енщины  могут  замечать  все
что угодно,  на  то  они  женщины.  Но  мужчине,  джентльмену!..  Неловкость
положения, в котором он очутился, до  конца  открылась  ему  только  теперь.
Наверно, даже с Долли нельзя посоветоваться. Он чувствовал  себя  отрезанным
от мира, непередаваемо одиноким. Никто, ни одна живая душа, не сможет понять
его тайных мучительных переживаний. Что ему делать: принимать меры,  которые
ему, как ее ближайшему  родственнику  и  покровителю,  надлежит  принять  на
основании  сведений,  полученных  пусть  и  неумышленно,  но  однако   таким
неблаговидным путем? Ни разу за все годы у себя  в  полку  -  а  там  немало
приходилось ему  распутывать  тонких  дел,  где  речь  шла  о  чести,  -  не
сталкивался он ни с чем подобным. Бедная девочка! Нет, нет, нельзя думать  о
ней так. Ведь она... не так ведет себя, чтобы... Но додумать эту мысль он не
смог, отчего-то не хватало духу заклеймить Олив. А что если  они  встанут  и
пойдут сюда?
     Он снял руки с парапета и зашагал  в  гостиницу.  Ладони  у  него  были
совсем белые: так крепко вцепился он в холодный камень. На ходу он  повторял
себе: "Надо обдумать все спокойно, надо все как следует взвесить". От  этого
становилось  легче.  На  молодого  Леннана  он,  во  всяком  случае,   может
сердиться. Однако и тут, к вящему своему смущению, он оказался  не  в  силах
произнести окончательный приговор. Подобная  нерешительность  в  собственных
суждениях была ему внове и ужасно его угнетала. Было что-то в позе  молодого
человека, когда он сидел там подле Олив на скамейке... что-то  тихое,  почти
робкое... почему-то полковник был немного растроган. Никуда не годится, нет,
нет, это никуда не годится! Красивая из них получилась пара...  Да  что  это
он, черт возьми? Повстречавшийся священник из английской церквушки  окликнул
его: "Чудесное утро, полковник Эркотт!" Полковник поклонился, но  ничего  не
ответил. Слова приветствия показались ему нелепы. Разве может быть  чудесным
утро, в которое совершаются такие открытия? Он вошел в гостиницу, свернул  в
обеденный зал и сел. Там никого не было. Все завтракали у себя наверху, даже
Долли. Одна только Олив  обычно  приходила  есть  вместе  с  ним  английский
завтрак. И вдруг он понял, что уже теперь столкнулся с  ужасной  сложностью.
Позавтракать, не дожидаясь, как прежде, Олив, было бы слишком  уж  нарочито.
Она должна теперь прийти с минуты на минуту. Подождать ее и завтракать с ней
вместе - но сумеет ли он?
     Позади него раздался легкий шелест - она уже здесь. А он так  ничего  и
не решил. И в эту  минуту  полного  смятения  полковник  поступил  так,  как
подсказало ему сердце: он встал, потрепал племянницу по щеке и придвинул  ей
стул.
     -  Ну,  моя  милая,  -  сказал  он,  -  проголодалась?  Она   выглядела
очаровательно - такая нежная, в
     кремовом платье, от которого только ярче кажутся  ее  черные  волосы  и
глаза... и глаза словно улетают куда-то... Да, да, звучит смешно, но  именно
так,  иначе  не  скажешь.  Вид  ее  не  вернул  полковнику   спокойствия   и
уверенности. И  он  задумчиво  очистил  банан,  с  которого  всегда  начинал
завтрак. Бранить ее, даже если это не значило  бы  признаться  в  бесчестном
поступке, - да это все равно, что пристрелить ручную голубку  или  разорвать
живой, красивый цветок.
     И он искал спасения в разговоре:
     - Гуляла? - спросил он, и тут же готов был  прикусить  себе  язык:  что
если она ответит "нет"?
     Но она не ответила "нет". Краска залила  ей  щеки,  но  она  кивнула  и
оказала:
     - Изумительное утро.
     Как она была хороша, говоря это! А он вышел из игры, и  по  собственной
вине - он теперь уже ни за что не расскажет ей о том,  что  видел,  раз  уже
задал ей этот вопрос-ловушку. Немного погодя он спросил:
     - У тебя есть  на  сегодня  какие-нибудь  планы?  Она,  не  запнувшись,
ответила:
     - Мы с Марком Леннаном собираемся на  мулах  подняться  от  Ментоны  до
Горбио.
     Он потрясен был ее невозмутимостью; на его памяти  ему  не  приходилось
видеть женщины, обладавшей столь  совершенным  оружием  для  битвы  за  свою
любовь, за любовь, которую она намерена спасти всему  свету  вопреки.  Разве
угадаешь, что она прячет за этой  улыбкой!  И  в  великом  смятении  чувств,
причинявшим почти боль, он услышал, как она сказала:
     - А вы с тетей Долли не хотели бы поехать?
     Раздираемый между чувством ответственности и нежеланием  портить  чужую
радость, между пониманием грозящей  ей  опасности  и  смешанным  с  жалостью
восхищением ее красотой, между искренней неприязнью ко всему  недозволенному
и тайному (а разве здесь иное что-нибудь, если уж на то пошло?)  и  смутными
догадками о том, что он столкнулся здесь с тем, чего ему не понять никогда в
жизни, в чем,  быть  может,  только  они  двое  сами  могут  разобраться,  -
раздираемый между этими крайностями, полковник совсем растерялся.
     - Мне... я должен спросить твою тетку,  -  кое-как  пробормотал  он.  -
Она... она плохо переносит езду на мулах.
     А потом, повинуясь порыву нежности, вдруг спросил:
     - Дорогая моя, я давно хотел у тебя узнать: счастлива ли ты дома?
     - Дома?
     Что-то зловещее прозвучало в этом повторенном слове. И зачем только  он
задал такой идиотский вопрос?
     Она допила кофе и встала; полковник  смотрел  на  нее  со  страхом:  он
боялся услышать ее  ответ.  Лицо  его  стало  очень  красным.  Но  случилось
наихудшее - она просто ничего не ответила; только пожала  слегка  плечами  и
улыбнулась слабой улыбкой, которая пронзила полковнику сердце.

VI

     Среди дикого тимьяна, под оливами горной деревушки  Горбио,  пока  мулы
щипали траву чуть в  стороне,  сидели  они  вдвоем  и  слушали,  как  кукует
кукушка. После той удивительной нечаянной утренней встречи в парке, где  они
сидели и руки их соприкасались, а  души  замирали  и  возносились  ввысь  от
такого небывалого, нечаянного счастья, им не было  нужды  говорить  о  своих
чувствах, нарушать словами блаженство этой близости -  такой  робкой,  такой
страстной, такой призрачной. Они были  точно  два  эпикурейца  над  стаканом
старого вина, не устающие наслаждаться его ароматом и радостью предвкушения.
     И потому разговор они вели не о любви, но, по  печальному  обычаю  всех
влюбленных, которым не благоприятствует судьба, о  том,  что  они  любят,  -
только не друг о друге.
     И только ее рассказ об утреннем сновидения вырвал у него наконец слова;
но она отстранялась, сказав;
     - Нет, нет, этого не может быть... этого не должно быть.
     Он задержал ее руку, а чуть погодя, увидев, что глаза  ее  полны  слез,
отважился поцеловать ее в щеку.
     Трепетным, несмелым было это их свидание. Слишком непохож был  Марк  на
властного мужчину-победителя, а Олив - на обыкновенную кокетку.
     Потом, не утратив власти над собой, они пустились в  обратный  путь  по
каменистым склонам в Ментону.
     Но всю дорогу до Болье, когда он ехал уже один в  сером,  пыльном  купе
вагона, он сидел, как завороженный, глядя перед собой туда, где еще  недавно
сидела против него она.
     Два часа спустя, сидя за обедом в ее  гостинице,  между  нею  и  миссис
Эркотт, напротив полковника, он вдруг осознал, что ему предстоит. Следить за
каждой своей мыслью, чтобы не выдать себя ни малейшим знаком; маскировать  и
взвешивать слова и взгляды, обращенные к ней; ни на минуту не забывать,  что
эти двое - живые и опасные соглядатаи, а не  смешные,  жалкие  тени,  какими
кажутся ему. Притворяться, что он не любит - в этом теперь,  быть  может,  и
будет состоять почти вся его любовь. О свершении своей любви он не дерзал  и
мечтать -  ему  предстоит  быть  ей  другом,  постараться,  чтобы  она  была
счастлива. Сгорать, терзаться тоской, но не  думать  о  вознаграждении.  Это
была его первая настоящая страсть, столь непохожая на увлечения его весны, и
он вложил в нее  всю  свою  наивность,  это  трогательное  свойство  молодых
англичан, которые  в  глубине  души  предпочитают  спрятаться  от  истинной,
окончательной природы любви, даже от признания за ней этой природы. Они двое
обречены любить - и не любить! Впервые ему стал отчасти доступен смысл  этих
слов.  Лишь  порой  несколько  минут,  полных  восторга,  а  в  остальном  -
неизменное присутствие внешнего мира, который они должны обманывать. Он  уже
почти ненавидел этого добропорядочного загорелого полковника с  его  ровным,
но ничего не видящим взглядом, и его скучную любезную супругу с ее  приятным
светским разговором, то и дело обращающуюся к нему  за  обедом  с  какими-то
вопросами, на которые он должен был отвечать, не понимая их смысла. Он вдруг
осознал, что жизнь утратила для него всякий интерес, кроме одного; даже  его
работа потеряла смысл, оторванная от нее. Равнодушно выслушивал  он  похвалы
каким-то отвратительным  картинам  в  Королевской  Академии  из  уст  миссис
Эркотт, которая почтительно посетила это заведение накануне  своего  отъезда
за границу. А по мере того, как приближалась к концу мучительная трапеза, он
начал страдать еще и  оттого,  что  Олив  держится  так  весело,  любезно  и
спокойно. Как может она болтать так непринужденно, когда им невозможно  даже
обменяться ни единым взглядом любви? Любит ли она его - можно ли любить и не
выразить этого ни малейшим знаком? И вдруг он почувствовал, как ее  туфелька
коснулась его ноги. То было лишь легчайшее, мимолетное прикосновение,  но  в
нем была мольба, словно она говорила: "Я знаю, ты страдаешь; я страдаю тоже.
Не вини же меня!" И он сразу почувствовал, чего стоило ей прибегнуть к этому
старинному приему простой любви; ее прикосновение вызвало у него лишь наплыв
рыцарских чувств. Пусть он сгорает вечным огнем, но больше он не причинит ей
боли, не обнаружит перед нею своих страданий.
     После обеда они сидели на балконе. Звезды сияли над  пальмами;  квакали
лягушки. Он выбрал для своего стула  такое  место,  чтобы  смотреть  на  нее
незаметно для других. Как бездонны, как  нежно  черны  ее  глаза,  когда  на
мгновение она встречается с ним взглядом! Ночная бабочка села ей на колено -
хитрое  создание;  круглое  совиное  лицо,  рожки,  черные  черточки   глаз.
Опустилась бы она так же доверчиво к кому-нибудь  другому?  Полковник  знал,
как она называется; у него  в  коллекции  есть  такая.  Самый  обычный  вид.
Интерес, вызванный бабочкой, прошел, во  Леннан  остался  сидеть,  подавшись
вперед, глядя на прикрытое шелком колено.
     Голос миссис Эркотт резче, чем обычно, произнес:
     - Что пишет Роберт, дорогая? Когда он тебя ждет домой?
     Он сумел не  оторвать  взгляда  от  бабочки,  он  даже  снял  осторожно
мохнатое тельце с ее колена, а она в это время спокойным голосом ответила:
     - Во вторник, кажется.
     Он встал и выпустил бабочку в темноту ночи; руки и губы у него дрожали,
и он боялся, что это заметят. Он никогда не испытывал, не  подозревал  даже,
что можно испытать такую сильную, такую мучительную боль. Этот человек может
вот так, когда  ему  вздумается,  призвать  ее  к  себе!  Это  было  нелепо,
невероятно, жутко, но это было правдой! Во вторник ода разлучится  с  ним  и
вернется назад, во власть своего злого рока! Мысль эта причинила  ему  такую
боль, что он со всей силой сжал перила балкона  и  стиснул  зубы,  чтобы  не
закричать. А за нею пришла другая мысль: с этой мукой я буду теперь жить дни
и ночи и должен буду прятать ее от всех на свете.
     Они попрощались с ним; и он должен был глупо ухмыляться, раскланиваться
и делать вид - прежде всего перед нею, - что он совершенно счастлив. А  она,
он видел, все равно понимала его притворство.
     Он остался один, чувствуя, что подвел ее при  первой  же  трудности;  и
сердце его разрывалось между ужасом от того, что ему открылось, и  страстным
желанием быть с нею все равно, чего бы это ни стоило... Так завершился  день
их  первого  поцелуя,  который,  как  он  тогда  подумал,   отдал   ее   ему
безраздельно.
     Он сел на скамью против казино. Ни огня, ни люди, входившие  в  игорные
залы и выходившие обратно, ни даже музыка цыганского оркестра не  развлекали
его. Неужели и суток еще не прошло, как  он  подобрал  ее  платок  вон  там,
совсем близко отсюда? За эти двадцать четыре часа он, кажется,  пережил  все
чувства, какие способен испытывать человек. И на всем свете ни с одной живой
душой он не мог бы теперь поделиться своим горем, даже с нею, потому что  от
нее прежде всего  он  должен  скрывать,  как  он  несчастен.  Так  вот  она,
преступная любовь, как ее называют! Одиночество и страдание! Не  ревность  -
ибо ее сердце принадлежит ему, - но потрясение, ярость,  ужас.  Нескончаемая
одинокая мука! И никто на свете, даже если  бы  знал,  не  вздохнул  бы,  не
пожалел бы его!
     Что же, может, в самом деле  существует,  как  думали  древние,  демон,
которому любо играть людьми, как люди иной раз  играют  с  козявкой,  а  под
конец возьмут и раздавят ее ногой?
     Он встал и пошел к вокзалу. Вот скамейка, на которой сидела она,  когда
он увидел ее сегодня утром. Тогда звезды на путях  своих  благоприятствовали
им, но на радость ли - этого он теперь не знал.  На  скамейке  еще  валялись
раздавленные и рассыпанные ею ягоды мастикового дерева. Он сломал  еще  одну
веточку и растер ягоды между ладоней. Их запах был словно призрак тех минут,
когда ее рука лежала на скамейке, касаясь его руки. Звезды на путях своих  -
на радость ли, на горе...

VII

     Полковник  и  миссис  Эркотт  утратили  покой.  Они  чувствовали   себя
заговорщиками, а к заговорам они отнюдь не привыкли. Но  как  действовать  в
открытую, когда все, внушающее тревогу, было  узнано  случайно,  подсмотрено
ненароком? Что не предназначено для ваших глаз и ушей, то как  бы  вовсе  не
существует - таков священный закон порядочности. Тогда  уж  и  чужие  письма
можно вскрывать, если допустить, что можно  воспользоваться  подобного  рода
сведениями. В этом" привычка и натура позволяли им быть заодно, и планы  они
строили вместе. Но где-то глубже они расходились.  Миссис  Эркотт  высказала
мнение, что они имеют дело с чем-то таким, что  не  подвластно  человеческой
воле, а полковник сам почувствовал это - большая  разница!  В  теории  менее
терпимый, в душе он был растроган, миссис Эркотт же, в теории  готовая  чуть
не одобрить - недаром она читала эту опасную романистку Джорджа "Эллиот, - в
душе оставалась холодна к племяннице мужа. И по этой причине  они  не  могли
спокойно строить свои тайные  планы,  в  конце  концов  один  из  них  вдруг
восклицал: "Ах, что проку об этом спорить!" - чтобы  почти  сразу  же  снова
заспорить на эту тему.
     Предлагая жене утром поездку на  мулах,  полковник  не  нашел  довольно
времени или, вернее, решимости, а пожалуй, и желания  объяснять  ей,  почему
так важно, чтобы она  согласилась.  Только  когда  она,  к  его  непонятному
облегчению, отказалась и Олив уехала без них, он  поведал  ей  о  встрече  в
парке, свидетелем которой оказался. Тогда она тут же заявила, что, знай  она
об этом, она бы, конечно, всем пожертвовала, лишь бы только сопровождать их;
не потому, что она считает правильным вмешиваться, а потому, что  надо  ведь
подумать о Роберте! Полковник тогда сказал: "Черт бы побрал этого субъекта!"
И на том дело временно остановилось, ибо ни он, ни она не знали  точно,  кто
именно  этот  субъект,  которого  должен  был  побрать  черт.  И  в  этом-то
заключалась вся трудность. Если бы полковник не любил так  свою  племянницу,
если бы Роберт Крэмьер был ему симпатичен, если бы миссис Эркотт не находила
Марка Леннана "милым молодым человеком" и не считала  в  глубине  души,  что
мужнина племянница угрожает спокойствию ее духа, если бы, иными словами, эти
трое были не люди, а деревянные куклы, движимые  определенными  законами,  -
это было бы куда проще для всех заинтересованных  сторон.  Именно  открытие,
что в таких делах действует не простое тройное правило, а сложное  уравнение
характеров и сердец, смутило покой полковника Эркотта и вызвало у него  чуть
ли  не  ярость;  именно  оно  угнетало  миссис  Эркотт,  сделав   ее   такой
молчаливой... Простые души, они натолкнулись  тут  на  загадку,  которая  от
сотворения разделяла мир. Как  судить  о  делах  человеческих:  по  всей  их
сложности или по формальному кодексу?
     За внешностью, за словами, как никогда непримиримыми,  вера  полковника
Эркотта  в  законы  благопристойности  была  подорвана;  он  просто  не  мог
выбросить из головы  ни  образ  двух  юных  созданий,  сидящих  рядышком  на
скамейке, ни тон, которым  Олив  повторила  его  нелепый  вопрос,  когда  он
вздумал спросить ее, счастлива ли она дома.
     Если бы все это не касалось его так близко! Если бы Олив  была  не  его
племянница, а чья-то еще, ясно было бы, что ее долг -  и  впредь  оставаться
несчастной. Но она была его племянницей, и чем больше он думал,  тем  меньше
понимал, что ему следует думать. За все годы так и не приобретший приличного
счета в банке, не приобретший за свою  бродячую  жизнь  особого  почтения  к
обществу,  которое  обычно  вызывало  у  него  лишь  скуку,   полковник   не
преувеличивал опасностей, проистекавших из  этой  истории;  положа  руку  на
сердце, не верил он и в то, что ей уготованы вечные муки, если она не сумеет
сохранить верность "этому темному субъекту", как он звал про себя  Крэмьера.
Он испытывал лишь глубокое сострадание и понимал с тоской, что женщины в  их
семье так не поступают, что его покойный брат перевернулся бы в гробу; одним
словом, что это "не принято". Однако он отнюдь не принадлежал к  числу  тех,
кто, признавая свободу за женщинами вообще, бичует женщин своей семьи,  если
те воспользуются этой свободой. Напротив, свято  веруя  в  то,  что  Женщина
вообще должна быть безупречна в глазах  света,  он  склонен  был  отыскивать
оправдания для тех, которых он знал и любил. Давнее подозрение, что  Крэмьер
- "яблочко не без пятнышка", быть может,  тоже  оказало  на  него  незаметно
какое-то воздействие. Дело в том, что, как он слышал, даже  фамилия  Крэмьер
досталась ему не по праву крови, а  перешла  к  нему  от  одного  бездетного
человека, который его усыновил, воспитал и оставил  ему  большое  состояние.
Что-то в этом было такое, что не нравилось  бездетному  полковнику.  Он  сам
никого не усыновлял, и его не усыновляли тоже.  Приемным  детям  не  хватает
некоторой разумной гарантии - словно  невыдержанному  вину  или  лошади  без
родословной; в таком нельзя быть уверенным, потому что у него кет традиций в
крови. Внешность Крэмьера, его манера держаться, в свою очередь,  усугубляли
недоверие полковника. Нет, он не чистых кровей, и к тому же упрям, скрытен -
из таких, что не остановятся ни перед чем. Почему Олив решила выйти за  него
замуж? Но, впрочем, женщины - капризные создания, а дорогой  Линдсей  с  его
церковным облачением и строгими взглядами на дочерний долг  послушания  был,
должно быть, бедняга, настоящий деспот. И, кроме того, Крэмьер,  несомненно,
принадлежит к числу тех, кого женщины считают красавцами - у него куда более
выигрышная внешность, чем у  этого  тихого  молодого  человека,  Леннана,  у
которого черты лица не ахти какие, хотя в общем-то приятные, и улыбка хороша
- такой человек не может не понравиться и уж, конечно, не обидит и  мухи!  И
внезапно полковника осенило: почему бы ему не пойти к молодому Леннану и  не
поговорить с ним напрямик? Сказать ему, что он влюблен в Олив? Ну, не в лоб,
а так как-нибудь - там видно будет. Полковник долго обдумывал свой замысел и
наутро за бритьем поделился им с миссис  Эркотт.  Ее  ответ:  "Какой  вздор,
милый Джон!" - положил конец его сомнениям.
     Не сказав, куда направляется, он сразу  же  после  завтрака  ушел  -  и
поехал в Болье. В гостинице, где остановился молодой Леннан, он велел снести
наверх свою визитную карточку, но услышал в ответ, что  мосье  уже  ушел  и,
возможно, не вернется до вечера. Так