это  они  воображают,
будто никто ничего не видит, бедняжки?
     Снова молчание.
     - Джон! О чем ты думаешь?
     От него исходило теперь не  прерывистое,  ровное  сопение,  а  ясное  и
довольно шумное дыхание - верный знак для его жены.
     Полковник и в самом деле думал. Долли, конечно, женщина  с  фантазиями,
но что-то подсказывало ему, что на этот раз она вовсе не столь уж далека  от
истины.
     Миссис Эркотт приподнялась на локте. Сейчас у него лицо еще лучше,  чем
всегда: складка озабоченности поднялась  с  бровями  и  разошлась  по  давно
прорезавшим лоб морщинам.
     - Я очень люблю Олив, - сказал он.
     Миссис Эркотт снова откинулась на подушки. Сердце ее чуть щемило -  как
раз в меру для женщины за пятьдесят, у мужа которой есть племянница.
     - Ну еще бы! - еле слышно пробормотала она.
     В душе полковника что-то дрогнуло; он протянул руку. И в темной  полосе
между кроватями его рука  встретилась  с  другой  рукой,  которая  сжала  ее
довольно сильно.
     - Послушай, дорогая, - сказал полковник, и снова последовало молчание.
     Миссис Эркотт тоже думала. Мысли ее были ровны и быстры, как ее  голос,
но они сопровождались умиленной грустью, которую всегда вызывает у женщин  с
добрым сердцем умственное напряжение. Бедный молодой человек! Бедняжка Олив!
Но надо ли жалеть женщину, которая так хороша  собой?  И  потом  в  конце-то
концов у нее же есть красавец муж, член парламента,  человек  с  будущим  и,
несомненно, очень ее любящий. И их лондонский дом, у самого Вестминстера,  -
просто  игрушка;  а  можно  ли  представить   что-либо   очаровательнее   их
загородного домика у реки? Так надо ли жалеть Олив? И  все-таки...  все-таки
ведь она несчастлива. Бесполезно убеждать себя, будто она  счастливая  жена.
Легко говорить, что-де такие вещи в нашей власти, но если хоть иногда читать
романы, то ясно, что это не так. Существует же несходство  темпераментов.  А
потом еще эта разница в возрасте! Ей двадцать шесть лет, а Роберту  Крэмьеру
- сорок два. И вот теперь молодой Марк Леннан влюбился в нее. Что если и она
в него влюблена? Тогда Джон,  может  быть,  наконец  поймет,  что  молодость
тянется к молодости. Ведь мужчины - даже лучшие из них, как Джон,  например,
- так смешны! Ей бы и в голову не  пришло  испытывать  к  своим  племянникам
такие чувства, какие Джон откровенно питал к Олив.
     Голос полковника прервал ее размышления:
     - Славный молодой человек, этот Леннан! Очень жаль его. Ему надо  разом
перерубить, если он...
     Но тут она неожиданно для себя сказала:
     - А если он не может?
     - Как это не может?
     - Разве ты не слышал про "grande passion"? {Великая страсть (франц.).}
     Полковник приподнялся на локте. Опять он убеждался,  что  за  последние
годы, пока он служил в Мадрасе и в Верхней Бирме, а здоровье  Долли  уже  не
позволяло ей жить в таком жарком климате, она понабралась без него в Лондоне
довольно странных взглядов на вещи - словно бы добро было не так уж  хорошо,
а зло не так плохо, как... как считал он. И, повторив на свой  лад  эти  два
французских слова, он сказал:
     - А разве я не то же самое говорю? Чем скорее он все порвет, тем лучше.
     Но миссис Эркотт тоже села на постели.
     - Не будь  бесчеловечным,  -  сказала  она.  Полковник  испытал  то  же
ощущение, какое бывает у
     Человека, вдруг почувствовавшего, что проглоченную им пищу его  желудок
усвоить не в состоянии. Оттого что молодой Леннан  того  и  гляди  преступит
границы порядочности, ему, полковнику, велят не быть  бесчеловечным!  Право,
Долли иногда... В его сознание вдруг вторглось белое пятно ее нового ночного
чепца. Уж не заразилась ли она заграничным духом? В ее-то годы!
     - Я думаю об Олив, - сказал он. - Я не хочу, чтобы ей досаждали  такими
вещами.
     - Олив, наверное, сама найдет выход. Теперь не  принято  вмешиваться  в
такие дела, как любовь.
     - Любовь! - буркнул полковник. - Что? Чушь! Если твоя собственная  жена
зовет это... вот такое... любовью, для чего же тогда он хранил  ей  верность
все эти, годы под горячими небесами? Чувство бесплодности,  несправедливости
всего начало было подымать в нем голову,  чуждое  той  стороне  его  натуры,
которая придавала определенным словам  определенное  значение  и  ставила  в
зависимость от этого его поступки. Бунт этот был ему внове и  вызывал  самые
неприятные ощущения.  Любовь!  Есть  слова,  которые  нельзя  применять  так
свободно. Любовь ведет к браку, а здесь не может быть  брака,  разве  только
через... развод, суд. И в темноте перед внутренним взором! полковника возник
образ его покойного брата Линдсея, отца Олив, -  серьезное,  изжелта-бледное
лицо с ясными чертами  в  обрамлении  черных  волос,  доставшихся  ему,  как
считалось, по наследству от  прапрабабки-француженки,  бежавшей  из  Франции
после Варфоломеевской ночи. Он всегда был безукоризнен, брат Линдсей, даже и
до того, как стал епископом. Странно как-то, что  у  него  такая  дочь,  как
Олив. Она, разумеется, тоже безукоризненна, вне  сомнения.  Но  в  ней  есть
какая-то мягкость. В Линдсее мягкости не было. Что если бы  он  увидел,  как
этот молодой человек кладет платок Олив себе в  карман!  Да  верно  ли,  что
молодой Леннан это сделал? Долли ведь женщина с фантазиями! Может, просто по
ошибке, подумал, что это его платок?  Понадобится  высморкаться,  так  сразу
заметит. Наряду с почти  детским  чистосердечием  полковнику  свойствен  был
настоящий командирский талант, дух подлинной практичности в суждениях;  один
наглядный пример значил для него больше, чем сто теорий. Долли  -  страстная
любительница развивать всякие  теории.  Слава  богу,  в  жизни  она  ими  не
руководствуется! Он ласково оказал:
     - Дорогая моя! Молодой Леннан, конечно, скульптор, художник, но ведь он
джентльмен! Я  знаком  со  старым  Хезерли,  его  опекуном.  И  ведь  я  сам
представил его Олив!
     - При чем тут это? Он влюблен в нее.
     По праву принадлежа к числу людей, чье мировоззрение  сводится  к  ряду
взятых на веру истин, в суть и глубь коих они и не думали вдаваться  (а  имя
таким людям - легион), полковник был ошарашен. Подобно туземцу  с  островка,
окруженного бурным морем, на которое он всю  жизнь  взирал  с  презрительным
ужасом, но ни разу не вошел в его  воды,  полковник,  когда  ему  предложили
оставить твердую почву берега, совершенно растерялся. Да еще кто  предложил?
Собственная жена.
     По совести говоря, миссис Эркотт не хотела заходить так  далеко;  но  в
душе у нее, как у всякой  женщины,  чье  воображение  более  деятельно,  чем
воображение ее мужа, была какая-то пружинка, всегда толкавшая ее дальше, чем
она того хотела. И она почувствовала  укоры  совести,  когда  услышала,  что
полковник говорит:
     - Я должен встать и выпить воды.
     В одно мгновение она вскочила с кровати:
     - Ни в коем случае! Сначала надо прокипятить.
     Вот, оказывается, как он из-за нее разволновался!
     Теперь он не уснет - у него так быстро приливает кровь к голове.  Будет
лежать всю ночь без сна и стараться не потревожить ее. Это так мучительно  -
она чувствует себя ужасной эгоисткой.  Как  она  не  сообразила,  что  такую
серьезную тему опасно обсуждать ночью!
     Она почувствовала, что он стоит позади нее; тело его  в  легкой  пижаме
казалось особенно худым, лицо как-то странно осунулось.
     - И зачем ты натолкнула меня на такие мысли! - проговорил он. - Я люблю
Олив.
     И снова сердце миссис Эркотт кольнула ревность, которую на этот раз тут
же заглушило материнское чувство бездетной женщины к  своему  мужу.  Она  не
должна его волновать. Ему нельзя волноваться. Она сказала:
     - Кипит. Теперь выпей стаканчик, только мелкими глотками,  и  ложись  в
постель, не то я сейчас поставлю тебе градусник.
     Полковник послушно принял у нее из рук стакан и стал медленно  пить,  а
она стояла рядом и гладила его по голове.

IV

     А в комнате под ними та, кто была предметом их спора, тоже  лежала  без
сна. Она понимала, что выдала себя, что открыла Марку Леннану то, в  чем  до
сих пор не признавалась самой себе. Но этот  страстный  взор,  который  она,
застигнутая врасплох, не желая того, ему  подарила,  почему-то  заставил  ее
почувствовать, что она безвозвратно преступила какие-то границы, ибо до  сих
пор мир женщин делился для нее на тех, кто способен бросать  мужчинам  такие
взгляды, и тех, кто этого себе никогда не позволит; и оттого, что она теперь
сама не знала, к которой половине принадлежит, ей было страшно. Но что  было
проку размышлять и бояться? Еще вчера она не знала о том, что это  случится,
а сегодня не знает, что принесет ей завтрашний день.  С  нее  довольно  этой
ночи! Этой ночи с разлитым в воздухе очарованием. Довольно,  что  она  может
чувствовать, может любить и быть любимой!
     Ей было внове это чувство, столь же отличное от  того,  что  испытывала
она девушкой, когда за ней ухаживали, и потом в замужестве, как свет отличен
от тьмы, ибо она никого еще не любила, даже  своего  мужа.  Теперь  она  это
поняла. Есть, оказывается, солнце в мире, а она-то считала, что солнца  нет.
Это ни к чему не приведет. Но все-таки солнце  сияет,  и  в  его  лучах  она
сможет немного погреться.
     И она начала строить планы на оставшиеся шесть дней. Они еще не были ни
в Горбио, ни в Кастелларе, не совершили еще ни одной из задуманных пеших или
конных прогулок по живописным местам. Придет ли  он  завтра  рано?  Куда  им
завтра поехать? Никто не должен знать, как много дадут ей эти шесть дней,  -
никто, даже он. Быть с ним, видеть его лицо,  слышать  его  голос  и  иногда
коснуться его руки! Об этом никто не узнает, она может положиться на себя. А
потом - потом все кончится! Конечно, они будут и в Лондоне видеться...
     Лежа в темноте, она вспоминала, как впервые встретилась с  ним  однажды
воскресным   утром   в   Хайд-парке.   Полковник   свято   соблюдал   обычай
присутствовать на Церковном Параде и всегда готов был из  своей  квартиры  у
Найтсбриджа заехать  в  Вестминстер,  если  можно  было  захватить  с  собою
племянницу. И вот однажды,  когда  они  прогуливались  по  парку,  он  вдруг
остановился  перед  старым  господином  с  обрюзгшим,  желтоватым  лицом   и
полузакрытыми глазами:
     - А, мистер Хезерли! Приехали в Лондон из вашего Девоншира? А  как  ваш
племянник... э-э... скульптор?
     Старик посмотрел, как ей показалось, сердито из-под приспущенных век  и
серого цилиндра и ответил:
     - Полковник Эркотт, не так ли? А племянник - вот он сам. Марк!
     И какой-то молодой человек поклонился, сняв шляпу. Она сначала заметила
его волосы,  недлинные,  но  необычно  густые,  и  глаза,  посаженные  очень
глубоко. Потом он улыбнулся, и она увидела,  что  лицо  его  все  озарилось,
стало взволнованным, но не утратило  застенчивого  выражения;  и  тогда  она
подумала, что он милый. Вскоре после этого она с Эркоттами  ездила  смотреть
его "вещи": ибо в те дни знакомый скульптор - это был не пустяк,  все  равно
как живая зебра в вашем родовом парке. Оказалось, к вящему восторгу и тайной
радости полковника, что почти все "вещи" - это фигурки зверей  и  птиц.  Они
были "весьма интересны" для него, хранящего в памяти множество  удивительных
историй о животных, ибо он немало  перестрелял  их  на  своем  веку,  а  под
старость вдруг почувствовал, что больше их убивать ему почему-то не хочется,
хоть он никогда не выразил этого нежелания словаки.
     После первого визита в его мастерскую знакомство их быстро развивалось,
и теперь настал и ее черед радоваться, что Марк Леннан посвятил  себя  почти
исключительно животным и птицам, а не  "божественному"  человеческому  телу.
Да, да, ей было бы неприятно; теперь, когда она его любила, она поняла  это.
По крайней мере она может  следить  за  его  работой,  может  оказывать  ему
поддержку своим вниманием. В этом нет ничего дурного.
     Наконец она уснула, и ей приснилось, что  она  одна  в  лодке  на  реке
против их загородного дома, плывет  среди  островерхих  цветов,  похожих  на
асфодели, а вокруг летают  птицы  и  громко  поют.  Она  застыла,  не  может
шевельнуть ни рукой, ни ногой, но это  ощущение  беспомощности  ей  приятно.
Постепенно она замечает, что ее несет все ближе к чему-то, что ни  суша,  ни
вода, ни свет, ни тьма, но просто  что-то  необъяснимое,  чего  не  выразить
словами. А потом она увидела, что  из  камышей  на  берегу  на  нее  смотрит
большая бычья голова. Лодку несет, и голова движется тоже, она  и  справа  и
слева, но это только одна голова. Она хочет поднять руки,  заслонить  глаза,
но не может. Она проснулась с рыданием... Было уже утро.
     Без малого шесть часов! После того  сновидения  страшно  было  засыпать
снова. Впрочем, теперь ей всякий сон  был  врагом,  он  отнимал  драгоценные
минуты от этих шести дней. Она встала и выглянула в окно. Утро  было  ясное,
воздух уже теплый, благоухающий росою и гелиотропом, подвязанным у стены  за
окном. Стоит лишь распахнуть дверь террасы и можно выйти  прямо  на  солнце.
Она оделась, взяла зонтик, осторожно, чтобы не шуметь, открыла створки двери
и вышла. Не рискуя оставаться в саду, где прогулка в столь  неурочное  время
могла бы выдать постороннему глазу состояние ее духа, она вышла на  улицу  и
пошла в сторону казино. Сама, быть может, того не замечая, она  направлялась
туда, где накануне сидела рядом с ним и слушала музыку. Она шла без  шляпки,
под зонтиком, вызывая восхищение у еще немногочисленных встречных  знатоков,
спешивших в своих синих блузах на работу; и это простодушное восхищение было
ей приятно. Она вдруг ясно  ощутила  всю  грацию  своих  движений  и  словно
увидела, как прелестно ее живое, нежное лицо, как блестят ее черные волосы и
глаза, - это было особенное, на редкость сладкое чувство.
     В садах казино  она  пошла  медленнее,  с  наслаждением  вдыхая  аромат
деревьев в цвету,  наклоняясь  с  восторгом  над  каждой  клумбой,  а  потом
опустилась на скамейку, где вчера сидела вместе с ним. В нескольких шагах от
нее начиналась лестница, ведущая к вокзалу, по ступеням которой каждый  день
и  каждую  ночь  столь  многие  всходили  в  трепете  предвкушения,  а  вниз
спускались веселые или печальные.  Над  ее  головою  две  сосны,  мастиковое
дерево и пальма сплели свои кроны - как причудливо сходятся деревья и души в
этом удивительном городке! Она закрыла зонтик и откинулась на спинку скамьи.
Взгляд ее, свободный и добрый, скользил от ветки к  ветке.  На  фоне  яркого
синего неба, не тронутого еще пылью и жарою, ветки сами казались  небесными,
вытянутые и распластанные в прозрачном воздухе. Она сорвала гроздь розоватых
ягод с мастикового  дерева,  раздавила  и  растерла  между  ладонями,  чтобы
насладиться их ароматом. Вся эта красота, все благоухание вокруг  были  лишь
частью ее радости - радости быть любимой, были частью этого нечаянного  лета
в ее сердце. Небо, цветы,  огромный  кристалл  сине-зеленого  моря,  золотые
акации - все это была любовь.
     А  редкие  прохожие,  видя  ее  сидящей  так  под  живописным  деревом,
дивились, без сомнения, неподвижности этой dame  bien  mise  {Хорошо  одетая
дама (франц.).}, поднявшейся сегодня так рано.

V

     В предрассветный час,  который  для  бодрствующих  тянется  так  долго,
полковник Эркотт проснулся, - история с носовым  платком  представилась  ему
еще серьезнее,  чем  ночью.  Муж  его  племянницы  не  нравился  полковнику:
необщительный, в глубине  души,  возможно,  злой  и  грубый,  всегда  идущий
напролом; но раз Олив находится здесь под их покровительством, мысль о  том,
что под самым носом у него и его жены  в  его  племянницу  влюбился  молодой
Ленная, сильно тревожила его, человека очень щепетильного. И  только  когда,
поспав еще немного, он опять проснулся, теперь уже в ясном свете  утра,  его
осенила спасительная мысль. Ее надо развлечь. Они с Долли  просто  нерадивы;
занялись этим странным городком, здешней странной публикой! А ей не  уделяли
внимания, предоставили  ее...  Ах,  мальчики  и  девочки!  Об  этом!  нельзя
забывать ни на минуту. Но и сейчас еще не поздно. Она дочь Линдсея,  она  не
может настолько забыться... Бедный старина  Линдсей,  отличный  человек,  но
только... слишком много в нем было от... от гугенота. Странная  это  вещь  -
наследственность. Он еще  раньше  замечал  у  лошадей:  белое  пятнышко  над
репицей хвоста, по-особому вскинутая голова - пропадут,  а  через  несколько
поколений вдруг, глядишь, и снова появятся. Так и у Олив есть  во  внешности
что-то французское, как у Линдсея, - та же смугловатая  кожа,  тот  же  цвет
глаз и волос! Но в ней нет его суровой твердости... этого в ней не  хватает.
И полковника опять пронизало неприятное ощущение, смутный страх, что  он  не
оправдал оказанного ему доверия. Впрочем, в ванне это чувство рассеялось.
     Не было еще восьми, когда он вышел из гостиницы, худощавый,  прямой,  в
твердой  соломенной  шляпе  и  сером  фланелевом  костюме.  Он  шел  с   той
неподражаемой   непринужденной   выправкой,   которая    отличает    старого
солдата-англичанина от французских, немецких и всех прочих  военных,  потому
что  в  ней,  в  этом  безукоризненном  развороте  плеч,   утверждается   их
неотъемлемое право носить штатскую одежду и выражается их глубокое убеждение
в том, что, как там ни говори, а есть только один правильный  способ  носить
эту одежду и передвигать ноги. Он шел, поглаживая седые усы и соображая, как
бы ему лучше взяться за развлечение  племянницы.  Выйдя  на  набережную,  он
остановился и несколько минут глядел на море. Потом двинулся  дальше,  пошел
мимо казино и очутился в саду.  Красиво  здесь.  Сколько  заботы  вложено  в
каждый кустик! Напоминает Тушавор,  где  его  приятель  раджа  -  порядочный
мошенник! - жил во дворце, окруженном вот таким же садом. Он снова вышел  на
набережную. Утром здесь, у моря, всегда приятно, тихо, и никто не  стремится
взять верх над другими. Есть такие люди,  которые  счастливы  только,  когда
подставят кому-нибудь ножку. Он знавал таких, кому сам  черт  не  брат,  кто
выудить у приятеля фунт-другой  считает  делом  чести.  Странное  место  это
"Монте" - сады Эдема навыворот. И вся его  подлинная,  хотя  и  не  нашедшая
выражения в словах, любовь  к  природе,  поддерживавшая  его  в  пустынях  и
джунглях, не покидавшая его ни на морских транспортах,  ни  на  высокогорных
биваках, с новой силой проснулась в нем при виде этих райских  кущ.  Никогда
не забудет он, как покойная  матушка  однажды  показала  ему,  девятилетнему
мальчугану, закат за рощей в Уайт-Нортоне и сказала: "Вот это, Джек, и  есть
красота. Ты ее чувствуешь, милый?" - Он, конечно, не  чувствовал  тогда:  он
был толстокожим проказливым юнцом. Даже попав в Индию,  он  еще  не  понимал
прелести закатов. Теперешнее поколение уж не такое. Вон та юная  парочка  на
скамейке под мастиковым деревом, например, - сидят, не говоря  ни  слова,  и
смотрят на деревья. Интересно, давно ли они так сидят? И  вдруг  в  груди  у
полковника что-то рванулось; и в его глазах цвета стали появилось  выражение
бесстрашия перед лицом смерти. Он кашлянул было, глотнул, резко повернулся к
набережной... Олив и этот молодой человек! Тайное свидание! Земля уходила  у
него из-под ног. Дитя его брата, его любимая племянница! Женщина, которой он
так восхищался,  к  которой  он  больше  всего  привязан!  Облокотившись  на
каменный парапет, он не видел ни шелковистой зелени лужаек,  ни  шелковистой
синевы моря за ними: Он был взволнован, подавлен, обескуражен  сверх  всякой
меры. До завтрака! Это угнетало его больше всего. Это было как признание  во
всем. А он к тому же видел, как их руки  соприкасались  на  скамейке.  Кровь
прихлынула к его лицу; он видел, он подсмотрел то, что не предназначено было
для  его  взгляда.  Малоприятное  положение!  Долли  тоже  заметила  кое-что
накануне вечером. Но это - совсем другое дело. Ж