Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Раппорт Виталий. Ирландский чай на опохмелку -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -
Виталий Рапопорт. Ирландский чай на опохмелку © Copyright Виталий Рапопорт Email: paley1@optonline.net Date: 04 Jan 2002 повесть Copywright © 1999 by Vitaly Rapoport. All rights reserved. УВЕРТЮРА Инструменты в оркестре пробуют голоса, разминаются, раздуваются, гоняют гаммы и арпеджио, а то и дурака валяют. Хлоп! По знаку дирижера начинают играть по-писаному. Идет что-то легкое, приятное, сюита, картинки жизни. Лес на берегу реки, солнце, лопухи, муравьиная куча, орешник; вот завод работает в бодром и счастливом ритме; а это народный праздник, гуляние: пляски, смех, люди отдыхают, веселятся, можно даже разобрать, как парень прижал девушку. В звучании оркестра преобладает духовое дерево при поддержке струнных, иногда только вскрикнет корнет или ухнет туба. Перемена. Оркестр в полном составе играет марш. Чувствуется размах, решительность, твердость воли. Поступь победителей и хозяев жизни. Они не знают сомнений, только цель, курс и скорость. Темп марша нарастает, музыка увлекает слушателей, ведет за собой, и вдруг обрывается. Словно вилку выдернули из штепселя подачи энергии. Слышится новая тема: молчание, наполненное чувством и ожиданием, как у Джона Кейджа. На просцениум выходит Народ в виде одного актера. Одетый просто -- рубашка, заправленная в мешковатые штаны -- он стоит, собирательный, внушающий симпатию, стоит, широко расставив ноги, чтобы захватить побольше опоры на земле, и смотрит слегка вверх, вдаль надо понимать. Грубоватое непримечательное лицо его скорее доброе, однако без простодушной слащавости. Временами он сильно себе на уме, а то вдруг задумывается, забывая, что его наблюдают. Сколько продолжается народная тема, сказать трудно. До тех пор, видимо, пока публика слушает и верит. Негромкий голос, гобой или флейта, заводит простую песенку, что-то житейское, обыденное, близкое каждому. Женщина гладит белье и напевает себе под нос -- трогательно, иногда призывно. Или девочка нянчит куклу и с ней разговаривает: скоро придет мама, принесет пряников и молока, она накажет плохую кошку Мурку, которая гоняет воробьев. Детский голосок скоро перекрывается другой темой, потому что не за тем люди пришли в театр, а музыканты натянули фраки. Новая мелодия, не в пример серьезная, торжественная. Струнные широко разносят свое кантабеле, тромбоны с трубами поддерживают их возгласами одобрения: да, да, совершенно верно, именно так мы всегда думали. Напряжение нарастает с каждым тактом, это гимн, вдохновенная проповедь, наставление про устройство правильной жизни. Люди готовы слушать без остановки, без передышки, но врывается диссонанс, назойливый, грубый. В оркестре растерянность, он нестройно замолкает, слышно одну виолончель. Сбивчиво, но с упорством тянет она свою тему -- пронзительную, жалобную. Другие голоса не согласны, им хочется продолжить гимн, досказать важнейшие для людей слова, но виолончель гнет свое, разрушает гармонию. Увертюра идет рывками. Несколько раз оркестр принимается играть по нотам, но останавливается, сбитый с толку. Собравшись с силами, музыкальный коллектив под руководством дирижера утверждает себя: раздается звон турецких тарелок, тремоло на литаврах. Виолончели больше не слышно за новым маршем. Он сродни тому, что в начале, только поступь теперь тверже, тяжелее. Первую часть задорно выводят трубы, флейты и кларнеты, во второй -- мелодия тромбонов и валторн звучит более интимно, задушевно, третью часть исполняют все голоса вместе. Прочь сомнения, довольно жаловаться, вперед к славной цели. Новая остановка, привал на марше, музыка становится ажурной, как старинный вальс. Солдату вспоминается родной город, девушка в легком платье на берегу реки. Все будет хорошо, только бы врага победить и вернуться домой. Новый голос, сопрано саксофон, вибрирующий, пронзительный, словно сирена воздушной тревоги, разрушает ностальгический вальс, с упрямым темпераментом перекрывает оркестр. Так играл Сидней Беше. Это баллада, история несложившейся жизни. Человек мечтал совершить подвиг, осчастливить человечество. Утереть все слезы мира, изгнать болезни, построить аппарат, чтобы каждый мог летать без крыльев. Ничего не получилось: сначала веселился, гулял от избытка сил, думал, что впереди вечность. Потом пришла война, разруха. Ненастья миновали, но человек измотан, устал, выдохся. Нет больше прежней энергии, нет задора, пропало желание посвятить долгие годы одной трудной цели. Горько, обидно, а кому пожалуешься. Возможно, это совсем другая история, но саксофон заливается, не открывая подробностей. С какого-то момента ему подпевает виолончель. Но тема обрывается, не разрешившись. Конец увертюре, начинается действие. Эта книга посвящается вожатым человечества. Тем мужчинам, женщинам, детям, усилиями которых люди смогли подняться над своими животными предками, стали жить чище, мыслить благороднее. Изобретателям Колеса и Конструкторам Первой Телеги. Первоприготовителям Бефстроганова. Основателям и Первооткрывателям. Первопроходчикам и Основоположникам. Спасителям и Спасателям. Ассенизаторам Земли и Гармонизаторам Вселенной. Всем, кому человеческие страдания не дают спать по ночам. Всем, кто не пьет и не курит. ОДИН -- Ты какой чай будешь пить? -- Сладкий. -- Я имел в виду, какой чай заваривать. Ирландский хочешь? -- В Ирландии чай не растет. -- Чай так называется. Видишь на коробке написано Irish Breakfast Tea. -- Сказать по правде, за два дня в Штатах я успел утомиться от вашего разнообразия, от навязчивой свободы выбора. Шагу не ступишь, чтобы не оказаться между Сциллой и Харибдой. Вы что будете пить? Виски? А какое виски? Американское, канадское, ирландское или скотч, то бишь шотландское, или даже японское? Как прикажете подать? С содовой, со льдом или без? Спросишь сухой мартини, снова водопад вопросов. С джином или с водкой, взболтать или только помешать? Вы меня угнетаете своим гостеприимством, своей предупредительностью... -- Дядя Сережа, прости, Сергей, но здесь так принято, в торговле и в быту. Это не показное гостеприимство, нацеленное на иностранцев, как кое-где еще, зря ты так думаешь. В Америке даже маленький мальчик будет удивлен, огорчен, подавлен, если ему не позволят выбирать из двадцати сортов мороженого. Ты переживаешь культурный шок, твое недовольство -- защитная реакция. -- Хрен его знает, ты, возможно, прав... Вздохнув, он стал наблюдать, как Борис заваривает чай. Делалось это тоже не как у людей в заварном чайнике, а в кофеварочном аппарате, только вместо кофе он засыпал в бумажный фильтр несколько чайных ложек чая. Хорошо еще, что не пакетики... Нелегко с ним, думал Борис, не знаешь, как себя вести. Вот ведь, кажется, интеллигентный мужик, а трудно. Дядя Сережа, как он привык его называть, был отцов двоюродный брат, которого он помнил по Москве, но не слишком отчетливо: спустя двадцать лет остался смутный образ энергичного нервного мужика в хорошем костюме, галстук распушен и набок. Он и сейчас выглядел узнаваемо, хотя постарел. Каждый год они ездили к нему на день рождения. В просторной квартире на Вернадского собиралось человек тридцать, если не больше, на столе расстилали крахмальную скатерть, ставили хрусталь, клали ножи и вилки с вензелями. Он эти приборы считал серебряными, но мама поправила: мельхиор, правда, старинный, из камка. Он все собирался спросить, что такое мельхиор, но как-то не было случая. Стол ломился от напитков, по преимуществу иностранных, и отчественных яств. Он, по молодости лет не пивший, отведав чуточку сладкого вина по выбору мамы, наваливался на икру, отварную осетрину, салат оливье. Потом уходил в другую комнату смотреть цветной телевизор. Шум и крик за столом не утихали допоздна, наконец мама будила его и они ехали домой в такси. Отец редко бывал с ними у дяди, был занят у себя в ТАСС'е или в командировке. Последние годы он и вовсе жил отдельно от них... Звонок дяди Сережи из Москвы был как весточка с того света: Здорово, Борис. Надеюсь, еще не забыл, кто я такой. Я про смерть Розы узнал слишком поздно, оттого не прилетел на похороны. Такие, брат, дела. Я чего звоню, еду в Америку, так вот, можно ли у тебя остановиться на неделю-другую. В тягость не буду, не боись... Сергей (он немедленно потребовал, чтобы Борис называл его Сергеем и на ты) был непохож на других пришельцев из России, которые при Горбачеве зачастили за океан. Он не спрашивал что почем, не удивлялся изобилию товаров, не узнавал, где можно купить подешевле. Его английский, довольно книжный, был вполне достаточен для бытовых надобностей. В субботу по прилете, только они добрались в Риго-парк из Кеннеди и положили вещи, как он попросил заказать такси и умчался в Манхэттен, где пробыл до поздней ночи. В воскресенье Борис, собираясь на день рождения к приятелю, предложил взять его с собой, но встретил бодрый отказ: у меня все расписано на сегодня. Ты валяй, я не соскучусь. В понедельник гость впервые остался вечером дома. Борис, вернувшись с работы, застал Сергея перед телевизором. -- Телевидение у вас боевое. Каналов много, даже информация попадается. Ну, да ладно, давай побеседуем, а то я все в бегах. Разговор поначалу вертелся вокруг московских и вообще российских родственников, немалое число которых успело покинуть этот грешный свет. Когда Борис спросил, что послужило причиной недавних финансовых потрясений, связанных с девальвацией рубля, Сергей поморщился: На кой хрен тебе эти дрязги? Ведь ты, как я знаю, по роду своей деятельности с Россией не связан. Ты кто -- психотерапевт? -- Не совсем, но близко. Я психолог. -- Тем более. Америку эти бури в стакане воды всерьез не коснутся. У вас свои дела. -- У меня все равно имеется интерес к России. Как-никак я там родился. -- Спасать ее не собираешься? -- Н-н-нет, да у меня и средств для этого не найдется. -- Это утешительно. Нынче россияне, тамошние и здешние, в большинстве вспоминают про родину, она же отчизна, когда у нее можно что-нибудь спереть. -- Сергей, какие у тебя основания подозревать меня в корыстных побуждениях? -- Никаких, и ты меня прости великодушно. Это у меня разлитие желчи. В который раз мы разбили лоб об стену косности, безразличия, невежества. Тойнби давно подметил, что России никак не удается стать европейской страной в культурном смысле. Импортирует западную технологию и методы, это правда, но только для того, чтобы оградить, сохранить в неприкосновенности свою культурную, как он говорит зелотскую, староверческую замкнутость, обособленность. -- Тойнби? Ты Тойнби читаешь? -- Удивительно, не правда ли? По-твоему, мы все в России пальцем деланные, до Тойнби не доросли. -- Ты снова обвиняешь. -- Это у меня сегодня такое настроение. Общий ответ на твой вопрос пессимистический. Рано или поздно это должно было случиться. В декабре 91 года Ельцин дал своим подручным задание: любой ценой достичь быстрых результатов, произвести впечатление на народ, и в первую голову на Запад. Он дал им картбланш: делайте что хотите, сократите рабочий день, пусть наживаются, но чтоб успехи были. Пост экономического руководителя сначала предложили Явлинскому, который было согласился, потом пошел на попятный. Понял, видимо, что Ельцин и его молодцы будут дышать в ухо, надоедать ценными указаниями. В это именно время Бурбулис, тогдашний серый кардинал при Ельцине, представил ему Гайдара, с которым пришли западные советники -- Сакс и Аслунд. Мне не доставляет удовольствия говорить про этих персонажей, но, кажется, придется. Ихний экономический блицкриг стоял на двух китах: одновременной и немедленной либерализации цен и приватизации госсобственности. Всякая видимость продуманного подхода, постепенности, организованности, которые хоть както присутствовали в прежних планах, 500 дней, 400 дней и т. п., была отброшена, напрочь забыта. Молниеносный перепрыг в светлое капиталистическое будущее осуществляли большевики и дети большевиков. Ихние папаши и дедушки упражнялись в сталинское время. Теперь Гайдар и прочие упитанные мальчики препарировали родную страну как холодные вивисекторы, которым разрешили ставить эксперименты на живых людях.. Тебе, юноша, не скучно? А то бросим эти материи... -- Нет, нет, мне интересно и, как это по-русски? познавательно. Насчет Джеффри Сакса. В Америке он иногда мелькает на телеэкране, но я, честно сказать, плохо понимаю его концепцию. Какой-то он ускользающий, и всегда кто-то другой виноват. -- Похоже на Сакса. Забавно, что ты его не понимаешь. Вся карьера этого деятеля построена на популяризации, на разжевывании. Сакс из новой породы экономистов, которые становятся знаменитыми, не написав фундаментальных работ, не создав школы. У них другие достоинства. Но по порядку. С твоего разрешения я загляну в свои бумаги, чтобы, упаси Господь, не переврать фактов. Итак, Джеффри Сакс, родился в 54 году, все ученые степени от Гарварда: бакалавр в 1976-ом, магистр в 78-ом, доктор в 80-м. Оставлен в Гарварде, стал доцентом в 82-ом, полным профессором в 83-ем, в 29 лет. -- Очень быстро. -- Молниеносно, если учесть, что он к тому времени ничего не совершил. -- В чем же причина? -- В Америке блата нет, только связи и покровительство. Всех деталей не знаю, но двух благодетелей могу упомянуть. Один Лоуренс Саммерс, профессор Гарварда, нынче замминистра финансов, второй Джордж Сорос. Сакс выделялся среди экономических снобов из Ivy League: прическа под битлов, способности популяризатора, по каковой причине его можно было выпускать на телевидение, еще он производил впечатление человека, которому близки интересы и заботы простых людей. Профессорство было что-то вроде аванса, а в 1984 году ему поручили первую реформаторскую миссию, в Боливии. Публика, американская и российская, мало что знает про этот эпизод, а стоило бы, особенно русским. Боливия одна из беднейших стран мира, банановая республика, единственный ресурс -- залежи олова. Туда, кстати направился в свое время для разжигания революции Че Гевара, где и погиб. В 70-х годах международные банки надавали правительству огромные деньги в долг, в соответствии с тогдашней финансовой теорией, что страна обанкротиться не может. Между тем спрос на олово упал, инфляция достигла 1600 процентов. Появляется Джеффри Сакс со своим планом реконструкции экономики, необъявленная цель которого состоит в том, чтобы выручить бедные международные банки. Сакс предложил банкам малость поубавить свои требования, и тем пришлось согласиться: с худой овцы хоть шерсти клок. Но главные блага свалились на боливийцев: режим суровой экономики, продажа национализированных компаний, драконовское сокращение социальных программ, массовые увольнения шахтеров... в результате рационализации добычи олова. Положение из хаотического превратилось в отчаянное. Но... понемногу массовая безработица пошла на убыль, Боливия начала платить по своим векселям. Подоплека этого экономического чуда была агрономическая: боливийцы стали в массовых количествах выращивать коку, сырье для кокаина. Я забыл упомянуть, что за несколько лет до реформ Сакса к власти, при содействии ЦРУ, пришли новые люди. Старая хунта ориентировалась на олово, новая -- на торговлю наркотиками. -- Господи, неужели это правда? -- Боюсь, что так оно и было. Этот хирургический переворот газеты того времени называли кокаиновым, это я смутно припоминаю. Но на твоем месте я бы не спешил обрушивать праведный гнев на бедного Сакса. -- Понимаю твою иронию. -- Никакой иронии. Следует каждому воздать должное. Саксу, как молодцам из мафии, поручили взыскать с безнадежных неплательщиков, и он с своей задачей справился. Теперь нечего проливать крокодиловы слезы, что должники при этом испытали неудобства. Раньше нужно было думать. Ты Винера когда-нибудь читал? -- Честно говоря, нет. Я знаю, кто он такой, но... -- Не оправдывайся. У каждой эпохи свои кумиры. Винер в Кибернетике и обществе предупреждал против узкой, технократической постановки целей в социальных областях. Для иллюстрации этой опасности он взял эпизод из какого-то забытого романа. Бедная семья, дети больны, нет денег на еду, нечем платить за квартиру, словом, как говорил Толя Зверев, ни выпить, ни закусить. Мать семейства в отчаянии: Господи, я бы все на свете отдала, чтобы не смотреть на мучения детей! Только бы добыть немного денег! Немедленно раздается стук в дверь, вошедший протягивает ей пакет с деньгами, десять тысяч. Это компенсация от страховой компании: старший сын погиб при взрыве в шахте. Такие дела. Сакс -- машина с гарвардским дипломом. Если ему сказать, что он приложил руку к вспыхнувшей в то время эпидемии крака в Америке, он возмутится: в его букварях такое следствие не описано. Не знаю. Он, наверно, тоже Винера не читал... -- Признаю свою вину. -- Ты тут при чем? Но вернемся к Саксу. После сокрушительного успеха в Боливии его послали взыскивать с поляков. Хотя никто раньше не совершал перехода от государственного социализма к рыночному хозяйству, Сакс и здесь не подкачал. Польша была кругом должна мировым финансовым организациям, настолько, что не могла даже выплачивать проценты по займам. Поэтому правительство не посмело ослушаться ихнего эмиссара. Шоковая терапия сработала безотказно, с упором на шок. Конвертируемая валюта, либерализация цен, приватизация государственой собственности, немедленное закрытие нерентабельных предприятий -- все эти благодати свалились на Польшу одним махом. Квартплата, цены на предметы первой необходимости взмыли к небесам, социальные услуги, вроде детсадов и ясель, прекратились. Жизнь во многих местах стала рассыпаться, безработица достигла сорока процентов. Началась массовая эмиграция -- в страны Западной Европы, в Америку. -- Здешние русские семьи теперь часто имеют польскую домрабу или няню. Они нелегалы и горбячат за гроши. -- Спасибо товарищу Саксу. Конечно, реформаторы в Польше рапортовали про большие успехи, однако поляки, по глупости, думали иначе. На выборах 92-го года компартия набрала больше всего голосов. Поляки, столько раз бунтовавшие против коммунистического режима, решили, что режим Джеффри Сакса еще хуже. Он, однако, к тому времени уже был в Москве. На этом можно остановиться, потому что в России он проводил ту же политику и исход был нисколько не хуже. -- Уж ты продолжай, будь добр. -- Воля твоя. Либерализация цен, на случай если термин не вполне понятен, означает две вещи: полную свободу для торговцев, плюс прекращение государственных субсидий, с помощью которых цены на товары широкого потребления поддерживались на сравнительно низком уровне. Часто этот уровень все равно был для многих слишком высок, но и близко не подходил к тому, что вскоре случилось. -- Сергей, что плохого в свободных ценах, без государственного контроля? Рынок установит такие цены... -- Ну, конечно же, рынок обо всем позаботится. В старые добр

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования