инаковых лампочек.
     - У меня на кухне кой-какие вещи, - сказала женщина. - Я сейчас.
     Ребенок лежал на кровати под лампочкой без абажура,  и  Хорес  подумал,
почему это женщины, покидая дом, снимают абажуры со всех ламп,  хотя  больше
ни к чему не притрагиваются; он смотрел на ребенка, на его посиневшие  веки,
образующие на фоне свинцового цвета щечек тусклый, синевато-белый полумесяц,
на влажную тень волос, покрывающих головку, на поднятые, тоже потные ручонки
и думал: "Боже мой. Боже мой".
     Он вспоминал, как впервые  увидел  ребенка  в  ящике  за  печью  в  том
полуразрушенном доме за двенадцать  миль  от  города;  о  гнетущей  близости
Лупоглазого, нависшей над домом  будто  тень  чего-то  размером  со  спичку,
уродливо и зловеще искажающая нечто знакомое, привычное, большее в  двадцать
раз; о себе и женщине в кухне, освещенной  лампой  с  треснутым  закопченным
стеклом, стоявшей на  столе  с  чистой  спартанской  посудой,  о  Гудвине  с
Лупоглазым  где-то  в  окружающей  темноте,  казавшейся  безмятежной   из-за
стрекота лягушек и насекомых и вместе с тем таящей  в  близости  Лупоглазого
зловещую безымянную угрозу. Женщина тогда выдвинула ящик из-за печи и стояла
над ним, спрятав руки в бесформенную одежду.
     - Приходится держать его здесь, чтобы не подобрались крысы,  -  сказала
она.
     - О, - сказал Хорес. - У вас есть сын.
     Тогда  она   выпростала   руки,   вскинула   их   жестом   одновременно
непринужденным и робким, застенчивым и  гордым,  и  сказала,  что  он  может
прислать ей апельсиновых леденцов.
     Женщина вернулась с чем-то,  аккуратно  завернутым  в  обрывок  газеты.
Хорес догадался, что это выстиранная пеленка, еще до того, как она сказала:
     - Я развела в печи огонь. Должно быть, слишком уж расхозяйничалась.
     - Нет, что вы, - сказал Хорес. - Поймите, это просто вопрос юридической
предусмотрительности. Лучше причинить кому-то мелкие  временные  неудобства,
чем рисковать нашим делом.
     Женщина,  казалось,  не  слышала.  Расстелив  на  кровати  одеяло,  она
положила на него ребенка.
     - Видите ли, в чем дело, - сказал Хорес. - Если судья заподозрит, что я
знаю больше, чем явствует из фактов... то есть надо попытаться внушить всем,
что арест Ли за убийство - просто...
     - Вы живете в Джефферсоне? - спросила  женщина,  завертывая  ребенка  в
одеяло.
     - Нет. В Кинстоне. Правда, здесь я... когда-то практиковал.
     - Однако тут у вас есть родные. Женщины. Жившие в этом доме.
     Подняв ребенка, она подвернула под  него  одеяло.  Потом  взглянула  на
Хореса.
     - Ничего. Я знаю эти дела. Вы были очень добры.
     - Черт возьми, - возмутился Хорес,  -  неужели  вы  думаете...  Идемте.
Поедем в отель. Вы отдохнете как следует, а  рано  утром  я  приду.  Давайте
понесу ребенка.
     - Я сама.
     Спокойно взглянув на него,  женщина  хотела  добавить  еще  что-то,  но
повернулась и пошла к двери. Хорес выключил свет,  вышел  следом  за  ней  и
запер дверь. Женщина уже сидела в машине. Хорес сел на переднее сиденье.
     - Отель, Айсом, - приказал он и обратился к  женщине:  -  Я  так  и  не
научился водить машину. Иной раз, как подумаю, сколько времени потратил,  не
учась...
     Узкая тихая улочка теперь была вымощена, но Хорес еще помнил, как после
дождя она превращалась в канал с черной массой из  земли  пополам  с  водой,
журчащей в канавах, где они с Нарциссой в  прилипших  к  телу  рубашонках  и
заляпанных  грязью  штанишках  плескались  и  шлепали  босиком  за   неумело
выстроганными корабликами или рыли ногами ямы, топчась и топчась на месте  с
напряженным самозабвением алхимиков. Он помнил те времена, когда улочку, еще
не знающую бетона, с обеих сторон окаймляли  дорожки  из  красных  кирпичей,
уложенных однообразно и неровно,  постепенно  превратившихся  в  причудливую
беспорядочную темно-бордовую мозаику на черной,  затененной  от  полуденного
солнца земле; теперь бетон,  этот  искусственный  камень,  хранил  в  начале
подъездной аллеи отпечатки его и сестры босых ног.
     Редкие уличные фонари сменились  ярким  светом  под  аркой  заправочной
станции на углу. Женщина внезапно подалась вперед.
     - Останови, пожалуйста, здесь, - попросила она. Айсом нажал на тормоза.
- Я выйду тут, пойду пешком.
     - Ничего подобного, - возразил Хорес. - Поехали, Айсом.
     - Нет, постойте, - сказала женщина. -  Сейчас  мы  поедем  мимо  людей,
которые вас знают. А потом еще на площади.
     - Ерунда, - сказал Хорес. - Айсом, поехали.
     - Тогда сойдите вы, - предложила женщина. - Он тут же вернется.
     - Не выдумывайте, - сказал Хорес. - Ей-Богу, я... Айсом, езжай!
     - Зря вы, - сказала женщина. Она  снова  села  на  место.  Потом  опять
подалась вперед. - Послушайте. Вы были очень добры. Намерения у вас хорошие,
но...
     - Вы что, решили, что я плохой адвокат?
     - Видимо, со мной случилось то, что должно было случиться.  Бороться  с
этим бессмысленно.
     - Если вы так считаете - конечно. Но это неправда. Иначе  б  вы  велели
Айсому ехать на станцию. Так ведь?
     Женщина смотрела на ребенка, оправляя одеяло у личика.
     - Выспитесь, - сказал Хорес, - а утром я буду у вас.
     Они миновали тюрьму - прямоугольное здание, резко испещренное  тусклыми
полосками света. Лишь центральное окно, перекрещенное тонкими прутьями, было
настолько широким, что его можно было  назвать  окном.  К  нему  прислонялся
негр-убийца; внизу вдоль забора виднелся ряд непокрытых и в шляпах голов над
широкими натруженными плечами, в мягком бездонном вечернем сумраке  низко  и
печально звучали голоса, поющие о небесах и усталости.
     - Да вы не волнуйтесь. Все понимают, что это не  Ли.  Они  подъехали  к
отелю, перед ним на стульях сидели коммивояжеры и слушали пение.
     - Я должна... - заговорила женщина. Хорес вылез из машины  и  распахнул
дверцу. Женщина не двинулась. - Послушайте, я должна сказать...
     - Да, - сказал Хорес, подавая ей руку. - Знаю. Я приду рано утром.
     Он помог женщине вылезти. Они вошли  в  отель  и  подошли  к  конторке,
коммивояжеры оборачивались  и  разглядывали  ее  ноги.  Пение,  приглушенное
стенами и светом, слышалось и там.
     Пока Хорес говорил с портье, женщина с ребенком на руках  молча  стояла
рядом.
     - Послушайте, - сказала она. Портье с ключом пошел  к  лестнице.  Хорес
тронул женщину за руку, направляя за ним. - Я должна вам кое-что сказать.
     - Утром, - ответил Хорес. - Я приду пораньше, - сказал он,  поворачивая
ее к лестнице.  Но  женщина  упиралась,  не  сводя  с  него  взгляда;  потом
высвободила руку, развернувшись к нему лицом.
     - Ну, ладно, - сказала она. И  заговорила  ровным,  негромким  голосом,
чуть наклоняясь к ребенку. - У нас совсем нет  денег.  Сейчас  все  объясню.
Последнюю партию Лупоглазый не...
     - Да-да, - сказал Хорес, - утром это первым  делом.  Я  приду  к  концу
вашего завтрака. Доброй ночи.
     Хорес вернулся к машине, пение все продолжалось.
     - Домой, Айсом, - сказал он. Они  развернулись  и  снова  поехали  мимо
тюрьмы, мимо прильнувшей к решетке фигуры и голов вдоль забора. На  стене  с
решеткой и оконцами неистово трепетала и  билась  от  каждого  порыва  ветра
рваная тень айланта; позади  утихало  пение,  низкое  и  печальное.  Машина,
едущая ровно и быстро, миновала узкую улочку.
     - Послушай, - сказал Хорес, - куда это ты...
     Айсом затормозил.
     - Мисс Нарцисса велела привезти вас обратно.
     - Ах вот как? - сказал Хорес. - Это очень мило  с  ее  стороны.  Можешь
передать ей, что отменил ее решение.
     Айсом отъехал назад, свернул в узкую улочку, потом  в  кедровую  аллею,
свет фар вонзился в туннель косматых деревьев, словно в черную глубину моря,
словно в среду заблудившихся призраков, которым даже  свет  не  мог  придать
окраски. Машина остановилась у двери, и Хорес вышел.
     - Можешь передать, что я  ушел  не  к  ней,  -  сказал  он.  -  Сумеешь
запомнить?

XVII

     С айланта в углу тюремного двора упал последний воронкообразный цветок.
Они  лежали  толстым,  липким  ковром,  источая  душный,  приторный   запах,
приторность была тошнотворной, предсмертной, и вечером  рваная  тень  листвы
трепетала на зарешеченном окне, едва вздымаясь и опускаясь.  Это  было  окно
общей камеры, ее побеленные стены были покрыты отпечатками грязных  ладоней,
испещрены  нацарапанными  карандашом,  гвоздем  или  лезвием  ножа   датами,
именами,  богохульными  и  непристойными  стишками.  По  вечерам  к  решетке
прислонялся  негр-убийца,  лицо  его  беспрестанно  рябила  тень  трепещущих
листьев, и пел с теми, кто стоял внизу у забора.
     Иногда он пел и днем, уже в одиночестве, если не  считать  неторопливых
прохожих, оборванных мальчишек и людей у гаража напротив.
     - Прошел еще один день! Места в раю тебе нет! Места  в  аду  тебе  нет!
Места в тюрьме белых людей тебе нет! Черномазый, куда ты денешься?  Куда  ты
денешься, черномазый?
     Хорес каждое утро посылал с Айсомом в отель бутылку молока для ребенка.
В воскресенье он поехал к сестре. Женщина осталась  в  камере  Гудвина,  она
сидела на койке, держа ребенка  на  коленях.  Ребенок  по-прежнему  лежал  в
дурманной апатии, сжав веки в тонкий полумесяц, только в тот день то и  дело
судорожно подергивался и болезненно хныкал.
     Хорес вошел в комнату мисс Дженни. Сестры там не было.
     - Гудвин отмалчивается,  -  сказал  Хорес.  -  Затвердил  одно:  "Пусть
докажут, что это я".  Говорит,  улик  против  него  не  больше,  чем  против
ребенка. Выйти на поруки он отказался б, даже если бы мог. Говорит, в тюрьме
ему лучше. Пожалуй, так оно и есть. Дела его в той усадьбе уже кончены, даже
если б шериф не нашел и не разбил котлы...
     - Котлы?
     - Перегонный куб. Когда Гудвин сдался, они стали рыскать повсюду,  пока
не нашли его винокурню. Все знали, чем  он  занимается,  но  помалкивали.  А
стоило  ему  попасть  в  беду,  тут  же  на  него  напустились.   Те   самые
добропорядочные клиенты, что покупали у него виски, бесплатно пили  то,  что
он подносил, и, возможно, пытались соблазнить его жену  у  него  за  спиной.
Слышали б вы, что творится в городе.  Баптистский  священник  сегодня  утром
говорил о Гудвине в  проповеди.  Не  только  как  об  убийце,  но  и  как  о
прелюбодее, осквернителе свободной  демократически-протестантской  атмосферы
округа Йокнапатофа. Насколько я понял, он призывал к тому, что Гудвина  надо
сжечь с этой женщиной в  назидание  ребенку;  ребенка  следует  вырастить  и
обучить языку с единственной целью - внушить ему,  что  он  рожден  в  грехе
людьми, сожженными за то, что его породили. Боже  мой,  как  может  человек,
цивилизованный человек, всерьез...
     - Это же баптисты, - сказала мисс Дженни. - А как у Гудвина с деньгами?
     - Немного есть. Около ста шестидесяти долларов. Деньги были спрятаны  в
жестянку и зарыты в сарае. Ему позволили их выкопать. "Ей хватит, -  говорит
он, - пока все не закончится. А потом мы уедем отсюда. Давно уже собираемся.
Если б я послушал ее, нас давно бы уже здесь не было. Умница ты", -  говорит
он ей. Она сидела рядом с ним на койке, с ребенком на руках, он потрепал  ее
за подбородок.
     - Хорошо, что среди присяжных не будет Нарциссы, - сказала мисс Дженни.
     - Да. Только Гудвин не позволяет мне даже упоминать, что там  находился
этот бандит. Заявил: "Против меня ничего не смогут доказать. Такие дела  мне
уже знакомы. Каждый, кто хоть чуть меня знает,  поймет,  что  я  пальцем  не
тронул бы дурачка". Но говорить о том головорезе не хочет совсем  по  другой
причине. И знает, что я это знаю, потому  что  сидит,  там,  в  комбинезоне,
свертывает самокрутки, держа кисет в зубах, и твердит: "Побуду  здесь,  пока
все не кончится. Здесь мне лучше;  все  равно  на  воле  я  ничем  не  смогу
заняться. И у нее, глядишь, останется кое-что для вас,  пока  мы  не  сможем
расплатиться полностью".
     Но мне ясно, в чем тут истинная причина.  "Вот  уж  не  думал,  что  вы
трус", - сказал я ему.
     - Делайте, как говорю, - ответил Гудвин. - Мне здесь будет хорошо.
     - Но он... - Хорес подался вперед,  медленно  потирая  руки.  -  Он  не
понимает... Черт возьми, говорите что угодно, но тлетворность есть  даже  во
взгляде на зло, даже в случайном; с разложением нельзя идти  на  сделку,  на
компромисс... Видите, какой беспокойной  и  подозрительной  стала  Нарцисса,
едва узнав об этом. Я считал, что вернулся  сюда  по  собственной  воле,  но
теперь вижу... Как по-вашему, она сочла, что я привел эту женщину в  дом  на
ночь или что-то в этом роде?
     - Сперва я тоже так  решила,  -  сказала  мисс  Дженни.  -  Но  теперь,
надеюсь, она поняла, что, какие бы ни были  у  тебя  взгляды,  ради  них  ты
сделаешь гораздо больше, чем ради любой мзды.
     - То есть она намекала, что у них нет денег, когда...
     - Ну и что? Ты ведь прекрасно без них обходишься. -  Нарцисса  вошла  в
комнату.
     - Мы тут беседовали об убийстве и злодеянии, - сказала мисс Дженни.
     - Надеюсь, вы уже кончили, - сказала Нарцисса. Она не садилась.
     - У Нарциссы тоже есть свои печали, - сказала мисс  Дженни.  -  Правда,
Нарцисса?
     - Это какие?  -  спросил  Хорес.  -  Неужели  застала  Бори  с  запахом
перегара?
     - Она отвергнута. Возлюбленный скрылся и бросил ее.
     - Какая вы дура, - сказала Нарцисса.
     - Да-да, - сказала мисс Дженни. - Гоуэн  Стивенс  ее  бросил.  Даже  не
вернулся с тех оксфордских танцев,  чтобы  сказать  последнее  прости.  Лишь
написал письмо. - Она стала шарить в  кресле  вокруг  себя.  -  И  я  теперь
вздрагиваю при каждом звонке, мне все кажется, что его мать...
     - Мисс Дженни, - потребовала Нарцисса, - отдайте мое письмо.
     - Подожди, - сказала мисс Дженни, - вот, нашла, ну, что скажешь об этой
тонкой операции без обезболивания на человеческом сердце? Я начинаю  верить,
что, как говорят, молодые люди, желая вступить в брак, узнают  все  то,  что
мы, вступая в брак, желали узнать.
     Хорес взял листок.

     Дорогая Нарцисса.

     Здесь нет заглавия. Мне хотелось бы, чтобы не могло  быть  и  даты.  Но
будь мое сердце так же чисто, как  лежащая  передо  мной  страница,  в  этом
письме не было б необходимости. Больше я тебя никогда не увижу.  Мне  тяжело
писать,  со  мной  случилась  история,  которой  я  не  могу  не  стыдиться.
Единственный просвет в этом мраке - то, что собственным безрассудством я  не
причинил вреда никому, кроме себя, и что всей меры  этого  безрассудства  ты
никогда не узнаешь. Пойми,  надежда,  что  ты  ничего  не  будешь  знать,  -
единственная причина того, что мы больше не  увидимся.  Думай  обо  мне  как
можно лучше. Мне хотелось бы иметь право просить  тебя  не  думать  обо  мне
плохо, если тебе станет известно о моем безрассудстве.

Г.

     Хорес прочел написанное, одну-единственную страничку. Сжал листок между
ладоней. Некоторое время никто не произносил ни слова.
     - Господи Боже, - нарушил молчание Хорес. - На танцах его кто-то принял
за миссисипца.
     - Думаю, на твоем месте...  -  начала  было  Нарцисса.  Умолкла,  потом
спросила: - Хорес, это еще долго будет тянуться?
     - Не дольше, чем будет от меня зависеть. Разве  что  ты  знаешь,  каким
путем его можно вызволить завтра же.
     - Есть только один путь. - Нарцисса задержала на  брате  взгляд.  Потом
повернулась к двери. - Куда девался Бори? Скоро будет готов обед.
     Она вышла.
     - И ты знаешь, что это за путь, - сказала мисс Дженни. -  Разве  что  у
тебя совсем нет твердости.
     - Я пойму, есть она у меня или нет, если скажете, какой путь может быть
еще.
     - Возвратиться к Белл, - сказала мисс Дженни. - Вернуться домой.

     В субботу убийцу-негра должны были повесить без шумихи и похоронить без
обряда: одну лишь ночь оставалось ему петь у зарешеченного окна и кричать из
теплого непроглядного сумрака майской ночи; потом его  уведут,  и  это  окно
достанется Гудвину. Дело Гудвина было назначено на июньскую сессию суда, под
залог его не освобождали. Но  он  по-прежнему  не  соглашался,  чтобы  Хорес
упоминал о пребывании Лупоглазого на месте преступления.
     - Говорю же вам, - сказал Гудвин, - у них нет против меня никаких улик.
     - Откуда вы знаете? - спросил Хорес.
     - Ну пусть, как бы там ни было, на суде надежда все-таки есть.  А  если
до Мемфиса дойдет, что я продал Лупоглазого, думаете, у меня  будет  надежда
вернуться сюда после дачи показаний?
     - На вашей стороне закон, справедливость, цивилизация.
     - Конечно, если я до конца дней буду сидеть на корточках в  этом  углу.
Подите сюда, - Гудвин подвел Хореса к окну. - Из  отеля  смотрят  сюда  пять
окон. А я видел, как он выстрелом из  пистолета  с  двадцати  футов  зажигал
спички. Да черт возьми, если я покажу против него на суде, то оттуда уже  не
вернусь.
     - Но ведь существует такое понятие, как препятствие отправлению пра...
     - Препятствие кривосудию. Пусть докажут,  что  это  я.  Томми  лежал  в
сарае, стреляли в него сзади. Пусть найдут пистолет. Я находился на месте  и
ждал. Бежать не пытался. Хотя мог бы. Шерифа вызвал я. Конечно, то, что  там
были только она, я и папа, говорит не в мою  пользу.  Но  если  это  уловка,
разве здравый смысл не подсказывает, что я мог бы найти другую, получше?
     - Вас будет судить не здравый смысл, - сказал Хорес. - Вас будут судить
присяжные.
     - Пусть судят. Это и все, чем они будут располагать.  Убитый  найден  в
сарае, к нему никто не притрагивался. Я, жена, папа  и  малыш  находились  в
доме; там ничего не тронуто; за шерифом посылал я. Нет-нет; так я знаю,  что
какая-то надежда у меня есть, но стоит хоть заикнуться о Лупоглазом,  и  моя
песенка спета. Я знаю, чем это кончится.
     - Но вы же слышали выстрел, - сказал Хорес. - Вы уже говорили.
     - Нет, - сказал Гудвин. - Не говорил. Я ничего  не  слышал.  Ничего  об
этом не знаю... Подождите минутку на улице, я поговорю с Руби.
     Вышла она через пять минут. Хорес сказал:
     - В этом деле есть что-то, чего я пока  не  знаю;  вы  оба  чего-то  не
говорите мне. Ли предупредил вас, чтобы вы не говорили мне этого. Я прав?
     Женщина шла рядом с Хоресом, держа на руках ребенка. Ребенок то и  дело
хныкал,  его  худенькое  тельце  судорожно  подергивалось.  Она   вполголоса
напевала ему и качала, стараясь успокоить.
     - Должно быть, вы его слишком много носите, - сказал Хорес. - Возможно,
если б вы могли оставить его в отеле...
     - Я считаю, Ли сам знает, что ему делать, - сказала женщина.
     - Но ведь адвокату нужно знать все обстоятельства, все до  мелочей.  Он
сам решит, что говорить и чего не говорить. Иначе для чего он? Это все равно
что заплатить дантисту за лечение зуба, а потом не позволить  ему  заглянуть
вам в рот, понимаете? Вы же не поступите так с дантистом или врачом?
     Женщина, ничего не ответив, склонилась к ребенку. Ребенок хныкал.
     - И более того, существует такое понятие, как  препятствие  отправлению
правосудия. Допустим, Ли показывает под присягой, что там больше  никого  не
было, допустим, присяжные собираются  его  оправдать,  что  маловероятно,  и
вдруг обнаруживается человек, видевший там Лупоглазого или  его  отъезжающую
машину. Тогда они скажут: раз Ли не говорит правды  в  мелочах,  как  верить
ему, когда речь идет о его жизни?
     Они подошли к отелю. Хорес распахнул дверь. Женщина даже  не  взглянула
на него.
     - Я считаю, Ли виднее самому, - сказала она, входя.
     Ребенок зашелся тонким, жалобным, мучительным криком.
     - Тихо, - сказала женщина. - Шшшш.
     Айсом  вез  Нарциссу  с  вечеринки;  было  уже  поздно,  когда   машина
остановилась на углу и подобрала Хореса. Начинали  зажигаться  редкие  огни,
мужчины, поужинав, неторопливо тянулись к площади, но убийце-негру было  еще
рано начинать пение.
     - А ему надо бы поторопиться, - сказал Хорес. - У него остается  тольк