чит, она там! Тусклый  свет  в  столовой,  огонь
наверху - без сомнения,  это  ее  комната!  Неужели  не  существует  способа
привлечь ее к окну, неужели его душа не может подняться туда и воззвать к ее
душе? Быть может, ее там и нет, может, это  всего  лишь  горничная  принесла
наверх горячую воду. Он дошел уже до конца улицы, но уйти, не пройдя еще раз
мимо ее окон, у него не было сил. Теперь он шел  медленно,  опустив  голову,
изображая глубокую задумчивость, шел, сожалея о каждом уже пройденном  дюйме
и не переставая вглядываться в то окно, где горел за шторами свет. Ни знака!
Опять очутился он у ограды старого собора и  опять  не  мог  себя  заставить
уйти. На пустынной, узкой улочке не было ми живой души, ни кошки, ни собаки,
ни  признака  жизни  -  только  молчаливые  освещенные  окна.  Словно  лица,
прикрытые вуалью, с полным бесстрастием! взирали они на его нерешительность.
И он подумал: "Ну что ж, не я  один  такой.  Немало  сейчас,  наверно,  есть
людей, кто находятся  так  же  близко  и  одновременно  так  далеко!  Немало
обреченных на  страдание!"  Но  чего  бы  не  отдал  он  в  тот  миг,  чтобы
раздернулись шторы на ее окне! Потом,  вспугнутый  появлением  пешехода,  он
повернулся и зашагал прочь.

X

     Назавтра в три часа он явился к ней с визитом.
     Посреди ее белой гостиной, где окно в частом переплете  занимало  целую
стену, стоял столик, а на нем - серебряная  ваза  с  ранними  дельфиниумами,
наверно, из их загородного сада. Дожидаясь, Леннан стоял и  разглядывал  эти
цветы, похожие на голубых мотыльков и редкой окраски кузнечиков, повисших на
светло-зеленом стебле. В этой комнате  проводила  дни  она,  отторгнутая  от
него. Раз в неделю, не чаще, сможет он сюда приходить - раз в неделю на  час
или два из тех ста шестидесяти восьми часов, что он будет стремиться к ней.
     И вдруг он почувствовал, что она уже здесь. Она вошла неслышно и стояла
подле рояля, такая бледная в своем кремовом платье, что  глаза  ее  казались
черными, как смоль. Он едва узнавал это лицо, закрывшееся, точно цветок  под
дыханием холодного ветра.
     Что он сделал? Что могло произойти за эти пять дней, отчего она  так  к
нему изменилась? Он взял ее руки  и  хотел  поцеловать  их,  но  она  быстро
сказала:
     - Он дома!
     Марк стоял молча и глядел в ее глаза, скованные  ледяным  спокойствием,
растопить которое он должен был во что бы то ни стала, - от этого, казалось,
зависела сейчас его жизнь. Потом спросил:
     - Что случилось? Или я для вас ничего не значу?
     Едва только выговорив это, он увидел, что спрашивать  было  незачем,  и
обнял  ее.  Она  порывисто  прижалась  к  нему,  но  в  следующее  мгновение
высвободилась из его объятий со словами:
     - Нет, нет, сядем спокойно!
     Он  подчинился,  наполовину  угадывая,  наполовину   отказываясь   ясно
представить, себе, что крылось  за  этой  странной  холодностью  и  этим  ее
страстным порывом - и жалость к самой себе, и отвращение, стыд,  и  гнев,  и
тоска замужней женщины, впервые  принимающей  своего  возлюбленного  в  доме
своего мужа.
     Теперь она  старалась  заставить  его  забыть  ее  странное  поведение;
старалась снова быть с ним такой, как в те  солнечные  дни  на  Ривьере.  Но
вдруг, одними губами, она быстро проговорила:
     - Скорее! Когда мы можем увидеться? Я приду завтра в пять...
     И, следуя за ее взглядом, он увидел, как  растворились  двери  и  вошел
Крэмьер. Без улыбки на лице, огромный в этой низкой комнате, он пошел  прямо
на них и протянул Леннану руку, потом пододвинул себе кресло и сел  как  раз
между ними.
     - Итак, вы вернулись в Лондон, - сказал он. - Хорошо провели время?
     - Да, благодарю вас.
     - Удачно вышло для Олив, что вы там оказались: в этих городишках бывает
тоскливо.
     - Для меня еще удачнее!
     - Не сомневаюсь.
     И  с  этими  словами  он  повернулся  к  жене.  Руки  его   лежали   на
подлокотниках стиснутыми кулаками вверх; казалось, он понимал, что держит их
обоих в своих руках - его в одном, ее в другом кулаке.
     - Удивляюсь, - медленно сказал он, - как  люди,  вроде  вас,  ничем  не
связанные, могут жить в Лондоне. Я бы сказал, Рим, Париж - вот ваш рай.
     В его голосе, в его всегда  чуть  красноватых  глазах  с  их  властным,
самоуверенным взглядом, во всем его облике чувствовались  скрытая  угроза  и
презрение, словно он говорил про себя: "Попробуй только  встать  у  меня  на
дороге - я тебя раздавлю!"
     Марк думал: "Долго ли еще мне нужно тут сидеть?". И вдруг из-за профиля
этого грузного мужчины, бесповоротно усевшегося между  ними,  он  поймал  ее
взгляд, быстрый, уверенный, рассчитанный с удивительной точностью,  а  потом
еще и еще один - словно сама  опасность  побуждала  ее  оставить  притворную
холодность. Что, если Крэмьер перехватит  один  такой  взгляд?  Но  надо  ли
бояться, как бы ласточка не расшиблась о стеку, над которой она пролетает? И
все-таки, не в силах этого дольше видеть, Леннан поднялся.
     - Уже? - Сколько в одном этом учтивом слове было холодной наглости!
     Он не видел, как рука его встретилась с тяжелой  ладонью  Крэмьера.  Он
заметил, что Олив встала так, чтобы, когда они будут прощаться, их  лица  не
были видны. Глаза ее улыбались и в то же время молили;  губы  сложили  слово
"Завтра!"; и, сжав отчаянно ее руку, он ушел.
     Он и  не  подозревал,  какой  мучительной  окажется  встреча  с  нею  в
присутствии того, кто ею владеет. Может  быть,  все-таки  ему  надо  от  нее
отказаться, отказаться от этой любви, которая сводит его с ума?
     Он взобрался в омнибус и поехал в сторону Вест-Энда. Начались еще  одни
сутки голода. Как он убьет эти двадцать четыре часа  -  безразлично.  Потому
что это часы его боли, и надо хоть как-то их перетерпеть  -  перетерпеть,  а
что потом? Час или два, которые он проведет с нею, из  последних  сил  держа
себя в руках?
     Как большинство артистов и меньшинство англичан, он жил чувствами, а не
фактами; и потому бесповоротные решения не приносили ему облегчения.  Но  он
их все-таки принимал, и немало: и что  откажется  от  нее,  и  что  сохранит
верность идеалу служения без награды, и  что  будет  молить  ее,  чтобы  она
оставила Крэмьера и пришла к нему, - и каждое такое решение он  принимал  по
нескольку раз.
     У Хайд-парка он слез с  омнибуса  и  вошел  в  парк,  надеясь,  что  от
прогулки ему станет полегче. Но там повсюду сидело великое множество народу,
и все предавались единственно разумному в этот час и в этом  месте  занятию:
дышали целебным свежим воздухом; чтобы не видеть их, он пошел вдоль ограды и
наткнулся прямо на полковника Эркотта и его супругу, которые шли со  стороны
Найтсбриджа, оба немного возбужденные и  раскрасневшиеся  после  завтрака  у
знакомого генерала, где рассказывали про "Монте".
     Они приветствовали его с наигранным изумлением людей, не раз говоривших
друг другу: "Вот посмотришь, он  там  долго  не  задержится!"  Как  приятно,
сказали они, его встретить. Давно ли он вернулся? Они думали, он собирался в
Италию. А вид у него довольно усталый. Виделся ли он с Олив, они не спросили
по доброте, а, может, из опасения, что он скажет "да", и им  будет  неловко,
или окажет "нет", а  это  будет  и  того  хуже,  когда  выяснятся,  что  ему
следовало бы ответить "да". Не присядет ли он с ними на  минутку?  Они  идут
навестить Олив. Леннан почувствовал, что это -  предупреждение.  И  заставив
себя глядеть им прямо в глаза, сказал: "А я как раз оттуда".
     В тот же вечер миссис Эркотт так выразила свои впечатления:
     - Бедный молодой человек, у него совсем измученный  вид!  Боюсь,  ничем
хорошим это не кончится. Ты заметил, как он от  нас  убежал?  И  похудел  он
сильно; если бы не  загар,  он  выглядел  бы  совсем  больным.  Глаза  такие
страдальческие, а раньше они у него всегда так мило улыбались.
     Полковник, который застегивал крючки на  женином  платье,  прервал  это
требующее полнейшего внимания занятие.
     - Ужасно жалко, - заметил он, - что у него нет настоящего дела. Вся эта
его пачкотня с глиной - пустая забава.
     И  медленно  застегнул  один  крючок,  отчего  несколько  других  сразу
расстегнулось.
     А миссис Эркотт продолжала:
     - Я сегодня смотрела на Олив, когда она думала, что ее не видят.  Такое
впечатление, будто она снимала маску. Но Роберт Крэмьер с этим  мириться  не
станет. Он в нее по-прежнему влюблен, я видела его лицо. Джон, это трагедия!
     Полковник выпустил крючки.
     - Если бы я думал, что это так, -  промолвил  он,  -  я  бы  что-нибудь
сделал.
     - Если бы ты мог сделать что-нибудь, это не было бы трагедией.
     Полковник широко  открыл  глаза.  Что-нибудь  да  всегда  бывает  можно
сделать.
     - Ты читаешь слишком много романов, - сказал он без особого убеждения в
голосе.
     Его жена улыбнулась и ничего не ответила на его выпад: это она  слышала
не в первый раз.

XI

     Когда после встречи с Эркоттами Леннан добрался до дому, он обнаружил у
себя в почтовом ящике визитную карточку, на которой значилось: "Миссис  Дун"
и "Мисс Сильвия Дун", а снизу карандашом было приписано: "Зайдите  навестить
нас  до  того,  как  мы  уедем  в  Хейл,  пожалуйста.  Сильвия".  Он  долго,
бессмысленно смотрел на этот круглый, так хорошо ему знакомый почерк.
     Сильвия! Наверно, ничто не могло бы с такой ясностью показать ему,  как
безнадежно поглотил потоп его страсти весь остальной мир. Сильвия! Он  забыл
даже о ее существовании;  а  ведь  еще  только  в  прошлом  году,  когда  он
окончательно поселился в Лондоне, они опять часто  встречались,  и  он  даже
начал снова посматривать на нее с нежностью - такая она милая, такие  у  нее
красивые светло-золотистые волосы и такой преданный взгляд. Потом они на всю
зиму  уехали  в  Алжир:  этого  требовало  здоровье  ее  матери.  Когда  они
возвратились, он уже избегал встреч с нею; хотя это было еще  до  того,  как
Олив уехала в Монте-Карло, до того даже, как  он  самому  себе  признался  в
своем чувстве. А с тех пор! Он ни разу и не вспомнил о ней. Ни единого разу!
Мир перестал существовать. "Зайдите  навестить  нас,  пожалуйста.  Сильвия".
Даже думать об этом было как-то неприятно. Нет, там ему  не  рассеять  своей
тоски и нетерпения.
     Ему вдруг пришло в голову: почему  бы,  чтоб  убить  время  в  ожидании
завтрашней встречи, не поехать ему на лодке по  Темзе  мимо  ее  загородного
дома? Можно было еще поспеть на последний поезд.
     Уже затемно добрался он до деревни, вблизи которой  находился  их  дом,
переночевал там в гостинице, а утром встал пораньше,  взял  лодку  и  поплыл
вниз по течению. Дальний берег был обрывистый, поросший высокими  деревьями.
Солнце играло в их листве, а серебристую воду рябил  легкий  ветерок,  клоня
камыши и тихо качая водяные лилии. Через синее небо тянулся узкий белый след
ветра. Леннан положил весла в лодку и отдался на волю течения,  слушая,  как
воркуют лесные голуби, глядя, как ласточки носятся в вышине. Ах, если  бы  с
ним сейчас была она! Провести бы так один нескончаемый день, тихо плывя вниз
по реке! Хоть однажды получить передышку от своей тоски! Их  дом,  он  знал,
находился на той же стороне, что и деревня, за островком. Она  говорила  ему
про живую изгородь из тисов и про белую голубятню почти  у  самой  воды.  Он
поравнялся с островом и медленно поплыл по боковой протоке.
     Здесь, в ивняке и ольшанике, было темно даже в  это  солнечное  утро  и
удивительно тихо. Грести было невозможно: негде весла развернуть; он вытащил
багор и погрузил его в зеленую воду, чтобы  отпихиваться  ото  дна,  но  там
оказалось слишком глубоко и  повсюду  попадались  большие  коряги,  так  что
пришлось подтягиваться, цепляясь багром за ветки.  Птицы  сторонились  этого
темного уголка, только одинокая сорока перелетела узкий клочок  ясного  неба
над головой и скрылась за ивами. В воздухе стоял сладкий,  гниловатый  запах
слишком сочной листвы; сияние дня  здесь  словно  погребено  было  в  тесной
гробнице. Он был рад, когда наконец,  обогнув  огромный  тополь,  выплыл  на
открытое место навстречу золотым и серебристым переливам утра.  И  сразу  же
увидел тисовую живую изгородь по краю ярко-зеленой полянки и белую голубятню
на высоком столбе.  Вокруг  сидели  и  летали  белоснежные  голуби  и  сизые
горлянки; а выше, за зеленым газоном,  видна  была  темная  веранда  низкого
дома, увитого отцветающими глициниями. Ветерок принес запах поздней сирени и
свежескошенной травы, а с ними  стрекот  ручной  косилки  и  жужжание  пчел.
Красивое место, и, несмотря на глубокий покой, царящий вокруг, что-то  здесь
напомнило ему летучую легкость, которая так очаровывала его  в  ее  лице,  в
откинутых прядях ее волос, в быстром нежном взгляде ее темных  глаз,  -  или
виною тому были темные тисы, белая голубятня и полет горлинок в вышине?
     Он долго сидел в лодке под самым берегом, стараясь  ничем  не  привлечь
внимания  старого  садовника,  который  размеренно  катал   ручную   косилку
взад-вперед по газону. О, как он  мечтал,  чтобы  сейчас  с  ним  была  она!
Удивительно, как это может  быть  в  жизни  такая  красота  и  дикая  нежная
прелесть, что сердце щемит от восторга, и в той же жизни есть серые правила,
угрюмые барьеры - гробы счастья! Зачем любви, радости закрыты двери? Ведь не
так-то много любви и радости на  свете.  Она,  сама  душа  этого  волшебного
летучего лета, заточена безвременно за тяжелыми  зимними  засовами  угрюмого
ненастья. Какое бессмысленное, злое дело!  Мрачная  жестокость,  преступная,
мертвая, узколобая расточительность!  Для  чего,  кому  могло  понадобиться,
чтобы она была несчастна? Пусть даже он и не любил  бы  ее,  все  равно  ему
ненавистна была бы ее судьба - еще в ранней юности всякая повесть о пленной,
загубленной жизни будила ярость в его сердце.
     Нежные белые облака - эти светлые ангелы реки,  -  все  время  парившие
неподалеку, простерли теперь свои  крыла  над  верхушками  деревьев;  улегся
ветер, дремотное тепло и лепет леса стекались к воде. Старый садовник кончил
подстригать газон и с  маленькой  корзинкой  зерна  вышел  кормить  голубей.
Леннан видел, как белые голуби слетались к нему, а грациозные  сизые  вяхири
держались в стороне. Вместо  этого  старика  ему  виделась  на  берегу  она,
кормящая из руки нежных птиц Киприды {Голуби и воробьи в Древней Греции были
посвящены Афродите Кипрской.}. Какую замечательную скульптурную  группу  мог
бы он сделать - она и голуби, сидящие и порхающие вокруг нее!  Если  бы  она
принадлежала ему, чего бы  он  не  достиг,  чтобы  сделать  ее  бессмертной,
подобно старым итальянским мастерам, которые уберегли своих возлюбленных  от
власти Времени!..
     В свою лондонскую квартиру он вернулся за целых два часа до  того,  как
можно было начинать ее ждать. Он жил один, если не считать уборщицы, которая
приходила на часок-другой по утрам, подымала пыль и исчезала, и  потому  ему
не было нужды в предосторожностях. А когда он привес цветы, фрукты и печенье
- которых они, конечно, все равно не станут есть - и, накрыв к чаю стал, раз
двадцать обозрел комнату,  он  уселся  наконец  с  книгой  у  круглого  окна
высматривать ее на улице. Так и сидел он без движения, не прочтя ни слова, и
только облизывал то и дело пересохшие губы да вздыхал, чтобы унять  волнение
своего сердца. Наконец он увидел ее. Она  шла,  держась  поближе  к  оградам
домов, и не глядела по сторонам. На ней было батистовое платье и  шляпка  из
блекло-кофейной соломки с  узкой  черной  бархоткой  вокруг  тульи.  Перешла
переулок, остановилась  на  мгновение,  торопливо  оглянулась  и  решительно
направилась дальше. Отчего он ее так любит? В чем секрет ее  очарования  для
него? Уж, конечно, не в сознательных уловках. Наверно, никто не прилагал так
мало стараний, чтобы очаровать. Он не мог припомнить ни одного ее  поступка,
нарочно рассчитанного на то, чтобы привлечь его.  Быть  может,  все  дело  в
самой ее пассивности, в ее врожденной гордости, которая ничего не предлагает
и ничего не просит, в каком-то мягком стоицизме ее натуры  и  еще  -  в  той
таинственной прелести, так неотъемлемо, так глубоко присущей ей, как  аромат
присущ цветку?
     Он ждал у двери и распахнул ее, когда легкие шаги прозвучали  у  самого
порога. Она вошла, не сказав ни слова, даже не взглянув на него. Он тоже  ни
слова не произнес, пока не запер дверь и не убедился, что она  действительно
тут, у него. Потом они повернулись друг к другу. Грудь ее под легким платьем
слегка вздымалась, но все же она была спокойнее его - чудесным спокойствием,
не покидающим в любви красивую женщину, ибо она может сказать: "Вот  воздух,
дышать которым я рождена!"
     Они стояли и смотрели друг на  друга,  словно  не  могли  насмотреться.
Потом он сказал:
     - Я думал, что умру, так и не дождавшись этого мгновения.  Не  проходит
минуты, чтобы я так стремился к вам, что жизнь мне не в жизнь.
     - Вы думаете, я не стремлюсь к вам?
     - Тогда приди ко мне!
     Она поглядела на него печально и покачала головой.
     Ну что ж, он знал, что таков будет ее ответ. Он  еще  не  заслужил  ее.
Какое право у него звать ее, чтобы  она  пошла  против  всего  света,  чтобы
презрела все, до конца доверилась ему? Он не мог настаивать, он начал  вдруг
понимать ту обезоруживающую истину, что отныне в его любви  не  ему  решать;
так велика была его  любовь,  что  он  перестал  быть  отдельным  существом,
наделенным отдельной волей. Он слился с нею и мог  действовать  лишь  тогда,
когда его и ее воля были едины. Никогда не скажет он  ей:  "Ты  должна!"  Он
слишком сильно ее любит. И она это знает. И потому остается только забыть  о
своей боли и радоваться этому часу счастья.  Но  что  ему  делать  с  другой
истиной: в любви не бывает передышки, не бывает остановок на  полпути?  Даже
скудно поливаемый цветок будет расти, расти, покуда не  настанет  ему  время
быть сорванным... Этот оазис  в  пустыне,  эти  несколько  мгновений  с  ней
наедине, пронизанные горячим, испепеляющим ветром. Приблизиться к  ней!  Как
не стремиться к этому? Как не жаждать ее губ, когда ему  дана  для  поцелуев
лишь ее рука? И как уберечься от горькой отравы,  которую  приносила  мысль,
что через несколько минут она покинет его и вернется к  тому,  другому,  кто
может, как бы отвратителен он  ей  ни  был,  видеть  и  касаться  ее,  когда
захочет? Она сидела, откинувшись на спинку того  самого  кресла,  в  котором
воображение недавно ему ее рисовало. А он отваживался лишь  взирать  на  нее
снизу вверх, примостившись на скамеечке у ее ног. И  все,  что  неделю  тому
назад представлялось ему несказанным блаженством, оказалось теперь  едва  ли
не мукой - так далеко это было от его желаний. Мукой  было  заставлять  свой
голос звучать в согласии  с  трезвой  ласковостью  ее  голоса.  Он  думал  с
горечью: "Как она может сидеть так и не томиться по мне, как  я  томлюсь  по
ней?" Потом, почувствовав прикосновение  ее  пальцев  к  своим  волосам,  он
потерял власть над собой и  поцеловал  ее  в  губы.  Она  уступила  лишь  на
секунду.
     - Нет, нет, не надо!
     Ее неожиданный грустный отпор сразу же его отрезвил.
     Он выпрямился, отошел в сторону, просил о прощении.
     Когда она ушла, он сел в кресло, где  она  сидела.  Это  объятие,  этот
поцелуй, который он просил ее забыть - забыть!  -  этого  у  него  никто  не
отнимет. Он совершил проступок, он ослушался ее, нарушил законы рыцарства! А
между  тем  улыбка  несказанного  счастья  не  сходила  с   его   губ.   Его
целомудренному воображению представлялось даже, будто бы это - все,  к  чему
он стремился. О, если бы ему закрыть сейчас  глаза  и  умереть  прежде,  чем
покинет его эта радость полусвершения!
     Все еще с улыбкой на губах лежал он в кресле и глядел, как под потолком
вьются и гоняются друг за другом вокруг лампы мухи. Мух было шестнадцать,  и
они  все  кружились,  все