ь на Сент-Джеймс-стрит находился клуб Джонни Дромора; и,
опять повинуясь необъяснимому порыву, он толкнул вертящуюся дверь  и  вошел.
Справляться не было нужды, ибо по вестибюлю шел  сам  Джонни  Дромор:  после
обеда - за карты. Лоснящийся загар - дар здоровой и сытой  жизни  на  свежем
воздухе - покрывал его щеки густо, как сливочный  крем.  В  глазах  был  тот
особый блеск, какой свидетельствует  об  избытке  жизненных  сил,  и  что-то
предпраздничное во взгляде, в голосе, в жестах выдавало  намерение  провести
вечерок в свое удовольствие. У Леннана  мелькнула  издевательская  мысль:  а
что, если сказать ему?
     - Здравствуй, старик! Чертовски рад тебя видеть!  Что  ты  поделываешь?
Все трудишься? А как супруга? Ездили куда-нибудь? Создал новые шедевры? -  И
наконец, вопрос, которым  можно  было  воспользоваться,  захоти  он  нанести
жестокий удар: - Ты уже видел Нелл?
     - Да, она заходила сегодня.
     - Ну, как твое мнение? Красавица растет, а?
     Все тот же вопрос, а в нем все то же тайное сомнение,  но  и  гордость,
будто он хотел сказать: "Я знаю, она не внесена в племенные книги, но  ведь,
черт подери, она моих кровей!" И, как прежде,  минутная  мрачность,  тут  же
снова сменившаяся шутливым настроением.
     Леннан пробыл с ним всего несколько минут. Никогда еще он не чувствовал
себя таким далеким от своего старого школьного товарища.
     Нет. Что бы там ни было, Джонни Дромор должен остаться  в  стороне.  Он
заслужил это право  своими  вытаращенными  глазами  и  своим  философическим
практицизмом, и с этих позиций сбивать его нельзя.
     Леннан шел вдоль ограды Грин-парка. В этот последний  вечер  октября  в
холодном воздухе висела  легкая  дымка  и  чувствовался  горький  аромат  от
костров, на которых сжигали палый лист. Что в нем, в этом  запахе  дыма  над
горящими листьями, отчего так сжимается всегда его сердце?  Символ  разлуки!
Самого печального, что есть в мире, ибо что нам и в самой смерти, не означай
она разлуки? Просто сладкий, долгий сон или же новое  приключение.  Но  если
человек кого-то любит - покинуть любимых или остаться покинутым! Да,  но  не
одна смерть приносит разлуку!
     Он дошел до переулка, где жили Дроморы. Она сейчас дома - сидит у  огня
в большом кресле, играет с котенком, думает, грезит - и одна!  И  он  прошел
прямо, шагая с такой быстротой, что прохожие  оглядывались.  Заворачивая  за
угол, уже у самого дома, он чуть не налетел на Оливера Дромора.
     Молодой человек шел с непривычно растерянным видом, меховое пальто  его
было распахнуто, цилиндр сдвинут на затылок,  курчавые  волосы  выбились  на
волю, под глазами - темные круги. Этой  осенью  в  нем  заметно  не  хватало
обычного дроморовского лоска.
     - Мистер Леннан! А я как раз заходил к вам.
     Леннан спросил растерянно:
     - Вы вернетесь или мне проводить вас немного?
     - Я... я предпочел бы здесь, на улице, если вам все равно.
     В молчании они дошли до площади. И Оливер сказал:
     - Давайте перейдем туда, к ограде.
     Они пересекли площадь и пошли вдоль ограды  неосвещенного  сквера,  где
навстречу им не попадалось ни души. И с каждым  шагом  неловкость  положения
становилась для Леннана ощутимей. Было что-то ложное и унизительное  в  том,
что он шел с этим юношей, который несколько месяцев назад исповедался ему  в
своей любви к Нелл. Он заметил, что  они  обошли  сквер  кругом,  так  и  не
обменявшись ни словом.
     - Итак? - спросил он.
     Оливер отвернулся.
     - Помните, о чем я рассказывал вам! летом? Так  вот,  стало  еще  хуже.
Последнее время я на стену лез,  чтобы  хоть  как-нибудь  да  избавиться  от
этого. Но все без толку. Она меня совсем скрутила.
     Про себя Леннан подумал: "Не тебя одного!" Но промолчал.  Больше  всего
он боялся сказать что-нибудь такое, что будет потом вспоминаться как  иудино
слово.
     А Оливер вдруг заговорил горячо и сбивчиво:
     - Почему, почему она меня не любит? Я знаю, я не бог весть кто, но  она
знакома со мной всю жизнь, и я всегда ей нравился. Тут что-то есть, не пойму
только, что. Не могли бы вы мне помочь как-нибудь с ней?
     Леннан указал на ту сторону улицы.
     - В каждом из этих  домов,  Оливер,  живет  кто-нибудь,  кто  страдает,
оттого что другой человек почему-то его не любит. Любовь приходит, когда  ей
вздумается, и, когда ей вздумается, уходит; и от нас, бедных, тут ничего  не
зависит.
     - Что же вы мне посоветуете?
     У Леннана возникло почти непреодолимое желание резко повернуться и уйти
прочь. Но  он  заставил  себя  посмотреть  юноше  в  лицо,  даже  теперь  не
утратившее своей привлекательности, -  быть  может,  наоборот,  ставшее  еще
приятнее из-за этой бледности и горестного выражения. И проговорил медленно,
разглядывая мысленно каждое слово:
     - Не берусь давать вам советы. Я мог бы только  сказать  вам  одно:  не
стоит навязываться, если нас не хотят. Но кто знает? Пока она чувствует, что
вы рядом, что вы ждете, она может обратиться к  вам  в  любую  минуту.  Ваша
надежда, Оливер, в том, чтобы держаться как можно благороднее  и  ждать  как
можно терпеливее.
     Эти малоутешительные слова Оливер выслушал, не дрогнув.
     - Понимаю, - оказал он. - Спасибо. Только это  нелегко.  Я  никогда  не
умел ждать.
     И, произнеся эту  эпитафию  самому  себе,  он  протянул  Леннану  руку,
повернулся и ушел.
     Ленная медленно побрел домой, стараясь  честно  представить  себе,  как
оценил бы его поведение посторонний человек, посвященный во все подробности.
В таком положении нелегко сохранить и долю достоинства.
     Сильвия еще спать не  легла,  и  он  перехватил  ее  тревожный  взгляд.
Единственным и неожиданным утешением во всей этой истории было  то,  что  по
крайней мере его чувство к ней не изменилось. Оно даже,  может  быть,  стало
глубже и нужнее ему.
     Как мог он заснуть в ту ночь? А бодрствуя, как  мог  не  думать?  И  он
долгие часы лежал, уставившись широко открытыми глазами в темноту.
     Как будто размышления помогают от горячки в крови.

X

     Страсть не считается с правилами  игры.  Она-то  уж  во  всяком  случае
свободна  от  нерешительности  и   самолюбия;   от   благородства,   нервов,
предрассудков, ханжества, приличий; от лицемерия и мудрствований, от  страха
за свой карман и за положение в мире здешнем и загробном. Недаром  старинные
художники изображали ее в виде стрелы или ветра! Не будь она такой же бурной
и молниеносной, Земля давно бы уже  носилась  в  пространстве  опустевшая  -
свободная для сдачи в наем...
     Проведя горячечную ночь, Леннан наутро в обычный  час  ушел  к  себе  в
мастерскую и, разумеется, работать оказался не в  состоянии.  Пришлось  даже
отпустить натурщика - этот человек был  когда-то  парикмахером  Леннаяа,  но
потом стал болеть, впал в бедность и,  однажды  утром  придя  в  мастерскую,
спросил, преодолевая стыд, не подойдет ли Леннану его  голова.  Испытав  его
способности стоять неподвижно и  дав  ему  записки  к  знакомым  художникам,
Леннан  пометил  у  себя:  "Пять  футов  девять  дюймов,   хорошие   волосы,
изможденные черты, лицо  страдальческое  и  жалкое.  Попробовать  его,  если
представится возможность". Теперь возможность представилась, и этот  человек
позировал ему в весьма неудобной позе, принимаясь рассуждать, всякий раз как
снимался запрет, о горькой своей судьбе и о наслаждении  стричь  волосы.  Он
удалился с простодушным удовольствием человека, которому заплатили сполна, а
работы не спрашивают.
     И вот, расхаживая из угла в угол по мастерской, скульптор ждал стука  в
дверь. Что будет, когда она прядет? Размышления ничего не прояснили.  К  его
ногам: положено все, чего желает живой человек, уже распрощавшийся со  своей
Весной, - юность и красота, и в этой чужой юности  возрождение  его  самого;
только лицемеры и англичане не признаются открыто, что желают этого.  И  дар
этот положен к ногам человека, для которого нет ни религиозных, ни моральных
запретов в общепринятом понимании. Теоретически  он  может  его  принять.  А
практически он до сих пор не решил, как ему поступить. Одно только обнаружил
он во время ночных  размышлений:  глубоко  заблуждаются  те,  кто  отвергает
принцип Свободы, опасаясь, что Свобода  приведет  к  "свободе  нравов".  Для
всякого мало-мальски порядочного человека вера в  Свободу  из  всех  религий
самая строгая, она связывает по рукам и по ногам. Трудно  ли  сломать  цепи,
наложенные другими, и пуститься во все тяжкие с кличем:  "Разорваны  узы,  я
свободен!" Но своему свободному "я" этого не крикнешь. Да, судить себя будет
лишь он сам; а от решения и приговора  собственной  совести  уже  никуда  не
уйдешь. И хоть  он  жаждал  опять  увидеть  Нелл  и  воля  его  была  словно
парализована, все же не раз уже говорил  он  себе  -  "Нет,  этому  быть  не
должно! Да поможет мне бог!"
     Потом пришел полдень, пришел, а она не пришла. Неужели "Девушка  верхом
на кобыле "Сороке" - это все, что он вместо нее сегодня  увидит?  Неудачная,
плохая работа, такая холодная, лишенная ее колдовского очарования. Надо было
лучше попробовать написать ее портрет маслом -  красный  цветок  в  волосах,
капризно  сложенные  губы  и  глаза,  обреченные  или,   наоборот,   томные,
обещающие... Гойя мог бы ее написать!
     И тут, когда он уже перестал ждать, она пришла.
     Заглянула ему в лицо с порога и проскользнула в комнату  так  тихонько,
так смиренно, просто - послушное дитя... Поразительно,  сколько  чуткости  и
вкрадчивости в юных существах,  когда  они  женщины!..  Ни  следа  вчерашней
соблазнительной властности; ни намека вообще на вчерашний день, будто его  и
не было, - просто дружелюбная, доверчивая девочка. Она сидела,  рассказывала
ему об Ирландии, показывала ему свои  летние  рисунки.  Не  нарочно  ли  она
принесла их, зная, что они вызовут у него  жалость  к  ней?  Могло  ли  быть
что-либо  невиннее,  чем  ее  поведение  в  то  утро,  взывающее  ко   всему
великодушному, отцовскому, что только  было  в  его  натуре;  казалось,  она
искала у него лишь того, чего не мог ей дать дом и отец, - хотела  быть  ему
только дочерью!
     Потом ушла, так же скромно, как появилась, отказавшись  позавтракать  с
ними, откровенно  не  желая  встречаться  с  Сильвией.  И  только  тогда  он
догадался, что она прочла предупреждение в его  озабоченном  лице  и  повела
себя так, боясь, как бы он не отправил ее домой; только  тогда  понял,  что,
взывая к его покровительству, она лишь  прочнее  связывала  его,  чтобы  ему
труднее было вырваться и причинить ей боль. И вся его горячка  возвратилась,
охватив его с новой силой, лишь только Нелл исчезла за дверью. Но яснее, чем
прежде, он ощущал, что находится во власти сил, с которыми ему не совладать;
ибо, как бы он ни отбивался, ни изворачивался, они все равно его настигнут и
снова свяжут по рукам и по ногам.
     Под вечер всеведущий слуга Дроморов принес  ему  записку.  Всем  своим!
видом - и скромно опущенными глазами и безупречным пробором в волосах  -  он
как бы говорил: "Да, конечно,  сэр,  -  вполне  понятно,  что  вы  отошли  с
запиской подальше, чтоб я не видел, но я, сэр, все знаю, я посвящен во  все;
только вы не беспокойтесь понапрасну: на меня вы можете положиться".
     А в записке стояло вот что:

     "Вы когда-то обещали, что поедете  со  мной  кататься  верхом,  -  ведь
правда же обещали? А до сих пор не выполнили. Пожалуйста,  поедемте  завтра;
вы получите то, чего вам недостает  для  статуэтки,  и  перестанете  на  нее
сердиться. Вы сможете взять папину лошадь - он опять уехал  в  Ньюмаркет,  и
мне одной очень скучно.  Пожалуйста,  завтра  в  половине  третьего,  здесь.
Нелл".

     Колебаться  под  взглядом  этих  посвященных  глаз   было   невозможно,
следовало ответить сразу "да" или "нет"; и если "нет", это бы означало лишь,
что она тогда завтра снова придет в мастерскую. И потому он сказал:
     - Передайте просто, что я сказал "хорошо".
     - Слушаюсь, сэр, - и от порога: - Мистер Дромор пробудет в  отъезде  до
субботы, сэр.
     Ну, для чего он это сказал? Как глупо, что его тайное безумное  чувство
заставляет его во всем видеть зловещий  смысл  -  и  в  словах  слуги  и  во
вчерашнем визите Оливера. Низкая подозрительность! Он уже чувствовал,  почти
видел, как марает ему душу эта скрытая низость.  Скоро  по  его  лицу  можно
будет все прочесть. Но что проку тревожиться? Чему быть, то и сбудется,  так
ли, эдак ли...
     И вдруг он с ужасом вспомнил, что сегодня первое ноября - день рождения
Сильвии! Он еще ни разу не пропустил, не забыл  этот  день.  В  смятении  от
такого открытия он едва не побежал к ней и не  излил  ей  свею  душу.  Потом
одумался - вот уж воистину был бы прелестный  подарок  ко  дню  рождения!  -
схватил шляпу и бросился в ближайший цветочный магазин. Владелица  его  была
француженка.
     Что у нее есть?
     - А что угодно мосье? Des ?illets rouges? J'en ai  de  bien  beaux,  ce
soir {Красные гвоздики? Сегодня они у меня особенно хороши (франц.).}.
     Нет, только не их. Какие-нибудь белые цветы.
     - Une belle azale {Красивая азалия? (франц.).}?
     - Да, это подойдет. Доставить сейчас же, немедленно.
     Рядом была лавка ювелира. Он так по-настоящему  и  не  знал,  любит  ли
Сильвия драгоценности, потому что когда-то имел неосторожность заметить, что
драгоценности вульгарны. И, чувствуя всю глубину своего падения, -  ведь  он
жалкими побрякушками собрался искупить свою вину перед той, о ком  не  думал
целый день, потому что думал о другой, -  он  вошел  в  лавку  и  купил  там
единственное украшение,  при  виде  которого  его  не  тошнило:  две  черные
грушевидные жемчужины на концах тонкой платиновой цепочки. Выйдя на улицу  с
покупкой, он увидел  над  домами  в  ясной,  быстро  густевшей  синеве  неба
тончайшую дольку месяца - похоже на серебряную  ласточку,  которая,  закинув
назад острые крылышки, летит к земле. Что ж, это предвещает хорошую  погоду.
Если бы и у него в сердце была хорошая погода!  И  для  того,  чтобы  азалия
успела прибыть  раньше  него,  он  несколько  раз  прошелся  взад-вперед  по
площади, которую они с Оливером обходили дозором накануне вечером.
     Когда он вернулся домой, Сильвия как раз ставила белую азалию на окне в
гостиной; и, неслышно подкравшись к ней сзади, - он защелкнул цепочку у  нее
на шее. Она обернулась и прижалась к нему лицом. Видно было, что  она  очень
тронута. И грудь ему давило и сжимало горькое сознание, что  он  предает  ее
своим поцелуем.
     Но и целуя ее, он лишь сильнее ожесточал свое сердце.

XI

     Назавтра, вернувшись к начатому вчера Сильвией разговору о том, что  он
выглядит усталым и должен чаще бывать на свежем воздухе, он сообщил ей,  что
собирается покататься верхом, но не сказал, с кем. Одобрив это решение,  она
немного помолчала, потом вдруг проговорила:
     - Почему бы тебе не покататься с Нелл?
     Он уже настолько утратил  чувство  собственного  достоинства,  что,  не
стыдясь, ответил:
     - Ей со мной будет скучно.
     - О, нет, ей не будет скучно.
     Хотела ли она этим что-то сказать? И, чувствуя  себя  так,  словно  ему
нужно переспорить собственную душу, проговорил:
     - Ну, что ж, тогда я так и сделаю.
     Ему вдруг показалось, что он недостаточно знает  свою  жену,  хотя  всю
жизнь он считал, что это она недостаточно знает его.
     Если бы ко времени второго завтрака она не ушла из дома,  тогда  он  бы
сам ушел есть куда-нибудь в кафе: он боялся, что его  выдаст  выражение  его
лица, ибо у больных жар  всегда  усиливается  с  приближением  определенного
часа. И в кэбе, по дороге на Пикадилли, его лицо  для  всякого,  кто  бы  ни
заглянул в окошко, изобличало бы скорее  больного  тяжелой  горячкой,  а  не
преуспевающего скульптора средних лет и безупречного здоровья.
     Обе лошади уже ждали у дверей: маленькая  Сорока  и  породистая  гнедая
кобыла, выбракованная из дроморовских скаковых  конюшен.  Нелл  тоже  стояла
рядом, щеки ее пылали,  глаза  ярко  блестели.  Не  дожидаясь,  пока  он  ее
подсадит, она поднялась в седло с помощью все  того  же  всезнающего  слуги.
Отчего таким совершенством дышала вся эта картина: она на своей  лошадке?  В
тайном ли соответствии линий тут секрет или же в той Мягкости и пылкости  ее
натуры, которую чувствовало стройное животное?
     Поехали молча, но как только стук копыт заглох на буром ковре Ротен-Роу
{Аллея для верховой езды в Хайд-парке.}, она обернулась к нему:
     - Как это славно, что вы поехали!  Я  думала,  вы  побоитесь,  вы  ведь
боитесь меня.
     "Правда твоя", - подумал Леннан.
     - Только, пожалуйста, не смотрите, как вчера. Слишком уж хорош  сегодня
день! О! Я люблю солнечные дни, и люблю верховые прогулки,  и...  -  Она  не
договорила и взглянула на него. "Не сердитесь на меня, к чему это? - как  бы
говорила она. - Лучше просто любите меня, и все!" В этом была ее  сила  -  в
убеждении, что он ее любит и что так и быть должно; и что она  его  любит  и
что так быть должно тоже. Как просто!
     Но  верховая  езда  -  тоже  простое  удовольствие;  а  простые  эмоции
перебивают друг друга. Скакать  на  этой  гнедой  кобыле  было  на  редкость
приятно. Уж, конечно, Джонни Дромор сумеет выбрать лошадь себе под седло!
     В конце аллеи она вдруг крикнула: "Теперь поехали в Ричмонд!" - и рысью
выехала на дорогу, будто знала, что может повелевать им. Послушно следуя  за
нею, он думал: "Почему? Что в ней  такого,  чем  она  может  возместить  ему
утрату работоспособности, достоинства, самоуважения? Что в ней? Всего только
ее глаза, и губы, и волосы?"
     И она будто знала, о чем он думает, - обернулась назад и улыбнулась.
     Так они рысцой переехали через мост, пересекли Барнс-коммон и очутились
в Ричмонд-парке.
     Но как только подковы лошадей коснулись травы, она оглянулась на него и
стремглав унеслась вперед. С самого  ли  начала  была  у  нее  задумана  эта
бешеная гонка, или просто прелесть осеннего дня вдруг ударила ей  в  голову:
голубое небо, и медным огнем горящие на солнце папоротники, и листья буков и
дубов, - горная Шотландия, заглянувшая на юг, к ним в гости?
     После того как в первом рывке гнедая кобыла показала ему,  на  что  она
способна,  гнаться  за  Нелл  было  истинное  наслаждение.   Через   поляны,
перескакивая лежачие стволы, по грудь в  зарослях  папоротника,  стрелой  по
открытым пространствам, минуя стадо  удивленных,  важных  оленей,  вверх  по
отлогому косогору, сплошь изрытому кроличьими норами, и казалось, вот он уже
настиг ее, но она вдруг  свернула  ловко  и  только  мелькнула  за  стволами
деревьев. Вот шалунья! Но ведь  тут  есть  и  что-то  поглубже  шалости.  Он
поравнялся с нею наконец и нагнулся, чтобы взять  у  нее  поводья.  Но  один
взмах ее хлыста, едва не пришедшийся  ему  по  ладони,  быстрое  движение  в
сторону - и он пролетел на своей кобыле вперед,  а  она,  подняв  Сороку  на
дыбы,  поскакала  обратно  и  снова  стрелой  замелькала   между   деревьев,
пригибаясь под ветками к самой шее своей лошадки. Потом вылетела из  рощи  и
ринулась вниз по косогору. На полном скаку неслась она под гору, а следом за
нею Леннан, чуть не лежа на крупе гнедой  кобылы,  готовый  в  любую  минуту
рухнуть с лошадью наземь. Ну и развлечения же у нее! Внизу она  повернула  и
поскакала галопом вдоль подножия холма; и он подумал:  "Ну,  теперь  она  от
меня не уйдет!" Вверх по склону холма пути не было, и свернуть впереди  было
тоже некуда.
     И вдруг ярдах в тридцати перед собой  он  увидел  заброшенный  песчаный
карьер; и она - великий боже! - неслась прямо туда.  Он  закричал  отчаянно,
осадил свою кобылу. Но Нелл только взмахнула хлыстом, ударила  разгоряченную
лошадку и ринулась вперед. Он видел, как Сорока подобралась, сделала  прыжок
- и вот они летят вниз, зацепились за обрыв, повисли, сорвались,  -  и  она,
перелетев через голову лошади, навзничь упала  на  пе