ших
людей -- обрести свободу от пред-рассудков интеллигенции в отношении Церкви,
равно   как  и  от  предрассудков  Церкви  в  отношении  живого,  настоящего
искусства. Словом, чтоб мне самому ни с той, ни с другой стороны не мешали.
     Ознаменовать этим мой переход к новой жизни.

     11 марта.  Р.  В. рассказывал,  что Павловна  знает о  каком-то  письме
Аксюши. Вот она, Аксюша-то! И вдруг стало ясно, почему В. позвонила вчера, и
не пришла, и не велела Аксюшу в Загорск пускать.
     Так что Аксюша всем насолила: мне, Павловне, В. и  стала главным героем
романа. Поймал ее с по-личным.  Покаялась,  поклонилась  в  ноги,  обещалась
превратиться в камень или уйти.
     -- Конечно, если бы меня стали теснить,  я  имею  право жить  на  своей
площади. Но добровольно -- уйду.
     -- А как же  ты обещалась уйти по первому слову, только чтоб не ставили
тебе "антихристову печать" в трудовую книжку?
     Молчит. Но через несколько часов сообразила, что я узнал о ее доносе не
от Павловны, а от Р. В., и набро-силась на бедного Р. В. со слезами.
     Р. В. сказал, что положение в Загорске такое: если я  скажу, что ничего
нет у меня, то все будет по-старо-му. Если же иначе -- дверь  туда будет мне
закрыта.  Теперь остается сговориться с  Л.  Чуть-чуть страшнова-то, еще  бы
немного подождать...

     Виноват ли я? В  Павловне, какая она  есть соб-ственница, я виноват:  я
распустил  ее,  я смотрел как на ребенка, не переломил,  не  воспитал  и  не
расстался, когда надо было расстаться.
     Аксюшу тоже я распустил, создал ей соблазн, и она "сдуру" наделала всем
беды. Почему же  я, старый дурак, так делал?  А  вот как  это вышло: я лишен
спо-собности  принуждать  людей  и  дипломатически  прово-дить свою мысль  в
отношениях. Я  могу быть  с  людьми только равным, считая  равными всех. Мне
противны педагоги, дипломаты,  политики, всякого рода  хитрецы и насильники.
"Будьте как дети" -- есть моя природа.
     Виноват ли я, что  так  создан? И кому  было  плохо от этого? Всем было
хорошо.  Кто  же  виноват?  Могу ли  я винить  и  того,  кто  пришел  ко мне
действительно как равный, вытащил меня из детской комнаты на достой-ное меня
место, а дети, лишенные  друга, завопили и  обнажили не  лучшую,  а  худшую,
собственническую  сторону своей  природы? В заповеди  "будьте  как  дети" не
хватает какого-то прилагательного к детям, вроде "хорошие дети".
     ...Так окончилась неодетая весна нашего романа.
     Получено письмо В.:

     "Может быть,  потому,  что  мы оба склонны  к  юмору,  не  только  ваше
"Гебургстаг", но и  мое  признание  совершается  через  домработницу.  Таким
образом,  устанавливается  какое-то  рав-новесие:  я  повторяю  вас,  и   не
преднамеренно.
     Я  довольна и тем, что Аксюша написала мне оскорбительное письмо -- без
него  я бы долго колебалась.  Оно выбило меня в определенность, и хотя новое
состояние мне очень тяжело, но зато я знаю -- что делаю, а это главное.
     Со  вчерашнего дня я узнала, что жить  без вас тревожно,  места себе не
нахожу.  Я  думаю,  это  от  того, что  я узнала  об  опасности:  нас  хотят
разлучить.  Вы этого,  признаться,  добивались  -- вот и получайте: теперь я
могу быть только с  Вами или совсем без Вас. Расстанусь без слез. И письмо я
пишу  не  для  того,  чтобы делать пространные признания,  а  чтобы получить
чет-кое направление  дальнейшей  жизни и  перестать страдать. Мне так  много
пришлось  мучиться в  жизни,  что я боюсь  страданий,  ненавижу  их,  и даже
страдающие люди внушают мне сейчас страх и отвращение.
     Слушайте внимательно: я решаюсь с радо-стью на то, чтобы быть с Вами, и
не только в благополучии,  но и  во всех возможных трудно-стях и несчастьях.
Все мои долги потеряли надо мной  власть,  как только я почувствовала,  чего
хочу и на что имею право.
     Если Вы меня  любите  не  литературно и име-ете силы, чтобы сделать все
как надо,  мы получим  свою  долю человеческого счастья. Если нет -- я прошу
Вас, ради Бога, еще  раз проверь-те себя, не обманывайте  нас обоих -я круто
поверну, так как должна жить, должна быть здоровой и сильной.
     Не  бойтесь  мне  сказать  горькую о  себе  истину,--  любить человека,
недостаточно меня любящего, я не хочу -- не буду!
     ...Не  сердитесь на  Аксюшу -- это  скорее ваша,  чем ее,  вина: нельзя
требовать от чело-века большего,  чем способно вместить его  сердце и ум,  и
надо  самому быть  больше  челове-ком, чем писателем,  в  отношении  той  же
Аксюши.
     Боже мой! Неужели Вы -- не тот человек и это снова обман? Откуда  взять
силы, чтоб дотерпеть до конца".

     12  марта.  Вот что  я  придумал! От  этих двух месяцев  напряжения,  в
котором были отражены земля и небо без удовлетворения, нервы расшатались  до
того, что  теперь больше совсем  не похожу  на  себя,  а  на  бабу. Какая-то
неудовлетворимая  женщина, вроде русалки: щекочет,  а взять нельзя. И не она
не дается, а как-то сам не берешь: заманивает  дальше! А,  в сущности, оно и
должно  так быть, если уж очень хочется  любить,и желанием  своим  забегаешь
вперед.
     Для оздоровления жизни нужно просто начисто бросить эту любовь и делать
что-нибудь чисто практи-ческое,  благодаря  чему  можно создать  близость  и
при-вязанность, из которых сама собой вырастет, если  мы достойны, настоящая
и долгая любовь.
     Практический план:  в обмен на свою комнату она берет две мои прежние и
селится  с  матерью. Таким образом, достигается хотя бы скромная реальность,
что мы -- соседи. Тревога: "любит -- не любит" значи-тельно смягчается. Если
он -- она разлюбит, вот ее половина и  вот его. В то же время и для всех нет
ника-кой видимости для судачества: квартира была моя, почему бы не занять ее
двум семьям? И покончены внешние обстоятельства и помехи.
     С другой стороны, если у нас пойдет все хорошо, то наши отношения могут
постепенно развиваться. И все мои  привычки остаются со мной, и все ее мечты
о лите-ратурной  работе тут: переходи в  кабинет  и работай. Кроме того, мне
легче будет им помогать, когда насту-пят черные дни, а они наступают.
     Так что люби сколько хочешь. А поругаемся -- она к себе, а я -- к себе.
Идеально!  -- а  глупые  люди  гово-рят, что любовь  не зависит  от  внешних
условий. И так надо сделать, иначе наше чувство  испортится: на нервах долго
не  проживешь.  И вообще, как-то  глупо  и  несовременно  до крайности: люди
умирают от голода, а мы -- от любви.
     Не надо  думать,  однако,  что выход из стесненного положения получится
именно через "практику": нет,  сама эта практика есть не что иное, как фазис
чувства в таком его выражении:  "любишь кататься, люби и са-ночки возить". И
вот  именно "люби!",  потому что если  по  правде любишь,  то, любя,и тащишь
санки вверх.
     Никак  не  могу  представить В. за  делом,  упорно достигающую какой-то
цели. Из ее рассказов видишь ее в  состоянии постоянной затеи,  вроде "школы
радо-сти" 12 (в  1920 году), и тоже  в постоянном романе. Но это,
конечно, взгляд  со стороны: ведь точно  так  и  обо мне говорили, пока я не
стал на свою полочку и не  начал всех удивлять,  потому  что во мне признали
чело-века, к которому никакие обычные мерки не приме-нимы.

     13 марта. Первый раз видел В. во сне. В  торже-ственном зале я лежал на
диване. Входит  она, берет меня за руку: "Вставай!" -- приказывает. Я встаю,
и мы под руку с ней куда-то идем.
     Или я нездоров, или, может быть, так этому и быть: прошло как будто это
напряжение, небывалое в моей жизни  состояние,и днем  и ночью в теле  пожар.
Тогда  все время  было "люблю".  Немного грустно,  зато  прохо-дит тревога и
рождается свет тихой радости.
     Хотя она и кичится передо мной  практичностью и  рассудительностью, но,
по существу, так же, как и я, в порывах своих расточительна,  щедра, до "все
или ничего". Взять хотя бы эти письма, которые она мне пишет: в них "все" --
и ни малейшей осторожности.

     14 марта. Мало ли какое сомнение тронуло голову ночью,  тогда не можешь
заснуть и начинаешь от нечего делать...
     А у нас положено ведь все говорить,  и такие мы сами, что все стараемся
на  себя больше и  больше худого  навалить: пусть знает такого,  пусть любит
такого, а хорошего-то всякий полюбит.
     -- Все, все говорите, до конца!
     -- Если до  конца, то вот этой ночью было мне худо от  мысли, могу ли я
теперь, как раньше, стать с глазу на глаз с  природой -- я один и природа --
и сказать: "Да будет воля Твоя".
     Она так была ужалена этим,  что  залилась  слезами, съехала с дивана на
ковер, повторяя:  "Старик, старик,  десять  лет тому  назад  надо  было  нам
встретиться, не понимаешь, старик!.."
     Удар  мой пришел ей  прямо в сердце: она же и  есть моя муза,  она сама
поэзия, иэ т о надо видеть, а кто не видит -- тот слепой или старик.
     -- Старик, старик!
     Мне пришлось опуститься с дивана самому на ковер...
     Она права:  в моих  словах  выражался  мой страх перед новой жизнью,  и
больше ничего.
     Вся  моя  поэзия была  как призыв: приди, приди! И вот  она  пришла, та
самая, какую я знаю, лучше той прошлой женщины с какой-то неведомой  планеты
(Не-весты). Так  зачем же  теперь-то  мне обращаться  к  пустыне и  вызывать
оттуда на помощь поэзию: она со мной теперь, поэзия, я достиг своего...
     Но как же мне было и не отступить? До 13 марта она не говорила ни "да",
ни "нет". Ее можно было цело-вать -- это да. Любите?  -- она отвечала "нет",
но и это  не было  "нет". Она разъясняла, что "нет"  относится к  ее личному
глубокому небесному пониманию земной любви, а так -- она почти готова.
     И вот, имея только это "почти", я из-за глупости Аксюши вступил с Е. П.
в  борьбу за свободу и  нанес ей почти  смертельный удар. Мое положение было
очень трудное. Я был на пути русалочьем: идти без конца...
     И вдруг под влиянием Аксюшиного письма (не могу понять, чем  это письмо
подтолкнуло!) крепость хоть и не  пала, но стала моей крепостью, вошла  в ее
состав, и оба мы с ней твердыня в борьбе с жалостью.

     13 марта  было знаменательным днем:  В.  сожгла  все  свои корабли, все
долги, вся жалость полетела к  чер-тям.  Любовь охватила  ее всю насквозь, и
преграды оказались фанерными. Все рушится. За ужином мы все объявили Аксюше.
Она с виду была спокойна и обеща-ла хорошо служить. Но когда я, проводив В.,
вернулся домой, бедный "Вася" рыдал в истерике. Взглянет на Боя, и зарыдает,
взглянет -- и зарыдает. Я ухаживал, мочил  голову,  давал валерьянку, а  сам
внутри ничего не чувствовал, я связан личным чувством, я прав...
     Сегодня  пойду   к  матери  В.  во  всем   повиниться   и  попрошу   ее
благословения.
     Есть такое право у  всех живущих  на  земле существ, без которого  сама
жизнь  на  земле  становится  бессмыс-лицей.  И  даже  больше,  бессмыслицей
становится  и  са-ма небесная  жизнь...  Без дрожжей такого счастья  в  мире
остаются  только  страдания  и  жалость  с обманом.  Нельзя ли  сказать, что
жалость есть тень счастья?
     При позднейшем леречтении запись М. М.-ча на полях:
     "Русалка, русалка,-- а если человек  в боло-те и русалка его выманивает
вылезти из тины, то чем плоха женщина, если даже она и ру-салка?"

     Вечером  у  матери она  читала  мне  стихи с таким выражением,  с такой
любовью, и так была она  при этом прекрасна, что  "практические соображения"
этих дней (устроиться жить с ней под одной крышей) вдруг явились передо мной
во  всем  своем ничтожестве.  Я  про-сто  струсил  за себя.  Но  мало-помалу
преодолел себя  и уж начал было  пьянеть от  поэзии,  парить  в музыкаль-ном
тумане, как вдруг в дверь постучались и вошел доктор Раттай 13.

     Вспоминаю, как она "вытаскивала" меня  с предуп-реждением, с назиданием
и мало-помалу заставила меня поумнеть, заставила поверить в большую любовь.
     Так  же  точно  она  сама  преобразила  своего   мальчика   Олега.  Эта
требовательность к настоящему  чувству есть ее основная черта. Вторая черта,
чтоб  в поступках  быть  всегда "по-своему", это вера в право жить и  думать
по-своему  и не  спрашивать у  других.  И  еще: прямота в борьбе за любовь и
точное  знание,   где  кончается  большое  и  начинается  малое:  лукавство,
дипломатия  и  т.  п. И  еще: она женщина  без перегородок:  все  отделы  ее
существа постоянно находятся  в обмене.  Редчайшее  в  женщине гармоническое
сочетание религиозности,  просвещенности и натуры. И еще самое главное то, о
чем сказано в моем рассказе "Художник",-- это ее любовь изображена.
     Итак, если я посмею, то через нее причащусь на эту любовь.

     Свиданье  у  Третьяковской  галереи: дома  нельзя -- Аксюша... Брезгует
атмосферой Аксюши и не хочет идти в мою квартиру.

     16  марта. Во  второй  половине дня  Павловна  приеха-ла  "лечиться"  в
Москву. Остроумный  выход: под  предлогом болезни явиться и  все расстроить.
Собрались сыновья -- диккенсовская картина!
     Самое  страшное  в  том, что В. до того измучена  жизнью,  что  боишься
нагружать на нее пошлость в столь огромной дозе,  боюсь, что не вынесет  она
по-шлости. Мелькнула страшная роковая безысходность.
     Лева кричал на  меня в своем безумии, что "женку" мою посадят, а с меня
ордена снимут. Это было так непереносимо  больно и ужасно, что во мне что-то
обо-рвалось навсегда.
     Позвал  к  себе  Петю,  который мучится  над  тем,  являться  ли  ему в
военкомат. Я и начал с  этого, и Петя мне сказал, что воевать  не хочет, что
его  товарищ  убил финна и бородка  мертвого  человека,  торчащая из  снега,
осталась у него в глазах и его преследует.
     -- А я бы с ума сошел от бородки,-- сказал Петя.
     -- Петя,-- сказал я,-- у меня создается трудное положение. - Молчит.
     -- Хочешь, расскажу?
     -- Нет.
     -- Может кончиться бородкой финна. - Молчит.
     -- Ну?
     -- Решайте сами.
     Я понял, что дружба наша в  этот момент окончи-лась. С Левой и говорить
нечего. Итак, единственная опора -- В.: она как надежда.

     17 марта. Чувство такое, словно с тебя живого сдирают шкуру. Зашел к Е.
П., разговорились, и оказа-лось, что она согласна теперь на мою жизнь с В.
     -- Прощай,-- сказала она.
     -- Здравствуй! -- ответил я. И мы крепко поцело-вались.
     Однако к вечеру выяснилось, что  и Аксюша имеет претензии на комнату, и
Павловна, и Петя, и нам с В. надо идти вон,-- что я гол, как сокол.

     18 марта. Ночь  опять  мало  спал.  Но утром почему-то  встал  с мирным
настроением, хорошо поговорил  с  Аксюшей и  с Павловной и почувствовал, что
если  в этом тоне  действовать, то все  можно  устроить  по-хорошему.  В  12
встретился с В. в Третьяковке, и пошли обедать в ресторан. Историю вчерашней
борьбы я ей передал, как было: то есть что я, услышав из уст Левы угрозу ей,
бросился  на колени умолять  Е.  П.  о прощении,  чтоб отпустила  меня.  Вся
история потрясла ее.

     Весна  приостановилась -- 10В°. Е. П.  утром встрети-лась в коридоре и,
увидев меня, зарыдала, и долго мы с Аксюшей не могли ее унять. От жалости В.
закрыва-ется   туманом,  и  ее  чувствуешь   вроде  как  бы  категори-ческий
императив: "Надо!" -- и больше ничего.


Жалость

     Вчера она сказала:
     -- Если мне придется от  вас уйти, то я вернусь к  мужу, для себя жизнь
кончится, а он будет счастлив.
     -- Какое же может быть ему счастье? -- подивил-ся я.
     --  Он иногда говорил: "Мне хорошо, плохо  только, что тебе не так, как
мне..." А вы куда, если мы расста-немся?
     --  Не  знаю,--  ответил  я,-- занимался охотой, по-том  автомобилем...
Наверно, займусь самолетом!
     --  Вот  вы где-то написали,-- сказала она,--  как  страдает глухарь  в
своей  любовной песне, и  потом сказали, что все животные  переживают любовь
как страданье; только человек сделал из любви  себе удо-вольствие. Теперь по
себе можно понять, какое это "удовольствие".
     -- Не все же,-- ответил я,-- не одни муки, есть и сладость.
     -- Мало у нас сладости было,-- сказала она.
     В сущности, она, все она платит и по моим долгам!
     -- Так вот,-- сказала она,-- если мы решили жить вместе...
     Я глаза вытаращил:
     -- Да разве вы не решились?
     --  Нет, у  меня  решено,  я же сказала  вам, что у меня решено  и  все
кончено.
     Значит, обмолвилась...
     Без  сомнения, она  мучается, колеблется,  страдает,  и  в то  же время
однажды  что-то поняла (что  можно перейти  через долги), и это  стало у нее
категорическим императивом.
     Ее письмо в эти дни:
     "Простите меня, что я Вам,  измученному, говорю  о себе. Но кому же мне
пожаловаться, как не Вам, когда мне больно? Я еще никогда  такой боли с Вами
не  испытывала, как  после сегодняшнего нашего расставания, и  единствен-ное
облегчение --  беседа с Вами. Надо еще пережить длинную ночь и  еще  полдня,
пока мы снова будем  вместе. Я нашла  несколько мыслей,  на которых попробую
утвердиться. Им, а может быть,  и Вам это кажется сомнительным, но  я  люблю
Вас, и сегодня больше, чем вчера, потому что еще больше Вас узнала. И так я,
может быть, буду любить Вас все больше и боль-ше и все больше буду мучиться.
     Я чувствую как бы нить, идущую  от  меня  к  Вам,  но она  протянута  в
пустоту, потому что Вы далеко. И вот по  этой нити непрерывно идет боль, она
прекращается, только  когда я при-нуждена  отвлечься  каким-нибудь делом  (в
шко-ле -- забываю). Это -- от пространственной разделенности. Когда я с Вами
-- мне все не кажется таким безнадежным и страшным.
     Как только  Вы около меня, я представляю себе, что держу Вашу голову, и
вся боль  прекра-щается. Не упрекайте себя, что Вы зажгли этот огонь-- он из
сердца. Если б никогда страсть не  вернулась в Ваше чувство ко мне  (чего Вы
так нелепо боитесь), мне довольно, поверьте, Ваше-го внимания, общей мысли и
простой простран-ственной близости. Так мне кажется сейчас... Но быть вместе
и в  то же время врозь  --  я не вынесу. Я мучаюсь от этих встреч,  каких-то
краденых,  в ресторане, в  вестибюле...  Что же будет со мной, если у Вас не
хватит сил и Вы сдадитесь!
     Я доверяю Вам, может быть. Вы  и вправду  умней меня своим особым умом,
но не он ли наделал все эти беды? Помните, как  Вы меня убеждали, что Е.  П.
давно  живет  одна  и  при-выкла  к Вашей свободе, а  что сыновья -- те  все
понимают  и,  конечно,  поймут  и будут  друзьями.  Что  это было  --  страх
взглянуть правде  в глаза  и в то же время страх меня потерять или Вы правда
не понимали обстановки и людей?
     Может быть, эта Ваша  "кривая"  нас  и  выве-зет.  Но когда?  И я  хочу
достичь  временного  покоя в полном полагании  на Вас, а  с  другой стороны,
готовлю себе защиту -- мысль, что мне  эта  любовь дана не  будет,  что я не
достойна радости. Я готовлюсь расстаться с ней, в то же время всем существом
своим надеюсь на Вас. Я хочу просить Вас  не  видеться со мной, потому что я
не могу быть сытой беседой на улице, и душа потом болит вдвое сильней.
     Не думайте, что это слова. Это правда. Я буду пока жить своей привычной
жизнью,  работать, заботиться о маме, считая Вашу  лю-бовь мечтой. Эта мысль
будет защитой, потому что я, с тех  пор  как Вас люблю, стала беспо-мощной и
мне все становится  сейчас не под  силу. Мне легче  было бы  жить  на  Вашем
месте:  у Вас в руках  действие, а у меня  полная  зависи-мость  и ожидание.
Когда Вы освободитесь -- Вы придете за мной. Не насилуйте только себя -- мне
вымученное чувство не даст радо-сти. А я устраняю свою волю и ум.
     Продолжение утром. Только ночью я поня-ла: Вы просто усомнились во  мне
под влиянием домашних, может  быть, усомнились даже в сво-ем ко мне чувстве.
Вы  предложили мне вре-менно  поселиться с Вами  в чужой квартире,  а Е.  П.
будет  жить у  вас и  "охранять" Ваше имущество на  случай,  если Вы во  мне
ошибетесь (ее слова). Вдумайтесь, какое это унижение!
     Они бьют самым верным оружием -- они разлагают Вашу веру. Вам ли я буду
говорить  о  достоверности  веры, о том,  что без нее  вся наша борьба будет
бессмысли