Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Научная фантастика
      Щупов Андрей. Гамма для старшеклассников -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  -
го дошла до сознания не сразу. Это оказалось действительно ванной. Я нашарил чугунные края, ногами ступил на эмалированную поверхность. Человек, сопевший впереди меня, куда-то пропал. Я попробовал наклониться и ударился лбом о рукоятку крана. - Лезь же! Чего топчешься! - Куда?! - яростно огрызнулся я. Руки щупали по сторонам, но выхода не находили. - Куда-куда!.. В сливное отверстие, конечно! - Дайте ему по ушам, чтоб не телился! - сердито зашипели во тьме. Правая нога чуть надавила в том месте, где по моим расчетам находилось сливное отверстие. "Что за чушь? Они издеваются?" Я силился понять, куда же исчезли мои предшественники, но мысли тупыми бревнами крутились в водовороте, на мгновения превращаясь в аллигаторов, раздражено покусывая друг дружку зубками. Однажды, когда пробка в доме куда-то подевалась, я мылся в ванной, заткнув сливное отверстие пяткой. Было не очень удобно, но в общем все обошлось и я покинул ванную чистым. Сейчас от меня хотели чего-то иного. - Нашел отверстие? - Ну? - Баранки гну! - рявкнули за спиной, но советчик, оказавшийся рядом, решил проявить терпение. - Да не орите вы! Он же совсем растеряется... Послушай, вот в этот сток и надо пролезть. Ты, главное, постарайся. Поначалу кажется узко, но если поднажать да изловчиться, все получится. Кто-то в темноте пошловато загыгыкал. Я постарался не обращать на хихиканье внимания. - Как же я пройду туда? - Все прошли, и ты пройдешь. Главное, попробуй... Я поднажал, я даже крякнул от натуги, и правая нога в самом деле проскочила. Черт возьми! Я даже не сообразил толком, как это произошло. Раз - и все. Колено еще торчало наружу, а все прочее было уже там. - Ну как? Вышло? - Точнее сказать, вошло... И снова в спину зашипели. - От, балагур! Тянет резину и не стесняется!.. Эй, удалец, за тобой еще люди. И море вот-вот доберется. Я не стал отвечать. Тем более, что дальше дело пошло бодрее. Я просунул вторую ногу, поднатужился, втиснулся по пояс, а потом и по грудь. Несколько хуже было с головой - все-таки череп - штука костяная, твердая, но и тут я в конце концов справился. Чуть впереди меня кто-то мучительно и медленно полз. Не крот и не крыса, - человек. Так же мучительно и медленно полз за ним я. Должно быть, мы напоминали дождевых червей. Только с руками и ногами, но таких же гибких, склизких и грязных. Перемещаясь по хлюпающему тоннелю, я все еще пытался рассуждать. Море и время - ладно, но как быть с водостоком? Труба от силы - сантиметров семь или десять в диаметре. Одно мое предплечье куда толще. Я не говорю о туловище. Я не говорю о животе! А тот генерал? Неужели и он ползет вместе с нами? И снова я проморгал ответственный момент. Довольно грубо меня ухватили за ногу и дернули. - Наверх же, олух! Труба разветвлялась, и, должно быть, дернувший меня за ногу был прав. Во всяком случае я не стал спорить и решил поверить ему на слово. А через пару минут я уже сидел в ванне. Перепачканное лицо, волосы, оскверненные какой-то слизью, измятая одежда. И все равно я чувствовал огромное облегчение. Все кончилось. Перебродив, компот трансформировался в вино. Я сидел в собственной ванне, я слышал приглушенную ругань соседей. Мгла окружала со всех сторон, но я не сомневался: события перебросили незадачливого путешественника на родину, домой. В отличие от многих бродяг я люблю путешествовать с одним непременным условием - всегда возвращаться. В данном случае я перехитрил всех и даже самого себя. Холод, который я предсказывал на завтра, уже миновал. Пространство, вобравшее меня, причислялось уже к иному времени. Здешнее время еще хранило тепло. Еще или уже... ФА-ДИЕЗ Разумеется, я отправился в гости. Выпасть из законного времени - в каком-то смысле означает потерять себя. Если это происходит в коллективе, можно укрыться в безлюдных пещерах, если потеря настигает в одиночестве, значит, бьет час выходить в люди. Именно там - в вереницах необязательных разговоров, среди пирамидальных салатных холмов и лениво-безучастных тортов вдруг обнаруживаешь с удивлением свое крохотное "я". И возвращается былая запальчивость, возрождается тяга к несбыточному, приходит знание того, что ложка - существо одноклеточное и по роду своему мужское, а вилка - напротив, обязательно дама - с грациозно изогнутой спинкой, всегда вприщур и остро нацеленная, готовая прижать и ужалить. И только в гостях взираешь на часы с оттенком снисходительности. То, что может все, не в состоянии уничтожить таинство посиделок. Ради этого я хожу в гости. И по этой же причине не беру с собой фотоаппарата. Когда-то я любил снимать публику на дымчато-голубые ленты. Дырочки перфорации вызывали во мне священный трепет. Я закупал бездну фотомелочей и спешил запереться в своей крохотной, подсвеченной красным фонарем лаборатории. Но с некоторых пор любовь моя несколько приувяла. Я заподозрил, что дни рождений, на которых я без устали работал затвором, мало-помалу превращаются в дни моих фотографий. Праздник претерпевал странный перелом, и меня начинали таскать из угла в угол, желая запечатлеть свои незамысловатые позы и улыбки. Иногда мне просто некогда было поесть, зато и почести мне оказывались почти как имениннику. О нем, кстати, успевали забыть. На слуху было только имя фотографа. Странный азарт охватывал гостей, - в них пробуждались актерские качества, и каждый в меру своей фантазии старался изобразить что-нибудь особенно вычурное. Багроволицые кавалеры в тройках и галстуках становились на голову, кто-то пытался садиться на шпагат, а в групповых снимках начиналось совсем неописуемое. Зубастые оскалы лезли в объектив, люди лепились в ком и изо всех сил кричали, желая озвучить кадр, зарядить его своей взбалмошной энергией. Самое удивительное, что иногда это им удавалось. Увы, именинами дело не завершалось. На следующий день начинались звонки и расспросы. Все встречные и поперечные считали своим долгом поинтересоваться, что там с фотографиями и как удалась проявка. Спрашивали, когда можно ожидать презента. Когда же "презент" расходился по рукам, начинались довольно странные воспоминания - воспоминания о том, как все они _ф_о_т_о_г_р_а_ф_и_р_о_в_а_л_и_с_ь_. Случались, разумеется, и обиды. Молодые девушки редко нравятся самим себе. Фотография - не зеркало, к ней другое отношение, и порция неприязни обязательно достается фотографу. Впрочем, может быть, вполне заслужено. Чего-то он, значит, не уловил. Какого-то прекрасного момента. И не оправдание, что такие моменты - редкость, что их караулят, как пугливую синюю птицу. Вот и карауль, коли снимаешь! Выслеживай! И нечего оправдываться и объяснять, что жизнь - не фотография. И что плакать красиво не получается. Так уж оно принято. Вой и рыдания принято называть плачем. А разудалое человеческое гавканье - смехом. Словом, когда я хочу просто отдохнуть и развеяться, фотоаппарат остается дома, на верхней полке моего специального фотошкафчика, а я подставляю плечи под парадный пиджак и плетусь к зеркалу. - Полезай, полезай! - говорю я своему упирающемуся костюму. Моему костюму в зависимости от обращения дают самый разный возраст - от трех до двадцати лет. То есть, после чистки и глажки - выглядит он года на три - не больше, а вот после гулянки, дня рождения или еще хуже свадьбы - на все двадцать. По старой привычке все же заглянул в шкафчик, но в обществе громоздкого проектора, пахучих реактивов, стопок фотобумаг и черных рулонов отснятой пленки фотоаппарат чувствовал себя более комфортно, чем у меня в сумке. Это было очевидно, и я удовлетворенно прикрыл дверцу. В общем так или иначе я оказался в гостях - за столом, в пиджаке и без фотоаппарата. Хозяина звали весело и просто: Василий Грушин. Он мне нравился, я ему тоже, хотя друг дружку мы понимали с трудом. Он был серьезен и верил в принципы, я тоже был серьезным, но, что такое принципы, не знал. Он мечтал переустроить мир к лучшему и на собственном примере неустанно доказывал, что это вполне возможно. Про переустройство мира я опять же ничего не знал, но Васю Грушина за эту его мечту любил. Любил, но не уважал, и за это он, кажется, уважал меня. Грушин был крупным начальником, его баловали подарками, улыбками и комплиментами. Я ему ничего не дарил и улыбался только когда мне этого хотелось. Но Грушин мне нравился, и он про это знал. Судя по всему, ему было этого достаточно. Однажды я зашел к нему на работу и застал за странным занятием. Охрану из проходной он проверял на знание Пушкина. Здоровый малый перетаптывался у него в кабинете и с туповатой растерянностью повторял: - Мой дядя... Дядя самых чистых правил... - Честных, - мягко поправлял его начальственный Грушин. - Чего? - Честных, а не чистых, хоть честь и чистота - тоже, конечно, в некотором роде... Ммм... В общем продолжай... Чуть позже в кабинет заходили секретари, водители, бухгалтера и тоже бубнили заученные строчки. Знатоков Пушкина Грушин поощрял премиальными. - Зачем им это нужно? - спросил я его. - Ты спрашиваешь об этом меня? - Ну да! - Спрашиваешь, зачем людям нужен Пушкин? - Да нет же! Но при чем тут они? - Ты не считаешь их за людей? - Тьфу ты!.. На этом наш разговор завершался. И чаще всего таким образом завершалось большинство наших бесед. Но мы друг друга любили. Я считал, что Грушины бессильны переделать мир, но я не сомневался, что он держится на их плечах. Сам Грушин, должно быть, думал про меня, что я правдив и сострадателен. Этих качеств ему вполне хватало, чтобы относиться ко мне с симпатией. Вполне возможно, что причины своего неравнодушия мы просто выдумали. На чем держится дружба и недружба? Наверное, как и любовь, на чем-то смутном и по-человечески неразрешимом. Словом, я сидел в гостях у Грушина и отдыхал от себя самого. Шел второй час отдыха, и несмотря на гул заздравных тостов и бесед я чувствовал себя немного окрепшим. Пасюк, сосед Грушиных, парень с голосом, не нуждающимся в мегафоне, тыкал меня кулаком в бок и радостно кричал в ухо. - Вся жизнь - сплошное представление. Времена Ренессанса - театр. То, что сейчас, - цирк. Мы, майн либер киндер, зрители, посасывающие леденцы. Все, что от нас требуется, - сидеть на законном месте и не возбухать. К кулисам, - желтый от табака палец Пасюка мотался перед самым моим носом, - ни под каким видом не приближаться! Табу, майн либер! Что там за ними - нас не касалось и не касается. Сиди и аплодируй. - А если я не хочу? - Чего не хочешь? - Аплодировать. - Значит, свисти. Ногами топай. Желаешь помидором порченным воспользоваться, - пожалуйста! Хочешь спать, - тоже не возбраняется. - Но допустим, я вознамерился узнать правду. То бишь, чуточку больше того, что нам показывают на сцене. Как же возможно постигнуть правду, оставаясь на месте? - Только так ее и постигают! - палец Пасюка вновь пришел в назидательное движение. - Кстати! Какой правды ты возжелал? Может, закулисной?.. Так я тебе еще раз повторю: вселенная познается не круговым обстрелом и не методом скверного сюрприза, вселенная познается погружением вглубь. А если тебя интересует, к примеру, что там у тебя булькает и пульсирует под кожей, так тут, паря, ничего занимательного: мозги, кишочки и прочая неаппетитная размазня. Заглянуть, конечно, получится, но понять - ты все равно ничего не поймешь. На людей надо глядеть извне! И то - лишь в случае, если они прилично одеты, с носовым платком в карманчике и капелькой дорогого одеколона на виске. Пойми, без всего этого мы - довольно-таки невзрачные создания. - Отнюдь, - сосед, сидящий напротив, тонко улыбнулся. - К некоторым такие сентенции, вероятно, не подойдут. - Сентенции... - Пасюк отмахнулся от тонкостей соседа и вновь задышал над ухом. - К примеру, жрем мы с тобой говяжьи языки и хихикаем над остротами застольных ораторов. Это нормально, это по-человечески. И в рот друг другу мы при этом не заглядываем. Иначе тошно станет. Вот так по всей жизни. Вместо одной правды обнаруживаем десять и тут же запутываемся. Потому как, - на этот раз палец багроволицего Пасюка согнулся крючком и, описав щедрый полукруг, постучал по голове хозяина, - здесь у нас, не поймешь, что. Думаешь, думаешь, а находит все равно будто кто-то вместо тебя. - Ты игнорируешь энергетику, - снова возразил я. - Мы ищем не потому что надо найти, а потому, что надо _и_с_к_а_т_ь_. - Браво! - оценил Пасюк. - И кроме того, пусть не все, но многие из нас желают быть героями. - Ага, либидо-фригидо! Знаем... И вот, что тебе на это отрапортуем: герой нашего времени, золотце, не супер из Чехословакии или Афганистана, а дезертир - тот, кто наотрез отказывается мчаться на Ближний или Дальний Восток сокрушать чужие дома и проливать чужую кровь. - И свою собственную, не забывай! - Не забываю, золотце. Зис импосибл! И все равно повторю: настоящий герой нашего времени - дезертир! Дабы не убить он идет на плаху, на вечное оплевывание и так далее. Как ни крути, это жертва. Не бунт, а именно жертва. Так что давай, братец мой, дернем одну рюмашечку за него. - Не знаю, - я покачал головой. - А Отечественная? А революция? Один уходит, - тяжесть перекладывается на остальных. - Во первых, не приплетай сюда Отечественную. Защищаться и завоевывать - разные вещи. А во-вторых, если брать революцию, то здесь дезертиры имели самый настоящий шанс спасти мир. Но не спасли. Потому что совести предпочли присягу. - Совесть - у каждого своя. - Зато присяга - общая, - Пасюк сардонически захохотал, ядовито подмигнул левым глазом. - Легко жить чужой волей, верно? Сказали - сделал. Потому что долг! Потому что обязательство перед обществом! А зов сердца... - что зов сердца?.. Муть и ничего более. И никому ничего не докажешь. Оно ведь там внутри, под ребрами. Так просто не вынешь и не продемонстрируешь. - Только если скальпелем, - хихикнул кто-то из соседей. - Во-во! Скальпелем!.. - Пасюк мрачновато зыркнул в сторону шутника. - Только для этого помереть надо. Как минимум. А каждый раз помирать, когда кому-то что-то доказываешь... - он развел руками. - В общем давай за терпеливых. На них мир держится. - Только чтоб тебя успокоить, - я поднял рюмку на уровень глаз и с неудовольствием убедился, что держать посудину ровно уже не получается. Вино капало на скатерть, заливало пальцы. Чтобы окончательно не опростоволоситься и не стать сахарно липким, я торопливо перелил алкоголь в желудок. - Вот теперь ты снова человек! - объявил Пасюк. - Когда кто-нибудь начинает делить и классифицировать - знаешь, там жанры всякие, подклассы и отряды, меня разбирает хохот. И все же... - те, кто не пьют... Как бы это выразиться помягче... Он подпер лобастую голову кулаком, и я приуныл, изготовившись слушать его многословное и нелестное мнение о непьющих. И все-таки минут через пять мне удалось взять тайм-аут. Совершенно неожиданно Пасюку ударили во фланг, и он вынужден был отвлечься. Я занялся жаренной картошкой, а моему собеседнику пришлось отбиваться от обрушившегося на него противника - такого же громогласного Пасюка, но с иной идейной платформой, иными претензиями к человечеству. - Правда - она всегда правда, а ложь - всегда ложь! - красноречиво надсаживался Пасюк номер два (звали его, если не ошибаюсь, не то Эльдар, не то Эдуард и учился он, разумеется, на филфаке - кажется, уже восьмой год). - Кое-кому, разумеется, хочется взмутить водичку, - продолжал Эльдар-Эдуард, - но историю не обманешь! В главном мир всегда диктовал двуединое начало: мужчина и женщина, солнце и луна. То же и тут: есть правда, а есть ложь. Правда - естественное благо, ложь - противозаконное зло. Морщась, Пасюк налил себе коньяка, а мне с отеческой заботливостью плеснул клюквенного морса. - Ну а как же тогда ложь во спасение? Или таковой нет вовсе? - Нет и не было! - рубанул Эльдар-Эдуард. - Солгал, значит, предал. Не кого-нибудь, так самого себя. - Стало быть, если я вижу, что у мамзель кривые ноги, я обязан объявить это ей в лицо, а не расточать комплименты? И про мужа излишне ретивого не забыть, и про годы в виде морщин... - Демагогия! Такая же демагогия, как пресловутые рассуждения про черную зависть и белую! - Эльдар-Эдуард взмахнул вилкой, чуть-чуть не зацепив соседа, тот вовремя вильнул плечом, с нервным хохотком отодвинулся вместе со стулом подальше. - Позвольте! Про зависть я ни единым звуком... - Чушь! - Эльдар-Эдуард не позволил. Тема очевидно была ему близка, ему настоятельно требовалось, чтобы кто-нибудь хоть как-то упомянул ее за столом. Каюсь, я злорадствовал. Пасюку приходилось несладко, и мне хотелось, чтобы хоть раз в жизни почувствовал каково дышится его оппонентам. - Не надо притворяться! - Эльдар-Эдуард переправил в рот громадный кус пирога и яростно жевать. Голос его приобрел глуховато-коровий оттенок. - Не надо обелять и маскироваться! Черная зависть, белая... Есть одно единственное чувство - чувство нормальной человеческой зависти! И завидовать по-хорошему это уже не завидовать. - А что же это, по-вашему? - Все, что угодно! Любоваться, восхищаться, быть мысленно рядом... Не надо расщеплять этимологических связей. Когда у кого-то есть то, чего нет у меня, и я сожалею об этом, имеет место зависть! Простая, человеческая, без изысков. - Но могут существовать градации. - Могут. Кто-то завидует вяло, кто-то от души - и все равно и те, и другие завидуют. Корень остается прежним. А когда начинается припудривание - дескать то-то и так-то, прямо зло берет. Я, мол, завидую ему, но исключительно по-хорошему... Ишь мы какие хорошие стали! Брут, может быть, тоже завидовал. И тоже считал, что по-хорошему... Пасюку не удавалось вставить ни словечка. Расстроенный, он продолжал подливать себе коньяка, а мне морса. Он словно мстил мне за наскоки своего нового оппонента. В споре их все чаще начинали мелькать подозрительные словечки вроде монады и квиетизма. Философы принялись друг за дружку всерьез, пробуя на зуб, испытывая на гибкость. Сосед с белесыми бровями и такими же белесыми губами стеснительно наклонился ко мне. - Я извиняюсь, люпмен - это что-то вроде ругательства? - Вы хотите сказать "люмпен"? - я в очередной раз передвинул бокал с морсом смуглокожей особе с голубоватой искоркой в глазах и золотистой в уголке улыбки. Меня одарили кивком, морс благосклонно приняли. - Люмпен - это когда показывают, например, по телевидению "Алые Розы" Сергея Соловьева или "Механическое Пианино" Никиты Михалкова, а вы переключаете на детектив или не подходите к телевизору вовсе. Любитель интеллектуальных тонкостей, сидящий напротив, расслышал мою тираду. Помимо всего прочего он обладал, по-видимому, и тонким слухом. - Но тот же Соловьев умудрился снять чудовищный "Дом под звездным небом". Стоит ли мне после этого подходить к телевизору? Вероятно, сказывалось влияние Пасюка и Эльдара-Эдуарда. Я ответил с нагловатой уве

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования