там
видно будет. Работа его не пугала. Единственное, о чем он беспокоился, это о
том, чтобы остаться в Рони ради судебного процесса. Пробило три часа,  потом
четыре, наконец, пять. Он долго бродил по  дорогам.  В  голове  у  него  был
полный сумбур. Жан мысленно возвращался  то  к  событиям  в  Бордери,  то  к
Шарлям. Повсюду одно и то же - деньги и  женщины.  От  этого  умирали,  этим
жили. Не удивительно, если в этом же причина и его несчастий. От слабости  у
него подкашивались ноги; он вспомнил, что еще  не  ел,  и  пошел  обратно  в
деревню. Он решил поселиться у Лангеня, сдававшего комнаты внаймы.  По  пути
Жану пришлось пересечь церковную площадь, и у него закипела кровь  при  виде
дома, из которого его утром выгнали. С какой стати оставлять этим прохвостам
две пары своих брюк и сюртук? Это были  его  вещи,  он  хотел  их  получить,
готовый вступить из-за них даже в драку.
     Стемнело. В темноте Жан едва узнал сидевшего на каменной скамье старика
Фуана. Он подошел к дому со  стороны  кухни.  В  кухне  горела  свеча.  Бюто
заметил его и бросился ему навстречу, преграждая дорогу.
     - Черт возьми! Опять ты здесь!.. Чего тебе еще надо?
     - Я хочу получить две пары моих брюк и сюртук.
     Разгорелась жестокая схватка. Жан уперся  на  своем  и  хотел  обыскать
шкаф, а Бюто, с косарем в руке, клялся, что перережет  ему  горло,  если  он
переступит порог дома. Наконец послышался голос Лизы.
     - Брось! - закричала она изнутри. -  Выкинь  ему  его  отрепье!  Ты  не
будешь носить их, они прогнили.
     Мужчины замолкли. Жан стал дожидаться своей одежды. За  его  спиной  на
каменной скамье сидел старик Фуан  и  бормотал,  как  в  бреду,  непослушным
языком:
     - Беги прочь! Они убьют тебя так же, как убили крошку!
     Для Жана это было откровением. Он понял все: и смерть  Франсуазы  и  ее
упорное молчание. У него и раньше были подозрения, он не сомневался  больше,
что ей хотелось спасти семью от гильотины... Страх пронизал  его  до  корней
волос. Когда ему в лицо полетели брюки и сюртук, выброшенные Лизой за дверь,
он не был в силах ни закричать, ни двинуться с места.
     - На,  держи  свои  грязные  тряпки!..  Разит-то  от  них  как!  Просто
зараза!..
     Жан подобрал одежду и ушел.  И,  уже  выйдя  со  двора  на  дорогу,  он
угрожающе замахал кулаком и, повернувшись к дому, закричал:
     - Убийцы!
     Это было единственное слово, нарушившее  ночное  безмолвие.  Затем  Жан
исчез в темноте.
     Бюто был потрясен. Он  слышал  полубессознательное  бормотание  старика
Фуана, и Жан своим окриком сразил его, как пулей. Как же так? Неужели в  эту
историю вмешаются жандармы?.. А он-то думал,  что  все  погребено  вместе  с
Франсуазой! В  тот  момент,  когда  гроб  опустили  в  могилу,  он  спокойно
вздохнул, и вот, оказывается, старик все знает. Может быть, он прикидывается
помешанным и выслеживает их?.. Это окончательно  доконало  Бюто,  ему  стало
настолько не по себе, что он не доел своего супа. Лиза, узнав, в  чем  дело,
задрожала и тоже потеряла аппетит.
     Для обоих первая ночь в отвоеванном доме должна была  быть  праздником,
однако в действительности она оказалась ужасной.  То  была  ночь  несчастий.
Лауру и Жюля родители временно уложили на матрас около комода, и дети еще не
спали, когда они сами легли в постель и задули свечу. Но  супруги  не  могли
уснуть: они ворочались, как на раскаленных углях, и в  конце  концов  начали
вполголоса разговаривать. Ох, уж этот отец! Какой он стал обузой с тех  пор,
как впал в детство! Это такое бремя, что никаких средств на него не хватает!
Представить трудно, сколько он пожирает хлеба,  мясо  пихает,  в  рот  прямо
пригоршнями, вином заливает бороду. А какой неряха! Просто  тошнит  на  него
смотреть. При всем  том  он  теперь  еще  постоянно  ходит  с  расстегнутыми
штанами. Его застали как-то  раз,  когда  он  спускал  их  перед  маленькими
девочками, - мания одряхлевшего животного, омерзительный конец для человека,
который в свое время был свиньей не более чем всякий другой. Право, пора  бы
прикончить его ударом мотыги, раз он сам никак не соберется на тот свет!
     - И подумать только: стоит на него дунуть, и  он  тут  же  свалится!  -
бормотал Бюто. - А между тем он коптит небо и встает нам в копеечку! Черт их
знает, этих старых хрычей: чем они слабее, чем они беспомощнее,  тем  дольше
живут!.. А наш никогда не околеет!
     - И как назло, он вернулся сюда... - сказала Лиза, лежа на спине. - Ему
пришлось здесь по вкусу, боюсь, что он устроился надолго... А  я  бы  охотно
помолилась богу и попросила бы его сделать так, чтобы  старик  не  провел  в
доме ни единой ночи.
     Оба  они  обходили  молчанием   истинную   причину   их   тревоги-   то
обстоятельство, что отец про все знал и мог выдать их, хотя бы  и  нечаянно.
Это уж чересчур. И без того они давно уже несут из-за него  лишние  расходы,
он мешал им пожить в свое удовольствие на украденные бумаги. Но чтобы  из-за
одного его слова рисковать головой, - ну нет, это немыслимо! Тут нужно  было
что-то сделать.
     - Я пойду посмотрю, уснул ли он, - сказала вдруг Лиза.
     Она снова зажгла свечу, убедилась, что Лаура и Жюль крепко  спят,  и  в
одной рубашке на цыпочках вошла в комнату, где хранилась свекла  и  где  они
поставили железную кровать для старика.
     Когда она вернулась, ее трясло как в  лихорадке.  Ноги  ее  застыли  от
холодных плит пола. Забравшись под одеяло, она прижалась к мужу,  тот  обнял
ее, чтобы согреть.
     - Ну что?..
     - Ничего! Он спит, рот открыт, как у рыбы, из-за одышки.
     Воцарилась тишина. Они молча лежали в объятиях друг у друга и,  тем  не
менее, прекрасно угадывали, что думал каждый.  Старик  постоянно  задыхался;
так легко было его прикончить! Стоило засунуть  ему  в  глотку  какую-нибудь
ерунду, платок, даже пальцы, и они бы освободились от него!  Это  будет  для
него даже хорошо. Не лучше ли спокойно спать на кладбище, чем быть в тягость
другим и себе?
     Бюто продолжал сжимать Лизу в своих объятиях. Теперь  они  оба  пылали,
словно кровь в их жилах разгорелась от желания. Вдруг он выпустил ее из  рук
и, в свою очередь, прыгнул босой на каменный пол.
     - Я тоже пойду взгляну на него.
     Он скрылся со свечой в руке; она лежала с широко раскрытыми  глазами  и
прислушивалась, затаив дыхание. Текли  минуты,  а  из  соседней  комнаты  не
доносилось ни звука. Наконец, сна услышала, что он возвращается  без  света,
тихо ступая ногами, изо всех сил стараясь сдержать  клокочущее  дыхание.  Он
подошел к постели, нащупал в темноте жену и прошептал ей на ухо:
     - Иди и ты, я не решаюсь один.
     Лиза последовала за мужем, вытянув вперед  руки,  чтобы  в  темноте  на
что-нибудь не наткнуться.  Они  уже  не  чувствовали  холода,  даже  рубашки
стесняли их. Свеча горела на полу, в углу комнаты  старика,  ее  света  было
достаточно, чтобы его разглядеть. Он лежал на спине, голова его соскользнула
с подушки. От старости он был так неподвижен и худ, что если бы  не  хриплое
дыхание, вырывавшееся из широко открытого рта, его можно было бы принять  за
мертвого. Зубов  во  рту  не  было,  виднелась  только  черная  дыра,  куда,
казалось, ввалились губы. Лиза и Бюто склонились над этой дырой,  как  будто
хотели увидеть, много ли жизни осталось там, в глубине. Они  долго  смотрели
на старика, стоя рядом, касаясь друг друга бедрами.  Но  их  руки  ослабели;
было так легко и вместе с тем так трудно схватить что попало и заткнуть  ему
рот. Они то отходили от постели, то снова подходили. Во рту у них пересохло,
они не в силах были произнести ни слова, говорили только  глазами.  Взглядом
Лиза указала на подушку: чего еще  ждать?  Надо  действовать!  Бюто  потупил
глаза и, посторонившись, пустил жену на свое место. Быстрым движением Лиза в
раздражении схватила подушку и бросила ее на лицо Фуана.
     - Трус! Всегда прикрываешься женщиной!
     Тогда Бюто бросился к постели и придавил старика всей  тяжестью  своего
тела; Лиза тоже взгромоздилась на него  и  уселась  своим  толстым  кобыльим
задом. Оба они пришли в неистовство  и  энергично  придавливали  несчастного
кулаками, плечами, коленями. Старика сильно встряхнуло. Его ноги разогнулись
с легким треском, как сломанные пружины. Казалось, он  подпрыгивает,  словно
рыба, выброшенная на траву.
     Но все  это  скоро  кончилось.  Они  очень  крепко  насели  на  него  и
чувствовали, как его тело слабеет, как уходит из него жизнь. Продолжительная
дрожь, последняя судорога и больше ничего, - под ними была  какая-то  рыхлая
масса вроде тряпья.
     - Надо полагать, кончился! - проворчал, задыхаясь, Бюто. Лиза  все  еще
сидела колодой, она больше не ерзала и, сосредоточившись, пыталась  уловить,
не слыхать ли каких-нибудь признаков жизни.
     - Да, кончился. Все тихо.
     Она соскочила с постели в сбившейся у бедер рубахе и сняла подушку. Оба
с испугом воскликнули:
     - Ах, черт! Да он совсем почернел!.. Мы пропали!
     Действительно, никто бы не поверил, что старик сам собою пришел в такое
состояние. Они с такой яростью утрамбовывали его, что вдавили  нос  в  глубь
рта. Ко всему еще старик сделался лиловый, совсем как негр.
     Одну минуту им казалось, что почва колеблется под ними.
     Им почудилось, что уже скачут жандармы, звенят тюремные  цепи,  блестит
нож гильотины. Столь плохо удавшаяся затея наполнила их ужасом и сожалением.
Как теперь поправить дело? Ведь сколько не  три  его  мылом,  белым  его  не
сделаешь. Но  именно  то,  что  он  почернел,  как  сажа,  и  навело  их  на
спасительную мысль.
     - А что если его сжечь?.. - пробормотала Лиза.
     Бюто с облегчением вздохнул:
     - Верно. Мы скажем, что он сам себя поджег.
     Тут он вспомнил о  ценных  бумагах;  он  хлопнул  в  ладоши,  лицо  его
осветила торжествующая улыбка.
     - Ей-богу, хорошо!.. Все поверят, что он сжег бумаги и  себя  вместе  с
ними... И концы в воду!..
     Он сейчас же побежал за свечой, но Лиза  так  боялась  пожара,  что  не
сразу подпустила его к постели. В углу за свеклой лежали снопы  соломы.  Она
взяла один из них и подожгла волосы на  голове  отца,  потом  подпалила  его
длинную седую бороду. Запахло жиром, послышался треск, показались  маленькие
желтые огоньки. И вдруг Лиза и Бюто отскочили в смущении  назад;  их  словно
оттащила за волосы чья-то холодная рука. Старик, который,  оказывается,  еще
дышал, в ужасных страданиях от ожогов  открыл  глаза,  и  на  них  взглянула
страшная черная маска с большим переломленным  носом  и  опаленной  бородой.
Лицо его  выражало  муку  и  ненависть.  Но  вскоре  исчезло  и  это  жуткое
выражение. Он умер.
     Бюто был уже вне себя. Вдруг он услышал плач,  доносившийся  из  другой
комнаты. Он в бешенстве заорал. За дверью в одних  рубашонках  стояли  дети,
Лаура и Жюль. Их разбудил шум, а яркий свет из открытой двери привлек  их  в
комнату старика. Они все видели и ревели от ужаса.
     - У, паршивые! - закричал Бюто, устремившись к ним. -  Если  вы  только
пикнете, я вас задушу!.. Вот вам, чтобы помнили!
     Он закатил каждому по такой пощечине, что сбил их с ног. Они встали без
единой слезинки, забрались на свой матрас, закутались, и больше их  не  было
слышно.
     Бюто решил поскорее все кончить  и,  несмотря  на  сопротивление  жены,
поджег соломенный тюфяк. К счастью, в комнате  было  так  сыро,  что  солома
горела очень медленно. Пошел густой дым, и они начали  задыхаться;  пришлось
открыть окошечко. Языки пламени стали  расти  и  достигли  потолка.  В  огне
трещало тело старика, вокруг распространялся отвратительный  запах  горелого
мяса. Весь старый  дом  сгорел  бы,  как  стог  сена,  если  бы  солома  под
разлагающимся телом не начала тлеть. Вскоре огонь потух, и  на  перекладинах
железной кровати остался лишь  полуобгорелый,  обезображенный,  неузнаваемый
труп. Часть соломенного матраса осталась неповрежденной, кончик  одеяла  все
еще свешивался с кровати.
     - Уйдем! - сказала Лиза. Она дрожала, хотя в комнате стало очень жарко.
     - Подожди, - сказал Бюто, - надо все привести в порядок.
     Он придвинул к изголовью стул и поставил на него свечу  таким  образом,
чтобы можно было подумать, что  она  упала  на  матрас.  Он  даже  догадался
поджечь на полу бумаги. От них останется зола, и он  расскажет,  что  старик
нашел свои бумаги и хранил их здесь.
     - Теперь все в порядке! Спать!
     Они оба побежали, толкая друг друга, и бросились в постель,  но  одеяло
стало холодным, как лед, и они крепко обнялись, чтобы  согреться.  Забрезжил
день, а они все еще не спали.  Они  лежали  молча.  Временами  их  пробирала
дрожь, после которой супруги слышали, как громко бьется  у  них  сердце.  Их
беспокоила оставшаяся открытой дверь в соседнюю комнату; но закрыть  ее  они
тоже не могли решиться. В конце концов они так и уснули обнявшись.
     Утром на отчаянные вопли Бюто сбежались соседи. Фрима и другие  женщины
обнаружили опрокинутую свечу, наполовину сгоревший матрац и золу  от  бумаг.
Все они начали кричать, что рано или поздно это должно было  случиться,  что
они это сто раз предсказывали, так как старик впал в детство. Счастье,  еще,
что он не сжег вместе с собой и весь дом!

VI

     Два дня спустя, в самый день погребения старика Фуана, Жан,  утомленный
бессонной ночью, проснулся очень поздно  в  маленькой  комнате,  которую  он
занимал у Лангеня. Он до сих пор еще не был  в  Шатодене  по  поводу  своего
процесса, хотя именно  из-за  этого  и  остался  в  Рони.  Каждый  вечер  он
откладывал дело до следующего дня, и сомнения его росли по  мере  того,  как
стихал его гнев. Только эта борьба  с  самим  собою  и  держала  его  еще  в
состоянии какого-то нервного возбуждения и нерешительности.
     Бюто и его жена - настоящие злодеи, убийцы, и всякий порядочный человек
должен их уничтожить. При первом же известии о смерти старика он понял,  что
здесь что-то нечисто. Ну и подлецы!.. Сожгли его живьем,  чтобы  он  не  мог
рассказать правду!  Франсуаза,  Фуан:  первое  убийство  повлекло  за  собой
второе. За кем теперь очередь? Не за  ним  ли?..  Они  знают,  что  ему  все
известно, и, наверное, влепят ему пулю где-нибудь  в  лесу,  если  он  будет
упорствовать и не уйдет из этих мест. Но в таком случае, почему бы ему сразу
не донести на них? Проснувшись, он  так  и  решил:  рассказать  всю  историю
жандармам. Потом его стали одолевать сомнения: ведь ему  придется  выступать
свидетелем в таком крупном деле. Как бы ему самому не  пострадать  вместе  с
обвиняемыми? Для чего  создавать  себе  лишние  заботы?  Разумеется,  это  -
малодушие, но он оправдывал себя,  повторяя,  что  таким  образом  выполняет
последнюю волю Франсуазы. Много раз в течение  ночи  он  то  решался  начать
дело, то передумывал и мучился сознанием неисполненного долга.
     В девять часов утра Жан вскочил с постели и освежил  голову  в  тазу  с
холодной водой. Внезапно он принял окончательное решение: никому  он  ничего
не станет рассказывать и даже не станет судиться,  чтобы  получить  половину
мебели. Игра не стоила  свеч.  Гордость  вселила  в  него  уверенность;  его
радовало, что он не имеет ничего общего с этими  мерзавцами,  что  он  здесь
пришелец. Пусть они грызутся между собой; самый лучший исход был бы, если бы
они пережрали друг друга! Горечь и отвращение к  десяти  годам,  прожитым  в
Рони, заставили его сердце забиться от злобы и гнева. И подумать только, что
он был так доволен в день, когда бросил  военную  службу  после  итальянской
кампании, как он радовался тогда, что может снять саблю и больше не  убивать
людей! И вот с тех пор он жил среди отвратительных дрязг, среди  дикарей.  У
него было скверно на душе уже с момента женитьбы; а теперь оказывается,  что
эти дикари к  тому  же  воруют,  убивают!  Настоящие  волки,  выпущенные  на
огромную мирную равнину! Нет, нет! С него довольно! Из-за этих алчных зверей
деревня стала ему ненавистна. Стоит ли травить одну  пару  волков,  самку  и
самца, когда нужно уничтожить всю их свору? Он предпочитал уехать.
     В этот момент Жану подвернулась на глаза газета,  которую  он  накануне
принес из кабачка. Его заинтересовала статья о предстоящей  войне.  Слухи  о
войне ходили уже несколько дней и вкушали  людям  тревогу.  И  это  известие
разожгло в яркое пламя чуть теплившийся огонек, неведомый для  него  самого,
но не потухавший где-то в глубине его сознания. Жан уже больше не  колебался
относительно отъезда; мысль о том, что ему  некуда  идти,  исчезла,  как  бы
сметенная порывом ветра. Ну что ж! Он пойдет воевать! Он  снова  поступит  в
армию.  Он  уже  исполнил  свой  долг,  но  что  из  того?  Если  не  имеешь
определенной профессии, если жизнь надоела, если ты пришел в ярость от того,
что тебе досадили враги, самое лучшее -  плюнуть  на  них.  Он  почувствовал
облегчение.  Им  овладело  безрадостное  веселье.   Он   оделся,   энергично
насвистывая мелодию марша, который в Италии играли перед боем. Люди  слишком
подлы; надежда поколотить пруссаков утешала его, а кроме  того,  раз  он  не
нашел покоя в этом захолустье, где целые семьи  состояли  из  кровопийц,  не
лучше ли снова вернуться к бойне? Чем больше людей  он  убьет,  чем  краснее
станет земля, тем  лучше!  Он  будет  чувствовать  себя  отомщенным  за  эту
проклятую жизнь, за то горе и страдание, которое ему причинили люди!
     Жан спустился вниз, съел два яйца и кусок сала,  поданные  ему  Флорой,
потом позвал Лангеня и рассчитался.
     - Вы уходите, Капрал?
     - Да.
     - Но вы вернетесь?
     - Нет.
     Трактирщик удивленно посмотрел на  него,  но  промолчал.  Значит,  этот
балбес отказывается от своих прав?
     - А что вы собираетесь делать? Наверное, снова станете столяром?
     - Нет, солдатом.
     Лангень от изумления вытаращил глаза. Он не мог подавить презрительного
смешка. Вот простофиля-то!
     Жан пошел было по направлению к Клуа, но остановился и  вновь  поднялся
на холм. Он не мог покинуть Рони, не  побывав  в  последний  раз  на  могиле
Франсуазы. И еще одно чувство говорило в нем: его влекла к  себе  необъятная
равнина, печальная Бос, к которой он в конце  концов  привязался  за  долгие
часы, проведенные в одиночестве за работой в поле.
     Позади церкви виднелось кладбище,  обнесенное  полуразрушенной  стеной,
такой низкой, что, стоя среди могил, можно было видеть весь горизонт от края
до края. Небо, побелевшее от бледных лучей мартовского  солнца,  заволоклось
легкой  дымкой,  прозрачной,  как  тончайший  белый  шелк,  чуть  подернутый
лазурью. И оцепеневшая от зимних холодов босская равнина еще как бы дремала,
как та сонливица,  которая  уже  проснулась,  но  не  хочет  пошевельнуться,
наслаждаясь ленивой истомой. Потонули бескрайние дали, и равнина, казавшаяся
от этого  еще  шире,  расстилала  зеленые  прямоугольники  полей,  засеянных
пшеницей, овсом и озимой рожью. На обнаженных пашнях уже начался сев яровых.
Повсюду двигались люди, разбрасывая семена  меж  жирных  комьев  распаханной
земли. Было видно, как из рук сеятелей, тех, что находились поближе,  семена
сыпались, словно живая золотистая пыль. Потом люди становились все меньше  и
меньше,  теряясь  где-то  в  бесконечности.  Золотистая  пыль  окутывала  их
прозрачным облаком, вдали она казалась лишь мерцанием света. И на много миль
кругом, со всех сторон этого  беспредельного  простора,  под  лучами  солнца
дождем лилась жизнь грядущего лета.
     Жан остановился у могилы  Франсуазы.  Она  находилась  в  длинном  ряду
других могил, а подле нее зияла открытая яма, ожидавшая тело старого  Фуана.
Сорные травы буйно разрослись на кладбище; муниципальный совет никак не  мог
решиться предоставить сторожу пятьдесят франков, чтобы он расчистил  могилы.
Кресты и могильные ограды сгнили, не  поддались  разрушению  только  большие
побуревшие камни. Но все очарование этого уединенного уголка  заключалось  в
его заброшенност