го, постороннего. Быть может,  оно  исходило  от
написанного сепией женского портрета, глядевшего на них с дальней стены, где
стоял дубовый буфет с графинами под стеклом? Портрет до удивления ни с чем в
комнате не вязался, кроме разве цветов в вазе или этого  мохнатого  котенка,
тыкающегося мордочкой ему в ладонь.  Как  иногда  один  предмет  приобретает
власть над целым помещением, как бы чужд ни был он по духу всему остальному,
что  там  находится!  Казалось,  от  портрета  словно   тень   ложилась   на
раскинувшуюся в кресле фигуру Дромора, на его обветренную носатую физиономию
за гигантской сигарой; на  его  странные,  грустные,  насмешливые  глаза,  в
глубине которых затаилось раздумье.
     - У тебя бывают такие приступы меланхолии?  Свински  паршивое  чувство.
Это все старость. Мы с тобой свински стары, Ленни!
     Вот уже двадцать лет никто не  зовет  его  Ленни.  И  это  правда:  они
невыразимо стары.
     - Знаешь, когда человек начинает чувствовать, что старится,  ему  самое
время закутить или еще что-нибудь эдакое выкинуть. А  сидеть  сложа  руки  и
поглядывать - сил нет! Поехали со мной в "Монте"!
     "Монте"! Старая, никогда не заживающая рана засаднила при  звуке  этого
слова, и он с трудом произнес:
     - Да нет, я не люблю "Монте".
     И тут же увидел, что Дромюр устремил на него внимательный,  вопрошающий
взгляд.
     - Ты женат? - Да.
     - Вот не думал, что ты женишься!
     Значит, Дромор о нем думал!  Странно.  Он-то  никогда  не  вспоминал  о
Джонии Дроморе.
     - Зима - свински неприятная штука,  если  не  охотишься.  А  ты  сильно
изменился; я тебя едва узнал. В прошлый раз видел тебя,  когда  ты  как  раз
возвратился откуда-то, из  Рима,  что  ли.  Ну,  а  каково  быть...  этим...
скульптором? Видел я кое-что твое. А лошадей тебе лепить случалось?
     Да, он как раз в прошлом году делал барельеф с лошадьми.
     - И женщин тоже лепишь, а?
     - Редко.
     Глаза Джонни слегка выпучились. Странная вещь, этот пошленький интерес.
Мальчишки они, такие Джонни Дроморы, и все тут; никогда не взрослеют, как бы
ни обошлась с ними жизнь.  Заговори  Дромор  совершенно  чистосердечно,  как
некогда в "Бэмбери", он бы сказал: "Везет  же  тебе!  Развлекаешься  в  свое
удовольствие!"  Вот  так  они  и  воспринимают   искусство   -   негодование
благочестивых  филистеров,  святош,   сокрушенно   вздергивающих   брови   и
вздыхающих о "погибели  души",  но  только  навыворот.  Малые  дети!  Им  не
доступен подлинный смысл Искусства - неведомо, какой это труд и томление!
     - Ну, и это дает тебе деньги? - Да.
     Снова с уважением таращатся глаза  Джонни,  словно  он  хочет  сказать:
"Эге! Это интереснее, чем я думал..."
     Последовало долгое молчание - лиловые сумерки лились в окна,  в  камине
потрескивал огонь, серый котенок терся с мурлыканьем  об  его  шею,  дым  от
сигар подымался  к  потолку;  и  такое  странное,  дремотное  чувство  покоя
охватило его, какого давно уже не ведала  его  душа.  И  вдруг  -  что-то...
кто-то...  там  в  дверях,  у  буфета!  И  голос  Дромора,  как-то   странно
произнесший:
     - Входи, Нелл! Познакомься с моей дочерью...
     В  руку  Леннана  легла  рука,   в   ней   чувствовалась   и   как   бы
непринужденность светской дамы и порывистая теплота ребенка. И голос,  юный,
быстрый, ясный, проговорил:
     - Здравствуйте. Он хорошенький, мой котенок, да?
     Дромюр  зажег  свет.  Серая  амазонка,  высокая   фигура   поразительно
правильных  пропорций;  лицо  не  то  чтобы  по-детски  округлое,  но  и  не
оформленное еще по-женски, чуть зарумянившееся,  спокойное;  вьющиеся  русые
волосы, стянутые сзади черной лентой под маленькой шляпкой, и глаза -  точно
глаза Гейнсборовской "Пердиты", медлительные, серые, колдовские, с  длинными
загнутыми ресницами, глаза, которые могут притягивать к  себе  вещи,  -  еще
невинные глаза.
     Уже открыв рот, чтобы сказать: "Я думал, что вы сошли с этой  картины",
- он увидел лицо Дромора и бестолково переспросил:
     - Так это ваш котенок?
     - Мой; но он но  всем  ластится.  Вам  нравятся  ангорские  кошки?  Вот
потрогайте: один мех!
     Углубив пальцы в изгибы кошачьего тельца, он заметил:
     - Без шкурки кошки выглядят странно.
     - А вы видели кошек без шкурки?
     - О, да! В моей профессии приходится проникать вглубь, под  кожу,  -  я
скульптор.
     - Это, должно быть, ужасно интересно!
     Что за светская женщина! И что за ребенок в  то  же  время!  Теперь  он
разглядел, что лицо на портрете  выглядит  старше:  губы  не  такие  полные,
взгляд не так невинен, не так округлы щеки, и что-то  печальное,  горькое  в
выражении, - лицо, отмеченное безжалостной печатью жизни. Но глаза такие же,
и сколько в них очарования, несмотря на  горечь,  на  печать  прожитого!  Он
заметил, что к раме приделан металлический прут, а на нем - серая занавеска,
сейчас отдернутая. Юный самоуверенный голос говорил:
     - Может быть, вы согласились бы посмотреть мои  рисунки?  Это  было  бы
ужасно мило с вашей стороны. Вы могли бы мне посоветовать...
     И  он  с  унынием  увидел,  как  она  открывает   альбом.   Разглядывая
школьнические рисунки, он чувствовал, что она смотрит на него, как зверюшки,
когда они присматриваются, решая, друг вы или нет. Потом она подошла и стала
совсем  рядом,  касаясь  его  плечом.  Он  удвоил  усилия  в  поисках   хоть
чего-нибудь отрадного в ее рисунках. Но ничего не нашел.  И  если  в  других
вопросах он мог покривить душой, чтобы не огорчить  человека,  то  там,  где
дело касалось искусства, он был на это неспособен; поэтому он просто сказал:
     - Видите ли, вас ведь не учили.
     - А вы не могли бы научить меня?
     Но прежде чем он мог ответить, она уже спешила  исправить  по-взрослому
свою детскую бестактность:
     - Разумеется, мне не следовало так говорить. Вам было бы ужасно скучно.
     Он смутно помнил, как после этого Дромор опрашивал его, катается ли  он
верхом в Хайд-парке; как ее удивительные глаза,  не  отрываясь,  следили  за
ним; помнил прощальное детское пожатие ее руки. И вот, минуя бесконечный ряд
карикатур из "Ярмарки Тщеславия", он уже спускался  по  полутемной  лестнице
навстречу восточному ветру.

III

     Шагая по Грин-парку домой, испытывал ли он волнение? Трудно оказать. Он
чувствовал себя слегка польщенным, и на сердце у него немного потеплело;  но
было и раздражение, которое всегда вызывали у него люди, воспринимавшие  мир
Искусства так несерьезно, будто это забава. Учить этого ребенка  рисовать  -
эту пустышку с ее котенком и с прогулками верхом; и с ее глазами  "Пердиты"!
Забавно, как она сразу прониклась к нему дружелюбием! Наверно, он отличается
от тех людей, с какими ей обычно приходится иметь дело. И как мило вела  она
беседу!  Странное,  привлекательное,  даже,  пожалуй,  красивое  дитя!   Лет
семнадцати, никак не старше... и... дочь Джонни Дромора!
     Ветер был пронзителен, в голых ветвях деревьев желтели  пятна  фонарей.
Он всегда красив, вечерний Лондон, даже в январе, даже при резком  восточном
ветре, красив никогда не приедающейся красотой. Высятся чеканные громады его
темных зданий, мерцают огни, точно рои летучих звезд, спустившихся на землю;
и все согрето биением и трепетом бесчисленных жизней,  всех  тех  жизней,  в
суть и сутолоку которых он так стремился проникнуть.
     Он рассказал Сильвии о своей встрече с Дромором. Это имя ее поразило. У
нее  была  старая  ирландская  баллада  под  названием  "Замок  Дроморов"  с
причудливым, неотвязным припевом.
     Всю следующую неделю стояли  морозы,  и  он  начал  новую  скульптурную
группу - две их овчарки в натуральную величину. Потом наступила оттепель - с
первым юго-западным ветром, каждый февраль приносящим неповторимое  ощущение
Весны, от которого наши чувства, подобно сонным пчелам, оживают  под  лучами
солнца и уносятся вдаль. И с еще большей силой пробудилась в нем жажда жить,
познавать, любить, тоска по чему-то новому. Конечно, к Дромору  его  привело
не это; нет, разумеется, простое дружелюбие, ведь он даже не назвал  старому
однокашнику  своего  адреса  и  не  сказал,  что  жена  будет  рада  с   ним
познакомиться,  если  он  соберется  к  ним  заглянуть,  ибо  Джонни  Дромор
производил  впечатление  не  слишком-то  счастливого  человека,   какой   бы
закаленный и равнодушный вид он на себя ни напускал. Да,  да!  Надо  было  к
нему зайти, этого требовала старая дружба.
     Дромор сидел в низком кресле с сигарой в углу рта, с карандашом в руках
и "Руководством" Раффа на колене;  рядом  лежала  толстая  книга  в  зеленом
переплете. Вид у  него  был  довольный,  не  осталось  и  следа  от  прежних
приступов уныния. Он проговорил, не вставая:
     - А, старик! Рад тебя видеть. Присаживайся! Вот гляди-ка: с кем бы  мне
случить Агапемону - с Сан-Дьяволо или с Понте-Канетом?  -  прямая  линия  от
Сент-Поля, не дальше четвертого колена. На этот раз я  намерен  получить  от
нее действительно первоклассного жеребенка.
     И тот, кто в жизни своей не слыхивал этих священных имен, ответил:
     - Ну, разумеется, с Понте-Канетом. Но если ты занят, я зайду  в  другой
раз.
     - Что ты! Ни в  коем  случае!  Закури-ка.  Я  вот  только  прогляжу  их
родословные, и мы с тобой пропустим по стаканчику.
     И Леннан уселся в кресло наблюдать эти  изыскания,  окутанные  табачным
дымом и перемежаемые невнятными  возгласами.  Они  были  столь  же  важны  и
увлекательны, как  и  труды  его  самого,  творящего  из  глины,  ибо  перед
внутренним взором Дромора вставал образ идеальной скаковой лошади;  он  тоже
творил. Здесь не составлялся ловкий план наживы  -  здесь  совершался  некий
сложный  процесс,  облагороженный  тем  особым  чувством,  с  каким  человек
потирает руки по окончании акта творчества. Только однажды Дромор бросил ему
через плечо:
     - Зверски трудное дело - правильно выбрать главную линию!
     Да, истинное Искусство! Как хорошо знакомы художнику эти  поиски  точки
равновесия, центральной оси, без которой останется мертвым любой  замысел!..
Он заметил, что сегодня  в  комнате  нет  ни  цветов,  ни  котенка  -  и  не
чувствуется присутствие постороннего начала; даже портрет  задернут.  Уж  не
примерещилась ли ему  эта  девушка,  не  пригрезилась  ли  его  воображению,
охваченному тоской по юности?
     Но вот Дромор захлопнул зеленую книгу, встал и подошел к огню.
     - Ты тогда очень понравился Нелл. Да ты всегда  имел  успех  у  женщин.
Помнишь девушку у Коустера?
     У Коустера была кондитерская, и  Леннан  ходил  туда  всякий  раз,  как
бывали деньги, просто чтобы смиренно  полюбоваться  красивым  лицом.  Просто
любоваться чем-то красивым, не более того! Джонни Дромору и сейчас этого  не
понять, как и тогда,  когда  они  делили  комнату  в  "Бэмбери".  Совершенно
бесполезно пытаться ему объяснять! Он поглядел в его  вытаращенные  глаза  и
услышал добродушно-насмешливый голос:
     - Эге, да ты, я вижу, седеешь. Да, Ленни, мы с тобой свински постарели!
Все стареют, когда женятся.
     - Кстати, я не знал, что и ты был женат.
     Насмешка погасла в лице Дромора, точно задутое пламя свечи; вместо  нее
разлился медный румянец. Несколько секунд он молчал, потом кивнул в  сторону
портрета и буркнул:
     -  Мне  жениться  не  пришлось.  Нелл  -  внебрачная.  В  душе  Леннана
взметнулось негодование: Дромор так говорит о своей дочери, словно  стыдится
ее!  Как  раз  в  его  духе;  самые  узколобые  существа  -  это  лондонские
прожигатели жизни! Их носит, как скорлупки, по волнам чужого мнения,  ибо  у
них нет якоря собственных глубоких чувств! И  не  зная,  приятно  это  будет
Дромору или же  он  сочтет  его  сентиментальным  болтуном,  а  то  и  вовсе
человеком безнравственным, он все-таки сказал:
     - Ну, из-за этого всякий порядочный человек будет только бережнее к ней
относиться. Когда мы с ней начнем заниматься рисованием?
     Дромор подошел к портрету,  отдернул  занавеску  и  сдавленным  голосом
проговорил:
     - Бог мой, Ленни! Как несправедлива жизнь! Рождение Нелл убило ее мать.
Уж лучше бы это был я, право, я не шучу. Всегда расплачиваются женщины.
     Леннан встал, ибо вызванная из прошлого память о той летней ночи, когда
и другой женщине тоже пришлось расплатиться  за  все,  заливала  ему  сердце
черным потоком неизбывного горя. Он тихо сказал:
     - Прошлое есть прошлое, старина.
     Дромор снова задернул занавеску и вернулся к камину.  Целую  минуту  он
молча глядел в огонь.
     - Что мне делать с Нелл? Она становится взрослой.
     - А что ты с ней делал до сих пор?
     - Она была в школе. А на лето я посылаю ее в Ирландию - там у меня есть
что-то вроде поместья. В июле ей будет  восемнадцать.  Надо  представить  ее
дамам, и все такое. В том-то и загвоздка. Как? Кому?
     Леннан мог только пробормотать:
     - Моей жене, например.
     Он вскоре ушел.  Джонни  Дромор?  Своеобразный  наставник  для  молодой
девушки! Странная у нее, должно быть, жизнь в этой холостяцкой  "берлоге"  в
окружении раффовских "Руководств". Что ее ждет? Роман  с  каким-нибудь  юным
хлыщом; законный брак с ним - уж об этом ее отец позаботится, он, как видно,
дорожит  респектабельностью!  А  потом,  быть  может,  судьба   ее   матери,
злосчастной женщины, изображенной на  портрете,  с  этим  чарующим,  горьким
лицом. А впрочем, не его это дело!

IV

     Не его дело! Значит, лишь простое чувство  товарищества  снова  привело
его к Дромору  после  этого  признания  -  надо  было  показать,  что  слово
"внебрачная" имеет силу лишь в воображении его друга,  и  еще  раз  заверить
его, что Сильвия рада будет принять девушку, если ей  захочется  побывать  у
них.
     Когда он упомянул об этом в  разговоре  с  женой,  она  молчала  долгую
минуту, задумчиво глядя на него, а потом оказала: "Бедное дитя! Знает ля она
сама об этом? Люди ведь такие недобрые, даже в наши дни!" Он был не в  силах
представить себе, что кто-то способен  придавать  этому  значение,  -  разве
только добрее бы стал к девушке; но в  таких  вопросах  Сильвия  разбиралась
лучше, она стояла ближе к общим" взглядам - встречалась с людьми, с которыми
он не знался, людьми более обычного и распространенного типа.
     Было довольно поздно, когда он в третий раз  добрался  до  дроморовской
"берлоги".
     - Мистера Дромора, сэр, - сказал  лакей  (у  него  было  то  всезнающее
выражение лица, каким  мудрое  Провидение  награждает  слуг  в  окрестностях
Пикадилли), - мистера Дромара сейчас  нет.  Но  он  непременно  будет  перед
обедом - заедет переодеться. Мисс Нелл дома, сэр.
     И он увидел  ее,  сидящую  за  столом,  занятую  наклеиванием  каких-то
фотографий в альбом, - одинокое юное существо в жилище  пожилого  холостяка!
Ленная стоял незамеченный и глядел на ее затылок, на густые  вьющиеся  русые
волосы, перехваченные лентой и ниспадающие по  темно-красному  платью.  И  к
доверительному шепоту лакея: "Мистер Леннан, мисс!" - добавил  от  себя  еще
тише: "Можно мне войти?"
     Она с великой непринужденностью вложила ладонь ему в руку,
     - О, да, пожалуйста, если только вас не пугает весь этот беспорядок.  -
И прибавила, слегка сжав ему пальцы: - Вам очень скучно было  бы  посмотреть
мои фотографии?
     И они уселись вдвоем над альбомом  -  там  были  мужчины  с  ружьями  и
удочками, группы школьниц, котята,  Дромор  и  она  сама  на  лошади,  и  на
нескольких карточках - какой-то молодой человек с широким, смелым и довольно
красивым лицом.
     - Это Оливер, Оливер Дромор, папин двоюродный племянник. Он очень  мил,
правда? Вам нравится его лицо?
     Леннан сам не знал. Не ее троюродный брат, а  двоюродный  племянник  ее
отца! И в душе его снова вспыхнуло слепое пламя негодования и жалости.
     - А как же насчет уроков рисования? Вы до сих пор не пришли учиться.
     Она стала краснее своего платья.
     - Я думала, что вы просто из вежливости. Я не должна была вас  просить.
Конечно, мне ужасно хотелось бы, только я знаю, вам будет очень скучно...
     - Вовсе нет.
     Она подняла глаза. Какие они у нее томные, необыкновенные!
     - Тогда можно, я приду завтра?
     - В любой день между половиной первого и часом.
     - А куда?
     Он дал ей свою карточку.
     - Марк Леннан... Да...  мне  нравится  ваше  имя.  Еще  в  прошлый  раз
понравилось. Очень красиво!
     Что она могла найти в имени, чтобы из-за него  ей  понравился  человек?
Что он скульптор, для нее значения иметь не могло, ибо, какова  бы  ни  была
его известность, ей его ими известно быть не могло.  Ах,  но  ведь  в  имени
может быть заключено  так  много  для  детского  слуха!  Когда  он  сам  был
ребенком, какое  очарование  содержалось  для  него  в  словах:  "макароны",
"Брабант", "Карниола",  "Альдебаран"  и  "мистер  Мак-Крей"!  На  протяжении
недели весь  мир  был  "мистер  Мак-Крей",  а  это  всего  лишь  имя  вполне
заурядного приятеля Горди.
     Как бы то "и было, но под воздействием каких-то чар она разговорилась -
о  школе,  о  лошадях  и  автомобилях  (ей  нравилась   быстрая   езда),   о
Ньюмаркетских скачках, которые она находила изумительными, и о  театре  -  о
пьесах того толка, какой должен был внушать доверие  Джонни  Дромору;  кроме
них, "Гамлета" и "Короля  Лира",  она  ничего  не  видела.  Никогда  еще  не
встречал он девушки, столь не затронутой мыслью, искусством и в то же  время
неглупой, обладающей каким-то природным вкусом; просто ей не было случая его
применить и развить. Да и откуда бы у Джонни Дромора, duce et  auspice  {Под
руководством и покровительством (лат.).} Джонни Дромора! Правда, в школе  ее
возили в Национальную галерею. И Леннан представил себе десяток юных  девиц,
шествующих под эгидой одной старой девицы, - как они  восторгаются  собаками
Лэндсира, сдавленно  хихикают  перед  Ботичеллиевыми  ангелами,  глазеют  по
сторонам, шаркают ногами и щебечут, словно стайка птичек в кусте.
     И все же это дитя  "драморизма"  оказалось  наивнее  большинства  своих
сверстниц. Если ее серые колдовские глаза и следовали за ним, не  отрываясь,
то открыто, без задней мысли. В ней еще не проснулась покорительница  сердец
- пока.
     Прошел час, а Дромор все не появлялся. Одиночество этого юного существа
в столь неподобающем ей жилище начало угнетать Леннана.
     Что она делает по вечерам?
     - Иногда хожу с папой в театр, а больше сижу дома.
     - Ну, а дома что?
     - Да так, читаю или разговариваю по-французски.
     - Что? Сама с собой?
     - Ну да. И еще иногда с Оливером, когда он приходит.
     Значит, этот Оливер приходит!
     - А давно вы знакомы с Оливером?
     - О да! С самого детства!
     Он чуть было не сказал: разве же это давно? Но удержался и вместо этого
встал, чтобы попрощаться. Она вцепилась ему в рукав и быстро сказала:
     - Нет, вы еще не уйдете!
     При этом вид у нее был, как у щенка, собравшегося в шутку вас  укусить:
верхняя губка приподнята над рядом мелких белых зубов,  крепко  впившихся  в
нижнюю, и подбородок слегка выпячен.  Вот  она  какая  бывает  -  капризная,
властная!
     Но он улыбнулся и произнес:
     - Увы, к сожалению, мне нужно идти!
     И благовоспитанность тотчас же к ней возвратилась, она только  заметила
с грустью:
     - Вы не называете меня по имени. Оно вам не нравятся?
     - Нелл?
     - Да. На самом-то деле, конечно, Элинор. Оно вам не нравится?
     Будь даже это имя ему отвратительно, он все равно мог ответить только:
     - Что вы, очень нравится!
     - Ой, я ужасно рада! До свидания.
     На улице он чувствовал себя  так,  будто  его  не  за  рукав  взяли,  а
зацепили за самое сердце. И теплое, смятенное чувство не  покидало  его  всю
дорогу домой.
     Переодеваясь к обеду, он  вопреки  обыкновению  пристально  разглядывал
себя в зеркале. Да, его темные волосы еще густы, но с заметной проседью; под
глазами множество морщин, и сами глаза, все еще живые,