись. Самозванец же! Люди , пробираясь хоть к подножию пирамиды, прилагают горы стараний, тогда как Самозванцу готовые к употреблению золотые яблоки сами падают к ногам. (<Вс„ за меня: и люди и судьба>). * * * Стоит заговорить о метаморфозах в творчестве Пелевина, - и тут же приходится отвлечься от параллели с Поэтом и вспомнить о другом - тоже из пантеона великих - о Сатирике. Ведь, если у Александра Сергеевича все эти превращения и самозванства - глубинная суть, то у Михаила Евграфовича - буквально способ работы: инструментарий и мастерская. Басня! Что может быть более надежного, проверенного и обжитого в русской традиции - на все те случаи, когда надо намекнуть. Едва ли еще в какой-нибудь культуре так прижился и стал своим этот древний философ-шутник - Эзоп. Еще бы - нигде и условий для подобного отождествления так долго и тщательно не создавали: сочетание тоталитаризма во всех мыслимых проявлениях с упорным культивированием интеллигенции: И так - два века. Удивительно еще , что их - эзопов наших - сравнительно мало в истории литературы. Только и всего, что каждый второй: Итак, Салтыков-Щедрин. В поисках предельной лаконичности, возьмем где- то поближе к манере Синявского. Вот. Петр Вайль и Александр Генис, <Родная речь>: < Гиперболы Щедрина не нуждаются даже в контексте, не говоря уж о комментарии. Естественно, что лучше всего это заметно в щедринских сказках. Они построены на постоянной игре условного мира с настоящим. Обильные конкретные реалии разрушают прямодушную аллегоричность текста. Эзопова словесность обзаводится своей, самостоятельной, независимой от цели автора жизнью. :Вот эта, казалось бы, неуместная точность подробностей придает сказкам Щедрина обаяние изящного юмора. Здесь его обычный сарказм соседствует с романтической иронией, возникающей на месте взорванного басенного жанра. :сатира, густо замешанная на философии. Обычно авторы такого рода произведений исследуют какой-нибудь грандиозный, но дурацкий проект. У Щедрина такой проект - история:Подробный комментарий, указывающий на соответствие между Глуповым и Российской империей, только затемняет главную мысль писателя. Щедрин высмеивает историю, а не российскую историю И все же он, сатирик, не мог отказаться от поисков решения. Сатира - перевернутая утопия - вечно искушает ее автора заняться не своим делом; конструировать положительный идеал: Животные тут не только олицетворяют пороки и добродетели. <Зоопарк> Щедрина, все эти волки, пескари и зайцы, ведут и свою нормальную, не условную жизнь. Не зря писатель штудировал Брэма. Причем, самое интересное в сказках, как всегда у Щедрина, происходит на стыке -реального и басенного плана. Биологическая достоверность щедринских оборотней отражает их двойственность: они подчинены не только уродливым закона цивилизации, но и законам природы. Более того, общественные законы отражают естественные: Сатира живет долго только тогда, когда позволяет себе забыть, что ее породило. <Веселый> Щедрин работал с вечным материалом - юмором, гротеском, фантастикой. Щедрин <серьезный> так и остался фельетонистом <Отечественных записок>. Сказать лучше, или сказать короче - о Пелевине, конечно - я бы не взялся. Проще цитировать. А уж читателю остается только заменить одно имя другим: * * * Вернемся, однако, в игру, правила которой заданы Абрамом Терцем. О чем бишь мы там? Да, о метаморфозах - главной сути творчества писателя: Басня, гротеск, анекдот. И - философия. Травести: Даже в предельной точке фарса Пелевин нигде не переигрывает (что, казалось бы, неизбежно в такого направления пьесе), но выявляет свою высшую природу, отчего его довольно простоватая манера приводит всех в изумление. Остается только удивляться, как органично воспринял писатель вкусы балагана и анекдотического всеотрицания, столь чуждые уходящей эпохе - эпохе, характеризуемой какими угодно терминами, но уж никак не легкостью и не весельем. К навязшим уже в зубах жалости и ужасу пелевинская манера, не задумываясь, добавляет смех - чем и дополняет до гармонии известную пушкинскую формулу струн народного воображения. И если сравнение столь разных - абсолютно во всех, казалось бы, отношениях - авторов, как Пушкин и Пелевин, все еще вызывает недоумение, возможно вас, уважаемый читатель, немного смягчит следующее: <Мне снилося, что лестница крутая Меня вела на башню; с высоты Мне виделась Москва, что муравейник; Внизу народ на площади кипел И на меня указывал со смехом, И стыдно мне и страшно становилось:> В этом <совпадении> мало удивительного: Пушкин ведь и в самом деле <наше вс„>, и куда ни кинь - от тут как тут. И все же совсем не обратить внимание трудно - очень уж хорошо Поэт задал тему для Сатирика.. Ничего не скажешь - ай да Пушкин:И смех - но и жалость, и ужас. И муравейник: Наше вс„. Вот и критика, и ярлыки, доставшиеся на долю Поэта так и кочуют от одного его ученика и продолжателя к другому: все эти <не то, не так, не такой>. Ну, разве что терминов новых поднапридумали. Модерн, постмодрен: (На подходе уже и что-нибудь позаковыристее, турбопостмодерн, что ли? Или мета- ?..) А суть-то всюду едва ли не одна-единственная: не так! Не туда! Неправильно! И вообще - мало, мол, зовет и ведет. Не помогает ни строить, ни жить. Слишком его искусство чистое. Искусство ведь по-прежнему стоит в подозрительно отвлеченном по отношению к жизни отношении. А тут еще эти добавки: то чистое, то - вдруг - постмодернистское. Да искусство ли это? Бывает ли оно отвлеченным, оторванным? Свободным? Никогда. Не одно так другое его связывает. А устремления художника - это, извините, дело другое. Хотеть, как говорится, полезно. Взять того же Пелевина. Совок высмеивал? Идеи индивидуализма нес? Социум отвергал? А о любви - притом еще о самой высшей - кто?.. Где же - отвлеченное?!? Не ответит автор. Разве что сошлется на великое - непререкаемое: <:Поет он для забавы, Без дальних умыслов, не ведает ни славы. Ни страха, ни надежд:> А что? Это ж не Пелевин сказал. Так что с него и взятки гладки - вон кто эту свободу творчества декларировал. А мы так, сами по себе: Можете нас не то что постмродернистами называть - а хоть вообще фантастами. Или там турбо- чего-то. Еще и проще будет развернуться - какой спрос с несерьезного жанра. Рукописи-то покупаете? Ну и славно, а вдохновение мы себе оставим. Будду делать все что захочу. - Какие такие цели? - А вот воспитание юношества - не изволите ли? - Так это вам, сударь, не сюда, это вам в другую дверь - там сидят большие и умные, от серьезной литературы. А наша работа, как и указано свыше, <не должна иметь никакой цели, кроме себя самой>. И зависеть - от царя ли, от народа ли - нам без разницы. Да, этажом выше, правильно. И вам того же, до свидания. Дверь только не забудьте поплотнее прикрыть - дует: Ну, а раз данное искусство бесцельно, то оно и лезет во все дырки, встречающиеся по пути, и не гнушается задаваться вопросами, к нему не относящимися, но почему-либо остановившими автора. Тот достаточно свободен, чтобы позволить себе писать о чем вздумается- от самого обыденного до наивысшего. Местность пресеченная, тропинка - с зигзагами. Правила относительно цели и направления движения - не установлены. Всякий раз как только принимаешь очередной участок за окончательное направление, называешь каким-нибудь термином, азимут определяешь - начинает казаться, будто искусство это и в самом деле служит, ведет и - даже! - просвещает. Оно все это и делает - до первого пригорка, поворачивает и - доставай компас снова. Если охота. И хорошо еще, если компас поможет - есть ведь и третье измерение - какой там к черту азимут... Мы же вот так - с картой - и не пробовали. Мы ведь что, мы просто полетать вышли. А просто летать с Затворником - можно. * * * Не надо быть очень уж проницательным, чтобы предугадать реакцию многих на сопоставление Пелевина с Пушкиным. Испытывая насущную потребность эту реакцию чуть пригасить как бы еще на подходе, решаюсь на малодушное действие - вновь скрыться за спинами авторитета. Точнее - двух: снова Вайля и Гениса. Привожу здесь - почти без комментариев, настолько вс„ ясно - несколько выдержек из <Родной речи> - в надежде на достаточную крепость этих трех спин - Синявского, Вайля и Гениса. Даже в глазах уважаемых литературных критиков: < Начинается эта книга со свободы. Это ключевое понятие для Пушкина Двадцать лет он исследует разные виды свободы, с приключениями которой связаны все его страницы: Как только автор становится автором, он входит в секту, поклоняющуюся Вольности. Пушкин темпераментно воспринял господствовавшие там правила: порядочного человека выделяет не чин, а опала: :штампы были всего лишь условием игры. Никого же не удивляет, что в опере не говорят, а поют: С готовыми формулами он обращался, как иконописец с традиционными деталями канона: Обычные предметы остраняются и оживают - как отрезанная рука в голливудском триллере: За всем этим проступает странная картина мира, тотально одушевленного и разъятого на части: Пушкин жаждал свободы, но не по Рылееву. Главным предметом его забот становится его гений: Превзойдя вольность, страсть, поэзию, царя, родину, историю, поэт нашел, наконец, достойное вместилище своему гению - природу, мир, космос: И любая часть этой вселенной равноправна и вечна, нет у нее ни пространства, ни времени - она везде и всегда: Найдя свою дорогу, Пушкин указал путь для избранных. От мятежного вольнолюбия до последнего примирения, от веселой борьбы к мудрому покою: А теперь давайте попробуем честно - положа, так сказать, руку на Книгу. Представьте, что читаете вы вс„ это впервые, и - что слова <поэт> и <Пушкин> заменены на <Пелевин>. Многое ли вызовет хоть тень недоумения?.. Стоп-стоп! Это ведь вс„ Вайль и Генис. И - еще Синявский: Да и что странного, живя в России, быть хоть в чем-то, хоть немного - за Пушкиным. Само по себе это не задает масштаб художника, просто - многое в нем может объяснить. Земля-то вс„ та же. А уж художники - тем более. Во всяком случае, об одном из подобных состояний говорит Бродский в том же <У памятника Пушкину:>: тот, чей давясь, проговорил <Прощай, свободная стихия> рот, чтоб раствориться навсегда в тюрьме широт, где нет ворот. Нет в нашем грустном языке строки Отчаянней и больше вопреки Себе написанной, и после от руки Сто лет копируемой:> ----------------------------------- ----------------------- Публиковалось в журнале <Знамя> 10/98 2. HORROR VACULI О маленьких хитростях дурацкого дела Перед вами транслит (расшифровка) виртуальной внесетевой конференции типа <круглый стол> (или, если угодно - спиритический сеанс). Тема конференции - литературное творчество. В частности - творчество Виктора Пелевина. Участниками ее стали- правда, без всякого их ведома - поэты, прозаики и критики. А также ваш покорный слуга - в роли ведущего. Организовать расшифровку таким образом, чтобы высказывания шли в хронологическом порядке (исторически), - к сожалению не удалось. Поэтому реплики сгруппированы - приблизительно - по смысловому признаку. * * * Ведущий Круглый стол приветствует всех участников. Прошу высказываться. Есть предложение первое слово предоставить даме. Наталья Иванова Пелевин, конечно, один из наиболее продвинутых литераторов нового поколения, - и <Литературная газета>, опубликовавшая его <встречу с читателями по Интернету>, сделала верный выбор. Ведущий А <Литературка> и вообще непроста. Вон как профессионально, в лучших классических традициях она подставила Слаповского - никакие самые ядовитые статьи - путь хоть Немзера, хоть даже Топорова - не могли бы так беспощадно высмеять саратовского прозаика , как эта его (по собственной же инициативе предложенная газете!) статья о Пелевине, какового он, кстати, полагает коллегой и ставит с собой одну доску! Один эпиграф чего стоит: Да и вся-то статья, при столь обширной занимаемой площади, по сути своей сводится к одной ровно фразе: он же двоечник, что вы его тут хвалите! Вот и получилось эдакое саморазоблачительно-учительское мелочное ковыряние. Не могли же искушенные газетные коллеги-редакторы не заметить, какая - при эдаком двусмысленном эпиграфе из Пелевина - получилась картинка! Ох, и посмеялись же они в кулак за авторской спиной! А что? Сам предложил: А ??? Слаповский Одолела вторая натура! А может, наоборот, первая: Ведущий Отвечаю на поступивший вопрос: какую именно цитату использовал Слаповский в качестве эпиграфа. Это - из <Чапаев и Пустота>: <Уже давно я пришел к очень близким выводам, только они касались разговоров об искусстве, всегда угнетающих меня своим однообразием и бесцельностью. Будучи вынужден по роду своих занятий встречаться со множеством тяжелых идиотов из литературных кругов, я развил в себе способность участвовать их беседах, не особо вдумываясь в то, о чем идет речь, но свободно жонглируя нелепыми словами..> Слаповский при этом полагает, будто тонко уязвил Пелевина, намекнув на то, что тот и в творчестве своем пользуется данной методой. И дело даже не в том, что редактор, учитель-словесник, писатель(!) не различает лирического героя и его автора (что уже и само по себе, конечно, симптом), а прежде всего в том, что он не замечает, о чем вообще идет речь - ведь , если уж сравнивать героя и автора, Пелевин и в жизни успешно избегает всех этих диспутов, столь противопоказанных художнику и столь явно изобличающих тех , кто их все же упорно ведет - причем - в отсутствие главного собеседника. Он занят - он книжки пишет. Ну, и вообще - живет. Так что, уж извините, мы за него - без спроса: Что же до претензий Слаповского-редактора, то и они, будучи часто и во многом по форме вполне справедливыми, в сущности своей бьют мимо цели. Ибо то, в чем действительно стоило бы упрекнуть Пелевина - некая неряшливость в одних местах при блестящей отточенности других - это и могло бы вызвать критика на серьезный разговор о причинах подобного дуализма. Но упреки-то вовсе не в том, а в элементарной безграмотности. Да и они - часто натянуты. Ну вот что такого криминального можно было бы заметить - даже и редакторским глазом - в следующей фразе (если не искать там блох специально): <:вверху, над черной сеткой ветвей:серело то же небо, похожее на ветхий, до земли провсший под тяжестью Бога матрац.> А вот саратовский прозаик находит здесь четыре тяжелейших огреха. Бог с ними с символами, с настроением, с многоплановостью метафоры. Все это - на любителя. Слаповский-то вовсе не о том. В частности, он всерьез интересуется, откуда у героя опыт видения матраца снизу! Ибо - как утверждает уважаемый школьный словесник - сравнения всегда отражают опыт души и жизни, даже быта. Осталось продолжить эту логику и поинтересоваться, откуда у героя, скажем, Пушкина, опыт лежания в пустыне в качестве трупа - и далее в том же духе: Да и вообще - разбирать язык

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования