Страницы: -
1 -
2 -
3 -
4 -
5 -
6 -
7 -
8 -
9 -
10 -
11 -
12 -
13 -
14 -
15 -
16 -
17 -
18 -
19 -
20 -
21 -
22 -
23 -
24 -
25 -
26 -
27 -
28 -
29 -
30 -
31 -
32 -
33 -
34 -
35 -
36 -
есколько раз обернутого вокруг шеи, свисали за его спиной. На
голове у него была синяя фетровая шляпа с узкими полями и ленточкой, в
которую был воткнут рыболовный крючок с искусственной мушкой, что
производило крайне спортивное впечатление. Вы слышите меня? - спросил он. Но
все это не шло ни в какое сравнение с его лицом, которое, признаю это с
сожалением, слегка напоминало мое собственное, не столь утонченное, конечно,
но те же самые короткие, неудавшиеся усики, те же маленькие, как у хорька,
глазки, тот же парафимоз носа и воспаленный красный рот, сжатый гузкой.
Скажите, пожалуйста, - произнес он. Я повернулся к костру. Полыхал он вовсю.
Я подбросил еще дров. Вы слышите, я к вам обращаюсь, - сказал он. Я
направился к шалашу. Он загородил мне путь, осмелев при виде моей хромоты.
Почему вы молчите? - спросил он. Я вас не знаю, - ответил я. И засмеялся. Я
не собирался острить. Не желаете ли взглянуть на мою визитную карточку? -
спросил он. Это ничего не изменит, - ответил я. Он придвинулся ко мне
вплотную. Отойдите с дороги, - сказал я. Теперь засмеялся он. Вы
отказываетесь отвечать? - спросил он. Я сделал усилие над собой. Что вам
угодно знать? - спросил я. Он, должно быть, подумал, что я сдался. Это
другое дело, - сказал он. Я призвал на помощь образ сына, который мог в
любой момент вернуться. Я уже вам сказал, - сказал он. Я весь дрожал. Будьте
добры, повторите снова, - сказал я. Короче говоря, он хотел узнать, не видел
ли я проходившего мимо старика с палкой. Он описал его. Плохо. Казалось,
голос доносится до меня издалека. Нет, - сказал я. Что значит нет? - спросил
он. Я никого не видел, - сказал я. И однако же, он прошел этой дорогой, -
сказал он. Я промолчал. Вы давно здесь? - спросил он. Тело его все больше
теряло очертания, как бы расплывалось. Чем вы здесь занимаетесь? - спросил
он. У вас ночной обход? - спросил я. Он протянул ко мне руку. Кажется, я
снова попросил его уйти с моей дороги. Ладонь, приближающуюся ко мне, я вижу
по сей день - мертвенно-бледная, она сжимается и разжимается. Словно
отделилась от тела. Что случилось потом, я не знаю. Но немного позже, может
быть, намного позже, я нашел его распростертым на земле, с разбитой
вдребезги головой. Сожалею, но объяснить более ясно, как был достигнут такой
результат, я не в состоянии. Получился бы неплохой эпизод. Но не собираюсь
же я на столь позднем этапе своего отчета удариться в литературу. Лично я
остался невредим, не считая нескольких царапин, обнаруженных лишь на
следующий день. Я склонился над ним. Склонившись, понял, что моя нога снова
сгибается. Теперь он не был похож на меня. Я ухватил его за лодыжки и,
пятясь задом, потащил в шалаш. Туфли его блестели толстым слоем гуталина.
Носки были украшены модным узором. Брюки задрались, приоткрыв белые гладкие
ноги. Лодыжки у него были узкие и костлявые, как у меня. Я почти обхватывал
их ладонью. На нем были подтяжки, одна из которых отстегнулась и висела. Эта
деталь меня растрогала. Мое колено сгибалось все хуже, но это было уже
неважно. Я забрался в шалаш и подобрал плащ сына. Потом вернулся к костру,
лег на землю, накрылся плащом. Спал я недолго, но все же поспал. Я
прислушался к крику сов. Это не филины, крик их напоминает гудок паровоза. Я
прислушался к пению соловья. И к скрипу дергачей, вдалеке. Если бы я знал
названия других птиц, которые кричат и поют по ночам, то непременно
прислушался бы и к ним тоже. Я наблюдал за угасающим костром, подложив под
щеку обе ладони. Я поджидал зарю. Едва начало светать, как я был уже на
ногах и направился к шалашу. Его ноги тоже почти одеревенели в коленях, но в
паху, к счастью, еще сгибались. Я отволок его в подлесок, по пути часто
отдыхая, но не отпуская ноги, чтобы не пришлось за ними нагибаться. Потом
разобрал шалаш, забросал тело ветками. Уложил и взвалил себе на спину два
рюкзака, взял плащ и зонт. Одним словом, снялся с бивуака. Но прежде чем
уйти, собрался с мыслями, не забыл ли я чего-нибудь, и, не полагаясь
исключительно на разум, похлопал себя по карманам и огляделся по сторонам. А
похлопав по карманам, обнаружил отсутствие в них ключей, о чем мой разум
бессилен был меня предупредить. Искал я их недолго - кольцо сломалось, они
рассыпались по земле. Честно говоря, первой я нашел цепочку, потом ключи и
самым последним кольцо, разломанное пополам. А поскольку не могло быть и
речи о том, чтобы нагибаться и поднимать, пусть даже с помощью зонта, каждый
ключ в отдельности, я снял рюкзаки, положил в сторону зонт и плащ и лег
ничком посреди ключей, получив таким образом возможность без особого труда
их собрать. Когда ключ оказывался в пределах моей досягаемости, я хватался
обеими руками за траву и подтягивался к нему. Каждый ключ, прежде чем
положить его в карман, я вытирал о траву, независимо от того, нуждался он в
этом или нет. Время от времени я приподнимался на руках, чтобы лучше
обозреть театр действия. Несколько ключей я обнаружил таким образом на
значительном удалении и добрался до них, перекатываясь, как огромный
цилиндр. Перестав находить ключи, я сказал себе: Считать их бесполезно, ибо
я не знаю, сколько их было. И возобновил поиски. Но в конце концов сказал: К
черту, обойдусь теми, которые есть. И пока я искал так ключи, я нашел ушко
от кольца, которое зашвырнул в подлесок. Но, удивительное дело, я нашел еще
свою соломенную шляпу, которая, как я считал, находилась у меня на голове!
Одно из отверстий, проделанных в ней для резинки, разошлось и достигло края
поля, то есть представляло собой уже не отверстие, а щель. Зато другое
отверстие сохранилось, и в нем все еще держалась резинка. Наконец я
произнес: Я поднимусь сейчас и с высоты своего роста осмотрю это место в
последний раз. Что и сделал. И тут же нашел кольцо, сначала одну половину,
потом - другую. Затем, не находя больше ничего, принадлежащего мне или моему
сыну, я снова взвалил на спину оба рюкзака, надвинул шляпу на голову,
перекинул плащ через руку, поднял зонт и ушел.
Но ушел я недалеко. Ибо вскоре остановился на вершине небольшого
пригорка, откуда без труда мог видеть и лагерную стоянку, и окружающую ее
местность. И открыл следующее интересное явление - земля, на которой я стою,
даже облака в небе расположены таким образом, что постепенно уводят взгляд к
лагерю, как на картинах старых мастеров. Я устроился поудобнее. Освободился
от всех своих нош и съел целую банку сардин и одно яблоко. Я лег ничком,
подстелив под себя плащ. И то упирался локтями о землю, а ладонями подпирал
подбородок, устремив взгляд к горизонту, то складывал обе ладони на земле
подушечкой и опускал на нее щеку, пять минут одну, пять минут другую, и все
это лежа на животе. Можно было сделать подушку из рюкзаков, но я не сделал,
как-то не пришло в голову. День прошел спокойно, без происшествий.
Единственное, что внесло разнообразие в монотонность третьего дня, - это
собака. Она походила вокруг остатков моего костра, потом скрылась в леске.
Как она покинула его, я не видел, то ли отвлекся, то ли она вышла с другой
стороны, пройдя лесок насквозь. Я починил шляпу, то есть с помощью
консервного ножа проткнул новое отверстие рядом со старым и крепко привязал
резинку. Заодно починил и кольцо, скрутив обе половины вместе, снова нанизал
на него ключи и прикрепил к нему цепочку. Чтобы как-то убить время, я задал
себе несколько вопросов и попытался на них ответить. Вот некоторые из них.
Вопрос. Что случилось с мужчиной в синей фетровой шляпе?
Ответ.
Вопрос. Может ли подозрение пасть на старика с палкой?
Ответ. Весьма вероятно.
Вопрос. Каковы его шансы оправдаться?
Ответ. Ничтожные.
Вопрос. Следует ли рассказать о происшедшем сыну?
Ответ. Нет, ибо тогда его долгом будет донести на меня.
Вопрос. Донес бы он на меня?
Ответ.
Вопрос. Как я себя чувствовал?
Ответ. Почти как всегда.
Вопрос. Однако же я изменился и все еще продолжаю меняться?
Ответ. Да.
Вопрос. И несмотря на это, я чувствовал себя почти как всегда?
Ответ. Да.
Вопрос. Как это объяснить?
Ответ.
Эти вопросы, как и другие, отделяли друг от друга более или менее
длительные промежутки времени, и не только вопрос от вопроса, но и вопрос от
ответа, к нему относящемуся. Ответы не всегда следовали в том же порядке,
что и вопросы. Но, подыскивая ответ или ответы на поставленный вопрос, я
находил ответ или ответы на вопрос, который уже задавал себе, но тщетно, в
том смысле, что был не в состоянии ответить на него или же обнаруживал еще
один вопрос или вопросы, требующие, в свою очередь, немедленного ответа.
Перенесясь в воображении в настоящее время, я заявляю, что все
вышеизложенное было написано твердой и даже удовлетворенной рукой, в
сознании на редкость ясном. Ибо я буду уже далеко, прежде чем эти строки
прочтут, в таком месте, где никому не придет в голову меня поискать. К тому
же обо мне позаботится Йуди, он не позволит наказывать меня за ошибку,
допущенную на службе. И моему сыну ничего не сделают, разве что
посочувствуют, какой у него отец, и предложения о помощи и свидетельства
почтения хлынут на него со всех сторон.
Так медленно тянулся третий день. Около пяти часов вечера я съел
последнюю банку сардин и немного печенья, с большим аппетитом. Таким
образом, у меня осталось несколько яблок и печенье. А около семи часов
прибыл мой сын. Солнце уже клонилось к западу. Должно быть, я чуть-чуть
вздремнул, ибо не заметил точку на горизонте, которая увеличивалась с каждой
минутой, как я и предвидел. Он был уже между мной и лагерем и направлялся к
последнему, когда я его увидел. Волна раздражения захлестнула меня, я живо
вскочил на ноги и завопил, потрясая зонтом. Он обернулся, я знаком велел ему
приблизиться, размахивая зонтом так, словно желал подцепить что-то на ручку.
На мгновение мне показалось, что он готов мне не повиноваться и продолжать
свой путь к лагерю, точнее, к тому месту, где лагерь был, ибо его там больше
не было. Тем не менее он направился в мою сторону. Он толкал перед собой
велосипед, который, как только подошел ко мне, опустил на землю с жестом,
означающим полное изнеможение. Подними велосипед, - сказал я, - я хочу на
него взглянуть. Некогда этот велосипед был, вероятно, неплох. Я с
удовольствием описал бы его, с удовольствием написал бы о нем одном четыре
тысячи слов. И это ты называешь велосипедом? - спросил я. И, почти не ожидая
от него ответа, продолжил осмотр. Но было в его молчании что-то необычное, и
я взглянул на него. Глаза его лезли на лоб. В чем дело? - спросил я. - У
меня расстегнута ширинка? Он снова опустил велосипед. Подними, - сказал я.
Он поднял. Что с тобой? - спросил он. Я упал, - ответил я. Упал? - спросил
он. Да, упал, - закричал я, - а ты разве никогда не падал? Я попытался
вспомнить название растения, которое произрастает из семени повешенного и
стонет, когда его срывают. Сколько ты за него отдал? - спросил я. Четыре
фунта, - ответил он. Четыре фунта! - воскликнул я. Если бы он ответил два
фунта или даже полтора, я бы точно так же воскликнул: Два фунта! или:
Полтора! Они просили четыре фунта и пять шиллингов, - сказал он. Чек у тебя
есть? - спросил я. Он не знал, что такое чек. Я подробно объяснил. Сколько
денег потрачено на образование сына, а он не знает, что такое обыкновенный
чек. Но я подозреваю, что он знал это не хуже меня. Ибо когда я попросил: А
теперь расскажи, что такое чек, - он объяснил все просто безупречно. В
принципе, мне было все равно, заплатил ли он за велосипед в три-четыре раза
больше, чем он того стоил, или же присвоил себе часть денег, выданных на
покупку. Все равно я плачу не из своего кармана. Верни мне десять шиллингов,
- сказал я. Я их потратил, - ответил он. Довольно, довольно. Он начал
объяснять, что в первый день магазины были закрыты, что во второй... Я
осмотрел багажник. Это была лучшая часть велосипеда. Багажник и насос. А
ездить на нем можно? - спросил я. В двух милях от Хоула он спустил, -
ответил он, - остаток пути пришлось идти пешком. Я бросил взгляд на его
ботинки. Накачай его, - сказал я. Я поддержал велосипед. Не помню, какая из
двух шин спустила. Как только возникают два одинаковых предмета, я сразу
теряюсь. Ниппель, умышленно закрученный им неплотно, пропускал воздух между
клапаном и трубкой. Подержи велосипед, - сказал я, - и дай мне насос. Вскоре
шина была тверда. Я взглянул на сына. Он начал было оправдываться, но я
велел ему молчать. Пять минут спустя я потрогал шину. Она была тверда, как
прежде. Мерзавец, - сказал я. Он достал из кармана плитку шоколада и
протянул ее мне. Я взял. Но вместо того, чтобы съесть, как я того желал, я,
хотя и не выношу, когда добро пропадает, отбросил ее прочь, после секундного
колебания, которого, надеюсь, мой сын не заметил. Довольно. Мы спустились на
дорогу или, скорее, на тропинку. Я попробовал сесть на багажник. Ступня моей
негнущейся ноги стремилась уйти в землю, в могилу. Я подложил под себя
рюкзак. Держи крепче, - сказал я. Все равно было низко. Я добавил второй
рюкзак. Его горбы врезались мне в ягодицы. Чем сильнее сопротивляются мне
вещи, тем в большую ярость я впадаю. Располагай я достаточным временем и
имей в своем распоряжении лишь зубы и ногти, я бы продрался из недр земли к
ее вершинам, прекрасно сознавая, что ничего этим не добьюсь. А оставшись без
зубов и без ногтей, я проложил бы дорогу собственными костями. Итак, в
нескольких словах изложу решение, к которому я пришел. Сначала один рюкзак,
на нем другой, затем плащ сына, сложенный вчетверо, все это накрепко
привязывается к багажнику и седлу обрывками бечевки, найденной у сына. Что
касается зонта, то его я зацепил за шею, чтобы оставить свободными обе руки
и держать ими сына за пояс или, скорее, под мышки, ибо мое сиденье оказалось
теперь выше, чем его. Поехали, - сказал я. Он сделал отчаянное усилие, в это
я вполне могу поверить. Мы упали. Острая боль обожгла мне голень. Я
запутался в заднем колесе. Помоги мне! - закричал я. Сын помог мне
подняться. Носок порвался, нога кровоточила. К счастью, кровоточила больная
нога. Что бы я делал с двумя бездействующими ногами? Что-нибудь бы придумал.
Кажется, нет худа без добра. Я имел в виду, естественно, пользу
кровопускания. С тобой ничего? - спросил я. Ничего, - ответил он. А что с
ним может случиться? Я нанес ему сильнейший удар зонтом под колени, в то
место, где между шортами и гольфами белело тело. Он заорал. Ты хочешь нас
погубить? - спросил я. У меня мало сил, - ответил он, - у меня мало сил.
Велосипед, похоже, не пострадал, разве что слегка погнулось заднее колесо. Я
сразу же понял ошибку, допущенную мной. Она заключалась в том, что я оторвал
ноги от земли раньше, чем мы поехали. Я задумался. Попробуем еще раз, -
сказал я. Я не могу, - сказал он. Не испытывай мое терпение, - сказал я. Он
оседлал раму. Когда я скажу, медленно трогай, - сказал я. Я снова встал за
его спиной и устроился на своем сиденье, приподняв ноги над землей. Хорошо.
Жди сигнала, - сказал я. Я наклонялся на бок до тех пор, пока моя здоровая
нога не коснулась земли. Теперь на заднее колесо давила только моя больная
нога, задранная под мучительным углом. Я вонзил пальцы в куртку сына. Малый
ход, - сказал я. Колеса начали крутиться. Я поспевал за велосипедом, то ли
подпрыгивая, то ли волочась. Меня тревожили мои яйца, которые свисали
несколько низковато. Быстрее! - закричал я. Всем весом он нажал на педали. Я
вспрыгнул на свое место. Велосипед качнулся, выпрямился, прибавил скорость.
Браво! - воскликнул я вне себя от радости. Ура! - закричал сын. Какое
отвращение испытываю я к этому восклицанию! С большим трудом вывел я его на
бумаге. Он был рад не меньше меня, кажется, так. Сердце его билось под моей
рукой, хотя рука моя была далеко от его сердца. К счастью, мы спускались по
склону холма. К счастью, я починил свою шляпу, иначе бы ее сдуло ветром. К
счастью, погода стояла прекрасная, и я не был больше один. К счастью, к
счастью.
Так мы и приехали в Баллибу. Я не стану рассказывать о тех
препятствиях, которые нам пришлось преодолеть, о злоумышленниках, которых мы
перехитрили, о проступках сына, о падениях отца. Рассказать все это входило
в мои намерения, почти доставляло радость, я испытывал удовольствие от
мысли, что настанет минута, когда я смогу это сделать. Но теперь намерения
отсутствуют, минута настала, радость исчезла. Лучше моей ноге не стало. Но
не стало и хуже. Рана на голени зажила. Один бы я не добрался. Это произошло
благодаря моему сыну. Что? То, что я добрался. Он часто жаловался на свое
здоровье, на живот, на зубы. Я давал ему морфий. Выглядел он все хуже и
хуже. Когда я спрашивал, что с ним, он не мог объяснить. Велосипед доставил
нам немало хлопот. Но я его чинил. Без сына я бы не добрался. Ехали мы
долго. Недели. Мы то и дело сбивались с пути, зря теряли время. Я
по-прежнему не знал, что я должен делать с Моллоем, когда найду его. Об этом
я больше не думал. Я думал о себе, много, в пути, когда сидел за спиной
сына, глядя поверх его головы, и на стоянках, когда он сновал туда-сюда или
уходил, оставив меня одного. А уходил он часто, разведать местность, купить
продовольствия. Я практически ничего не делал. Должен сказать, что заботился
он обо мне хорошо. Был он неуклюжим, глупым, медлительным, грязным, лживым,
лукавым, расточительным, непочтительным, но меня не покинул. Я много думал о
себе. То есть часто бросал на себя взгляд, закрывал глаза, забывался,
начинал все сначала. Добирались в Баллибу мы долго, а добравшись, не знали
об этом. Стой, - сказал я однажды сыну. Я только что заметил пастуха, вид
которого мне понравился. Он сидел на земле, поглаживая собаку. Стадо черных
стриженых овец безбоязненно бродило вокруг них. Боже, какая пастораль!
Оставив сына у обочины, я направился к ним, по траве. Я часто останавливался
и отдыхал, опершись о зонт. Пастух наблюдал, как я иду, не поднимаясь.
Собака тоже, не подавая голоса. Овцы тоже. Да, постепенно, одна за другой,
они поворачивались в мою сторону и смотрели, как я иду. Лишь изредка
попятное движение, крохотное копытце, бьющее о землю, выдавали их
беспокойство. Пугливыми, какими бывают овцы, они не казались. И сын мой,
конечно, наблюдал, как я иду, я спиной чувствовал его взгляд. Молчание было
полным. Во всяком случае, глубоким. Принимая во внимание все - наступил
торжественный момент. Погода стояла дивная. День завершался. Останавливаясь,
я каждый раз оглядывался вокруг. Смотрел на пастуха, на овец, на собаку,
даже на небо. Но когда я шел, то видел только землю и движение моих ног -
здоровая нога совершает прыжок, задерживается в полете, приземляется и
поджидает приход подруги. Наконец я остановился шагах в десяти от пастуха.
Ближе подходить не имело смысла. С каким удовольствием я его описал бы.
Собака его любила, овцы не боялись. Скоро он поднимется, почувствовав
появление росы. Овчарня далеко-далеко, но он видит издали огонек в своей
хижине. Я оказался посреди овец, они окружили меня, их взгляды сошлись на
мне. Возможно, они приняли меня за мясника, пришедшего выбрать одну из них.
Я снял шляпу и видел, как собака проследила