Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Федотов Михаил. Иерусалимские хроники -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -
, шепните мне по-честному, вы же не поддерживали "Указ 512"?! Зачем же вы с ними сотрудничаете? Вы плохо кончите. Может быть и так, -- сказал он, на секунду очнувшись, -- терять мне все равно нечего. Вам никогда не приходилось служить в национальном офисе? Сидеть там с половины восьмого до трех и молиться на свой индекс?! Единственная отдушина -- это читать в сортирах детективы. А тут запахло свободой и жизнью. И все-таки делаем настоящее дело! Скоро в Израиле появится свой Нобелевский лауреат! -- В какой области? При чем тут области? В литературной области! В изящной словесности. Я только изумленно присвистнул. А кого вы собираетесь отрядить в Нобелевские лауреаты? Ирину Левинзон?! Или, может быть, Гришку Вассермана? Это еще кто? Поэт? Сколько их развелось! -- Женя неодобрительно раздул ноздри. -- Нет, скорее всего, выдвинут Мишку Менделевича. -- "Армяшку"? -- опешил я. -- Да вы читали его дремы о русском корне? Старец был потрясен! -- Я не читаю по-турецки. -- И зря! Впрочем, есть переводы. Я впервые кому-то позавидовал -- талантище! Даром что бакинец. -- Слушайте, может быть, вы и сами надумали вернуться? -- спросил я с любопытством. Арьев деланно засмеялся: "А почему бы и нет? Все куда-нибудь возвращаются. Все равно скоро подохнем. Если вы захотите, я скоро смогу начать вас печатать. Да не стройте из себя девственницу! Раз пишете, значит желаете видеть себя напечатанным. Если старцу Ножницыну подойдет, я смогу брать у вас по одному материалу в номер. Тема не имеет значения". -- У вас что, ежемесячник? -- как можно вежливее спросил я. А черт его знает, я еще сам не разобрался. Говорят, что это будет не простая газета, а, так сказать, для вождей. Вроде предостережения. -- Кто же это вам говорил? -- Кто надо, тот и говорил. Начальство говорило. В общем, ждите меня здесь по четвергам, и пока никому ни слова. В это же время, и приготовьте какой-нибудь стоящий материал. Этот упырь пусть тут пока валяется, а второго юродивого мы отсюда перевели. Я решил, что ослышался, и промолчал. -- У вас нет с собой немного денег? -- спросил я. -- В виде аванса. С деньгами сложность. Я же сказал вам, что текст должен понравиться старцу. Сколько вам нужно? Дайте сто шекелей. Или знаете, дайте сразу сто двадцать. Если рассказ не подойдет, то я вам верну. Брат! Ты сделаешь так, чтобы рассказ подошел! -- жестко отрезал Арьев и стал подниматься к выходу. -- Я постараюсь, "брат", -- сказал я ему вдогонку. И вдруг увидел, что Борис Федорович не спит и пристально из темноты на меня смотрит. - Продался христопродавцу? -- торжественно спросил он. - Продался, продался, -- ответил я недовольно. - Если эта гнида что-нибудь сделает с Шиллером, я ему пасть порву. - Конечно, Боря, порвешь, -- сказал я устало, - но лучше тебе самому отсюда убираться. Он зло засопел, потом пробурчал: -- Возраст уже не тот -- мне хата нужна с плитой. Веди меня к христианам -- пусть везут в Европу, я согласен. Хорошо. В следующий понедельник пойдем, в Йом-шени. Только не пей с утра - Ван-Хувен этого сильно не любит. Глава двенадцатая АРЬЕВ НЕ СОВРАЛ Держа деньги в руках, я поплелся домой. Теплый ветерок из спящей кондитерской потрепал меня по лицу. Где-то в конце мира, на краю бездны, брести к себе в бревенчатый сарай, думал я. Вот то, чего ты хотел. И добился. Ты свободен. Ты на хуй никому не нужен. Кроме Бориса Федоровича и этих джигитов, которым ты должен за квартиру. И самый близкий тебе человек Арьев все время мелет чепуху про дружбу, про нехватку чуткого собеседника и пугается теней от костра. А теперь еще вступает в эту таинственную русскую лигу, и до него уже не достучаться. Но даже Боре Усвяцову помочь я не в состоянии. В христианское посольство я его, конечно, отвести смогу. Тут есть такие придурки. Раз в год они нагоняют сюда баб в передничках, и те маршируют по улицам и скандируют, как они любят евреев. Но Боре там ничего не отколется -- у него слишком высокий еврейский индекс. Я носком открыл дверь своей парадной и неожиданно на чем-то поскользнулся. Тогда я включил свет. Вся лестница была усеяна бумагами, более того, я сразу понял, что это мои собственные папки. "Маккавеи!" -- ужас промелькнул у меня мозгу. Уже несколько месяцев я не подтверждал свой индекс, но пока это могло ограничиться простым штрафом. Я побежал наверх. В комнате творилось что-то невообразимое. Все было вверх дном, диван вспорот, перевернуты полки, разодраны картонные ящики, в которых я держал старые письма. Нашли где искать! Я тихонечко выругался и начал сносить вещи обратно к себе в квартиру. Соседи спали. Раскладывать книги по полкам я поленился -- притащил все, бросил на пол и, обессиленный, опустился на стул. Меня уже второй раз пытались ограбить, но у меня совершенно нечего взять. Письма все смяты, фотографии сорваны со стен. За один день у меня было слишком много впечатлений. Еще этого мудака Арьева подменили. Я видел много людей, которым начинает сниться нечисть, и сейчас это был кандидат номер один на психдиспансер. На следующее утро я спустился в мясную лавку к хозяину и постучался к соседкам. Тайная полиция "маккавеев" всегда предупреждает соседей, но на этот раз никто ничего не слышал. Но прошло несколько дней, и ко мне в дверь кто-то осторожно постучался. "Нет никого? -- чуть слышно прохрипел Аркадий Ионович (а это был он). -- Закрой на всякий случай ставни, никто не знает, что я в городе". Выглядел он встревоженным, и ему хотелось чем-то со мной поделиться. Я пошел ставить чайник, и когда вернулся в комнату, он уже извертелся на табурете. -- Послушай, -- сказал он, -- я немедленно отсюда уезжаю. Денег -- ни гроша. На тебя вся надежда. Меня поразило и то, что он впервые обратился ко мне на "ты", и то, что его лицо было как-то необычно вдавлено и перекошено по оси. -- Пора вам тоже завязать с питьем, -- посоветовал я, -- кажется, что по вам проехал танк. -- Молчи, у меня нет времени, -- прошипел он, -- ты был у меня дома? Такой, блядь, погром устроили, будьте нате! Но это еще не все. Я тебе сейчас порасскажу такое, что у тебя волосы встанут дыбом. Верные сведения. Плесни мне еще чая. Но проболтаешься -- пеняй на себя! -- Вы все с ума посходили! -- сказал я, чтобы что-нибудь сказать. Я налил ему чая в большую кружку в горошек и слушал, не прерывая, пока он передавал мне сведения о списке жертв, о профессоре Тараскине и, наконец, о "Конгрессе". -- Ну как тебе? -- спросил он наконец, глядя на меня и пытаясь понять, какие из его ужасных историй мне уже известны. -- Знаете, меня тоже громили, -- сказал я, -- но я решил, что это "маккавеи". -- Да кому ты нужен! Разумеется, это "Конгресс"! Они всюду ищут вещи Габриэлова. "О Господи, если это так, -- подумал я, -- то значит "брату Арьеву" поручили выманить меня из квартиры. Вот тебе и "нехватка чуткого собеседника!". - Как фамилия этого эмиссара? -- спросил я вслух. Барски. Грегори Барски. Прилетел из Стокгольма. -- Еврей? - Черт его знает! Кто их сейчас разберет? С виду довольно гладкий. - Фамилия знакомая. И вы действительно уверены, что они упоминали мое имя? Аркадий Ионович вместо ответа покачал головой. - Я уезжаю, -- сказал он, -- а ты как знаешь. Я тут больше не останусь ни дня. Всем заправляет старец Н. Скажет в Висконсине слово -- и тебя тут сварят в кипятке. - Не преувеличивайте! Не может быть, чушь какая-то. - Еще как сварят. Ты -- младенец. Ты бы видел, как они отделали Габриэлова! Теперь на очереди Шиллер, но сами хороши! -- грустно усмехнулся он. -- Уволокли у этого шведа портфель на вокзале из-под самого носа. -- Столько лет спокойно жили, а теперь начинается какой-то бред. И зачем им понадобился Тараскин? -- Они ищут бывших журналистов, а Тараскин еще почище -- он работал в "Вопросах философии". Теперь его стерегут два михайловца, ходят за ним по пятам: Леха и его батяня. Я их видел сегодня на улице. Профессор в чистом костюме -- заговаривается, но совершенно трезвый. Им сняли контору в Рехавии. - Как же ему удается не пить?! - Попьешь тут! Ампулу вшили в одно место: нос блестит, глаза выпучены, а пить боится. Используют его -- и в расход. - Да откуда вы все знаете? - Знаю! - И газета тоже при них? Газеты фактически еще никакой нет. Иначе им не нужен был бы Тараскин. Старец дал приказ открыть газету, и теперь они роют землю, ищут толкового редактора. Управляет всем этот толстый боров. Остальные все пешки. Страшный человек. Ловит гири на шею. - Какие гири? - Какие-то гири. Настоящий людоед! Куинбус Флестрин. Тоже называет себя писателем. Можешь обменяться с ним опытом. - А что это за история с Нобелевским лауреатом? - Ах, ты и это слышал! Можно сдохнуть. "Армяшка" носится по Бен-Иегуде и всем докладывает, что он пишет лучше Бродского. - Но вы смотрите, они и Фишера окрутили! - Это как раз не удивительно -- Фишер чует деньги. Сам этот Барски без гроша, но старец Н. сидит на бочке с золотом! Нам-то от этого не легче -- надвигается чума. Я вожу их за нос и пока ничего не подписал. Мне просто страшно. Зря ты меня не слушаешь: надо уезжать! - Да плевать я на них хотел. Аркадий Ионович вздохнул. Допил остатки чая. Взял двадцать шекелей и пакетик с бутербродом, который я ему завернул, и на цыпочках вышел. Барски без гроша, но старец Н. сидит на бочке с золотом! Нам-то от этого не легче -- надвигается чума. Я вожу их за нос и пока ничего не подписал. Мне просто страшно. Зря ты меня не слушаешь: надо уезжать! -- Да плевать я на них хотел. Аркадий Ионович вздохнул. Допил остатки чая. Взял двадцать шекелей и пакетик с бутербродом, который я ему завернул, и на цыпочках вышел. Глава тринадцатая КОВЕНСКАЯ ЕШИВА "ШАЛОМ" Встреча, о которой мне рассказывал Аркадий Ионович, меня, надо признаться, ошарашила. Теперь я уже точно выяснил, что через двое суток после эпопеи с котом Григорий Сильвестрович Барски позвонил в ковенскую ешиву "Шалом" и представился. Он сказал, что находится в Святом городе со специальной миссией, являясь посланником "Русского Конгресса". И что не далее как этой осенью был удостоен аудиенции у Верховного ковенского Гаона! И Гаон настоял на том, чтобы, находясь в Иерусалиме, Григорий Сильвестрович обязательно заручился поддержкой ковенцев, и прочее, и прочее, и прочее. По этому поводу он и звонит. Надо отметить, что финансовое положение ковенской ешивы было к этому моменту весьма нестабильным. На бедность, конечно, никто не жаловался, деньги вкладывались неплохо. Но с другой стороны, время было смутным, правильнее сейчас было покупать недвижимость, но коль скоро ты этим занимаешься, банковские платежи даже в Святом городе пока все-таки оставались несвятыми. А поступления от Великого Гаона были, разумеется, как солнечный свет или как воды Мерава, но если бы им быть еще чуточку пообильнее! Кроме того, с ковенцами соперничали два других русских духовных центра: дела и у сатмарцев и у любавичских хасидов шли замечательно, и отвоевывать у них сердца новых эмигрантов тоже стоило пару копеек. И когда Григорий Сильвестрович сказал по телефону, что Фишера в Нью-Джерси по-прежнему помнят и ценят, его пригласили в ешиву незамедлительно. Впечатление на ковенцев Григорий Сильвестрович произвел смешанное. Что может быть общего у постигшего еврея с, извините меня, представителем "Гойского Конгресса", с настоящим русским хамом с бритым затылком и маленькими голубенькими глазками! (Не при Моисее Шкловце будет сказано: в блестящих комментариях Раши есть четкое указание, что "при прозелите, и даже при его правнуках до десятого колена, не следует дурно отзываться о неевреях!") И затылок, конечно, затылком, но что-то в глубине души подсказывало раву Фишеру, что гость этот подозрительно свой. То есть такой хват, что правильнее будет держать глаза и уши открытыми, а у человека, может оказаться, есть что сказать. Даже если допустить, что болтовня Аркадия Ионовича являлась правдой, что Барски был в опале и старец Ножницын не ставил его ни в грош, то это в жизни никому в голову прийти не могло. Он говорил о старце свободно, с большим уважением, но без тени подобострастия. Себя же Барски определил скромным литератором и художником боди арта, ну и, кроме того, безымянным солдатом "Русского Конгресса", маленьким винтиком большой машины, которую ведет старец. Еще он сказал, что четко понимает свою ответственность перед Россией и перед российским еврейством, возвращающимся на историческую родину. И "Русский Конгресс" готов протянуть возвращающемуся еврейству руку материальной помощи. Если потребуется. Главный упор доктор Барски делал на "последнем национальном обмене" и на русской крови, которую по заданию старца он повсюду разыскивал. Чего бы она ни стоила. "Старец считает, что русские -- это в каком-то смысле евреи будущего! -- произнес высокопарно Григорий Сильвестрович, глядя прямо в глаза шаломовцам. -- Но в отрыве от Святой России русские становятся мировой заразой! И русская кровь, разбрызганная по планете, должна вернуться к своим истокам!" В общем, в словах гостя не было никакого миссионерства, никаких "крещений Руси" -- то есть ничего опасного или оскорбительного для ковенского уха, кроме, может быть, слабого экуменистического душка. Еще он сказал, что для него большая честь познакомиться с Бецалелем Шендеровичем, у которого в издательстве "Шалом" только что вышел потрясающий трактат. Шендерович смущенно зарделся. Трактат был о добровольности отделения майсера и трумы -- о тех мирных жертвах, которые ковенские жены выносили в целлофановых пакетиках к помойкам, и доктор Барски сделал по поводу текста несколько грубоватых, но точных замечаний. И о еврейских нотаблях он слышал, и о системе сфирот он, разумеется, знал, и на Седьмой авеню побывать успел, то есть видно было, что подготовку прибывший прошел самую основательную. О старце Ножницыне гость еще добавил успокаивающе, что Андрей Дормидонтович искренне ненавидит, когда евреи крестятся в православие -- топает ногами, плюется и кричит, что у каждой исторической нации имеется собственный путь. И для России опасны не сотни тысяч простых еврейских тружеников, которые с уважением относятся к традициям своих отцов, а опасны несколько сотен неоварягов, которые сидят где-то под видом русских математиков, мешают всем жить и мутят воду. Но и русские, которые не готовы вернуться в Россию, играют аналогичную позорную роль. Рав Фишер, слыша такие слова, только благословил судьбу, что на совещание не был приглашен Пашка Бельдман, который все эти песни про русскую кровь ненавидел, а Фишер его, к сожалению, откровенно побаивался. Говаривали, что Пашка уже принял клятву "маккавеев", а кроме того, он что-то знает о коммерческих делах рава Баруха-Менахема Фишера, чего посторонним знать вовсе не следует, и держит этим начальника ешивы в своих руках. Эффект речей доктора Барски был неожиданным. Шкловец и Шендерович делали вид, что они не понимают ничего, ну буквально ни единого слова! А Фишер сидел, развалившись в кресле, и довольно безучастно слушал. Видно было, что ему не терпится остаться с гостем наедине. И каждый раз, когда Шендерович или Шкловец открывали рот, чтобы сделать замечание, Фишер очень недовольно и болезненно морщился. Наконец, Григорий Сильвестрович приостановил свой рассказ и подвел черту. "Вы спросите, чего же я, собственно, ищу?! Я вижу, что вы хотите реального и четкого ответа! Я вам отвечу. Более того, мой ответ уже утрясен с Великим Гаоном! -- сказал Григорий Сильвестрович, подняв руки к небу. -- Мне нужен Нобелевский лауреат от вашей ешивы!" Шендерович и Шкловец только разинули рты. Даже рав Фишер не удержался и озадаченно крякнул. И в этот момент доктор Барски приоткрыл, наконец, свои карты. Он напомнил, что следующий год по инициативе ЮНЕСКО объявлен годом экуменизма. И Нобелевский комитет, в связи с этим, полностью меняет на год порядок выдвижения кандидатов: обязательным будет проведение региональных литературных конкурсов, и все до последнего кандидаты будут представляться различными религиозными институтами. И вот старец Андрей Дормидонтович Н., у которого вообще-то нету времени следить за сиюминутными литературными событиями, тем не менее, сумел гениально предвидеть, что победитель следующего конкурса, во-первых, должен проживать в Иерусалиме и, во-вторых, иметь еврейское происхождение. А задача Григория Сильвестровича -- как-нибудь его разыскать и взять эту поэтическую душу под опеку своей газеты. Да, да! Речь шла именно о поэте Михаиле Менделевиче, авторе "Поэтических дрем"! О Менделевиче, который умел слагать стихи на узбекском, на турецком, на русском, на иврите, но и не только! И, несомненно, являлся поэтом самого всемирного масштаба и мощи. Неважно, что последнюю пару лет он уже не числится студентом ковенской ешивы: старец имел наслаждение прочитать блестящие переводы из Иегуды Галеви, которые по заказу издательства "Шалом" Менделевич создал прошлой осенью. И нобелевское выдвижение от ешивы можно было оформлять практически безо всяких натяжек. А работа по подготовке к иерусалимскому региональному конкурсу уже кипела! Главный конкурент Менделевича -- поэт-трибун Ури Белкер-Замойский, например, шел от ортодоксальных иерусалимских церквей, и его так интенсивно поддерживала Москва, что Андрей Дормидонтович по-настоящему бил тревогу. -- А вы, надеюсь, знаете, что этот Менделевич когда-то состоял в католическом кружке? -- не удержался и завистливо ляпнул Шкловец. Григорий Сильвестрович укоризненно посмотрел на Шкловца и ответил, что "да", что он, разумеется, все знает, но нужно уметь прощать заблуждения молодости. Чаадаев, к слову сказать, тоже был католиком, а старец Н. уважает его как мыслителя и почитает себе равным. "За кем не водилось грешков!" -- ласково добавил доктор Барски, и у постигшего Шкловца в одно мгновение рубашка и даже все кисточки цицим прилипли к спине, и дальнейшая беседа только с трудом доносилась до его слуха. Кажется, он понял. "Старец Ножницын имеет достаточно заслуг перед миром, чтобы этот мир считался с его нобелевским выбором! -- торжественно выкрикивал доктор Барски. -- И старец Андрей Дормидонтович заверяет западную демократию, что именно "Русский Конгресс" поможет миру освободиться от вмешательства русской нации! На это старец бросит все свои миллионы! Но и наоборот..." Но и наоборот, -- повторил Григорий Сильвестрович более спокойным голосом, -- кстати, насколько мне известно, у вас в ешиве есть много русских... Глава четырнадцатая ВАН-ХУВЕН "Мартовское утро синело, голубело за окном, и, как гул моря, нарастал мерный шум базара", -- написал я и задумался. Все-таки жизнь -- загадка! Один живет семьдесят лет и не умнеет, а второй даже не рожд

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования