Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Фэнтази
      Пелевин Виктор. Чапаев и пустота -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
улся и быстро пошел вперед, совершенно про меня забыв. Я медленно поплелся следом, дошел до угла дома и остановился. У подъезда стояла коляска Котовского, а сам Котовский как раз помогал Анне сойти на землю. Увидев подходящего Чапаева, Котовский отдал честь, шагнул ему навстречу, и они обнялись. Последовало несколько громких восклицаний и шлепков, как бывает, когда встречаются двое человек, каждый из которых хочет показать, что бредет сквозь пески этой жизни, не теряя бодрого мужества. Не теряя этого самого бодрого мужества, они побрели к дому, а Анна задержалась у коляски. Подчиняясь внезапно возникшему импульсу, я пошел к ней - по дороге я чуть не упал еще раз, споткнувшись о пустой снарядный ящик, и у меня мелькнула мысль, что я пожалею о своем порыве. - Анна, прошу вас! Постойте! Она остановилась и повернула ко мне голову. Боже, как она была хороша в эту минуту! - Анна, - сбивчиво заговорил я, прижав зачем-то руки к груди, - поверьте, что мне... Мне тяжело даже вспоминать о том, как я вел себя в ресторане. Но сознайтесь, что вы сами дали мне повод. Я понимаю, что этот постоянно самоутверждающийся суфражизм - вовсе не ваше настоящее качество, это просто следование определенной эстетической формуле, и то возникающее... Она вдруг оттолкнула меня руками. - Уйдите, Петр, ради Бога, - сказала она, наморщившись. - От вас луком пахнет. Я готова простить все, но не это. Повернувшись, я кинулся в дом. От моих щек, вероятно, можно было прикуривать, и всю дорогу до своей комнаты - непонятно, как я ее нашел в темноте, - я последними словами проклинал Чапаева с его самогоном и луком. Кинувшись на кровать, я погрузился в состояние, близкое к коме - вероятно, наподобие той, из которой я вышел утром. Через некоторое время в комнату постучали. - Петька! - позвал из-за двери голос Чапаева, - ты где? - Нигде! - пробормотал я в ответ. - Во! - неожиданно заорал Чапаев, - молодец! Завтра благодарность объявлю перед строем. Все ведь понимаешь! Так чего весь вечер дурнем прикидывался? - Как вас понимать? - А ты сам подумай. Ты что сейчас перед собой видишь? - Подушку, - сказал я, - но плохо. И не надо мне опять объяснять, что она находится в моем сознании. - Все, что мы видим, находится в нашем сознании, Петька. Поэтому сказать, что наше сознание находится где-то, нельзя. Мы находимся нигде просто потому, что нет такого места, про которое можно было бы сказать, что мы в нем находится. Вот поэтому мы нигде. Вспомнил? - Чапаев, - сказал я, - мне лучше одному побыть. - Ну как знаешь. Чтоб завтра был у меня как огурец. В полдень выступаем. Скрипя половицами, он ушел вдаль по коридору. Некоторое время я думал над его словами - сначала про это "нигде", а после про непонятное выступление, которое он наметил на следующий полдень. Конечно, можно было бы выйти из комнаты и объяснить ему, что выступить я никуда не смогу, поскольку нахожусь "нигде". Но делать этого не хотелось - на меня навалилась страшная сонливость, и все стало казаться неважным и скучным. Я заснул, и мне долго снились тонкие пальцы Анны, ласкающие ребристый ствол пулемета. Проснулся я оттого, что в дверь снова постучали. - Чапаев, я же просил меня не трогать! Дайте отдохнуть перед боем! - Это не Чапаев, - сказал голос из-за двери. - Это Котовский. Я приподнялся на локтях. - Что вам угодно? - Мне необходимо с вами поговорить. Я вынул пистолет из кармана и положил его на кровать, накрыв одеялом. Черт знает, что ему нужно. У меня было предчувствие, что это как-то связано с Анной. - Входите, прошу вас. Открылась дверь, и вошел Котовский. Выглядел он совершенно по-иному, чем днем, - теперь на нем был халат с кистями, из-под которого торчали полосатые пижамные штаны. В одной руке он держал подсвечник с тремя горящими свечами, а в другой у него была бутылка шампанского и два бокала - при взгляде на шампанское моя догадка, что Анна нажаловалась ему на меня, окрепла. - Присаживайтесь. Я указал ему на кресло. Поставив шампанское и подсвечник на стол, он сел. - У вас можно курить? - Сделайте одолжение. Закурив, Котовский сделал какой-то странный жест - провел растопыренной пятерней над своим черепом, словно откидывая невидимую прядь волос со лба. Я подумал, что где-то видел уже это движение, и сразу вспомнил где - в бронепоезде Чапаева. Почти так же поправляла свои состриженные волосы Анна. У меня мелькнула мысль, что оба они принадлежат к какой-то странной секте, возглавляемой Чапаевым, и эта бритоголовость связана с их ритуалами, но в следующий же миг я понял, что все мы принадлежим к этой секте, все мы, кому довелось нахлебаться в очередной раз свалившейся на Россию свободы и непременно сопровождающих ее вшей. Я засмеялся. - Что это вы? - спросил Котовский, подняв бровь. - Да вот, подумал о нашей нынешней жизни. Бреемся, чтобы не завшиветь. Кто бы мог себе это представить лет пять назад? Непостижимо. - Удивительно, - сказал Котовский, - я как раз думал о том же самом. О том, что произошло с Россией. Поэтому к вам и зашел. Своего рода импульс. Хочу поговорить. - О России? - Именно, - сказал он. - Что же тут говорить, - сказал я, - все предельно ясно. - Нет, я имею в виду - кто виноват? - Не знаю, - сказал я, - а вы что думаете? - Интеллигенция. Кто же еще. Он протянул мне наполненный бокал. - У интеллигента, - сказал он с мрачной гримасой, - особенно у российского, который только и может жить на содержании, есть одна гнусная полудетская черта. Он никогда не боится нападать на то, что подсознательно кажется ему праведным и законным. Как ребенок, который не очень боится сделать зло своим родителям, потому что знает - дальше угла не поставят. Чужих людей он опасается больше. То же и с этим мерзким классом. - Не вполне успеваю за вашей мыслью. - Интеллигент, как бы он ни измывался над устоями империи, которая его породила, отлично знает, что в ней все-таки жив был нравственный закон. - Вот как? Отчего? - Да оттого, что если нравственный закон в ней был бы мертв, он никогда не посмел бы топтать ее устои ногами. Я вот перечитывал недавно Достоевского, и знаете, что подумал? У меня непроизвольно дернулась щека. - Что? - спросил я. - Добро по своей природе всепрощающе. Подумайте, всех этих нынешних палачей раньше ссылали в сибирские села, где они целыми днями охотились на зайцев и рябчиков. Нет, интеллигент не боится топтать святыни. Интеллигент боится лишь одного - касаться темы зла и его корней, потому что справедливо полагает, что здесь его могут сразу отлюбить телеграфным столбом. - Сильный образ. - Со злом заигрывать приятно, - горячо продолжал Котовский, - риску никакого, а выгода очевидна. Вот откуда берется огромная армия добровольных подлецов, которые сознательно путают верх с низом и правое с левым, понимаете? Все эти расчетливые сутенеры духа, эти испитые Чернышевские, исколотые Рахметовы, растленные Перовские, накокаиненные Кибальчичи, все эти... - Понимаю. Котовский отхлебнул шампанского. - Кстати, Петр, - сказал он небрежно, - раз уж у нас об этом речь зашла. Я слышал, у вас был кокаин. - Да, - сказал я, - действительно. Раз уж он сам всплыл в разговоре. Сунув руку в саквояж, я вынул из него банку и поставил на стол. - Угощайтесь. Котовского не надо было уговаривать. Белые дорожки, которые он насыпал на поверхность стола, скорее походили на два недостроенных шоссе. Совершив все необходимые манипуляции, он откинулся в кресле. Выждав из вежливости минуту, я спросил: - И часто вы о России думаете? - Когда в Одессе жил, каждый день думал не менее трех раз, - сказал он глухим голосом. - До того доходило, что кровь из носу шла. Потом бросил. Не хочу от чего-то зависеть. - А что же сейчас? Достоевский попутал? - Да нет, - сказал он. - Одна внутренняя драма. Мне в голову пришла неожиданная мысль. - Скажите, Григорий, а вы очень дорожите своими рысаками? - А что? - спросил он. - Мы могли бы совершить обмен. Пол этой банки за вашу коляску. Котовский вскинул на меня острый взгляд, потом поднял со стола банку, заглянул в нее и сказал: - Право же, вы искуситель. Зачем вам мои рысаки? - Кататься. Зачем же еще. - Ну что же, - сказал Котовский, - согласен. У меня в багаже случайно как раз есть аптечные весы... - Берите на глаз, - сказал я, - он мне легко достался. Вынув из кармана халата серебряный портсигар, он высыпал из него папиросы, затем достал перочинный нож и его лезвием, как небольшой лопаткой, переложил туда часть порошка. - Не рассыплете? - Не беспокойтесь, этот портсигар у меня с Одессы. Специальный. Рысаки ваши. - Благодарю вас. - Выпьем за нашу сделку? - Охотно, - сказал я и поднял бокал. Допив шампанское, Котовский встал, спрятал портсигар в карман и поднял подсвечник. - Что же, спасибо за беседу. И, Бога ради, простите мне это ночное вторжение. - Покойной ночи. А вы позволите задать вам вопрос? Раз уж вы про это упомянули сами - что это за внутренняя драма, от которой помогает кокаин? - Перед драмой России она меркнет, - сказал Котовский, по-военному коротко кивнул и вышел за дверь. Некоторое время я пытался заснуть, но мне это не удалось. Сначала я думал о Котовском - он, надо сказать, произвел на меня приятное впечатление. В нем чувствовался стиль. Потом мои мысли вернулись к разговору с Чапаевым. Я стал думать об этом его "нигде" и о нашем разговоре. На первый взгляд все было несложно. Он предлагал мне ответить на вопрос, существую ли я благодаря этому миру или этот мир существует благодаря мне. Конечно, все сводилось к банальной диалектике, но была в этом одна пугающая сторона, на которую он мастерски указал своими на первый взгляд идиотскими вопросами о месте, где все это происходит. Если весь мир существует во мне, то где тогда существую я? А если я существую в этом мире, то где, в каком его месте находится мое сознание? Можно было бы сказать, думал я, что мир с одной стороны существует во мне, а с другой стороны я существую в этом мире, и это просто полюса одного смыслового магнита, но фокус был в том, что этот магнит, эту диалектическую диаду негде было повесить. Ей негде было существовать! Потому что для ее существования нужен был тот, в чьем сознании она могла бы возникнуть. А ему точно так же негде было существовать, потому что любое "где" могло появиться только в сознании, для которого просто не было иного места, чем созданное им самим... Но где оно было до того, как создало для себя это место? Само в себе? Но где? Мне вдруг стало страшно оставаться одному. Накинув на плечи китель, я вышел в коридор, увидел в голубоватом сиянии светившей из окна луны перила ведущей вниз лестницы и направился к выходу. Распряженная коляска стояла недалеко от дверей. Я пару раз обошел вокруг, любуясь ее плавными линиями - казалось, лунный свет придавал им дополнительное очарование. Недалеко от меня фыркнула лошадь. Я оглянулся и увидел Чапаева - он стоял возле лошади со щеткой в руке и расчесывал ей гриву. Подойдя к нему, я остановился рядом. Он посмотрел на меня. Интересно, подумал я, а если я спрошу его о том, где находится это его "нигде", что он ответит? Ему неизбежно придется определить это слово само через себя, и его положение в разговоре окажется ничем не лучше моего. - Не спится? - спросил Чапаев. - Да, - сказал я. - Не по себе. - Чего, пустоту раньше не видел? Я понял, что словом "пустота" он называет именно это "нигде", которое я впервые в жизни осознал несколько минут назад. - Нет, - ответил я. - Никогда. - А что ж ты тогда, Петька, видел? - задушевно спросил Чапаев. - Давайте сменим тему, - сказал я. - Где мои рысаки? - В конюшне, - сказал Чапаев. - А с каких это пор они твои, а не Котовского? - Уже около четверти часа. Чапаев хмыкнул. - Ты с Гришей поосторожней, - сказал он. - Не так он прост, как кажется. - Я уже понял, - ответил я. - Знаете, Василий Иванович, не идут у меня из головы ваши слова. Умеете вы в тупик загнать. - Верно, - сказал Чапаев, с силой проводя щеткой по спутанным конским волосам, - умею. А потом как дать из пулемета... - Но мне кажется, - сказал я, - что я и могу. - Попробуй. - Хорошо, - сказал я. - Я тоже задам последовательность вопросов о местоположении. - Задавай, задавай, - пробормотал Чапаев. - Начнем по порядку. Вот вы расчесываете лошадь. А где находится эта лошадь? Чапаев посмотрел на меня с изумлением. - Ты что, Петька, совсем охренел? - Прошу прощения? - Вот она. Несколько секунд я молчал. К такому повороту я совершенно не был готов. Чапаев недоверчиво покачал головой. - Знаешь, Петька, - сказал он, - шел бы ты лучше спать. Глупо улыбнувшись, я побрел назад в дом. Кое-как добравшись до кровати, я повалился на нее и стал медленно проваливаться в очередной кошмар, неизбежность которого ощутил еще на лестнице. Он не заставил себя долго ждать. Мне стал сниться голубоглазый светловолосый человек, привязанный петлями к странному креслу, похожему на зубоврачебное. Во сне я четко знал, что его фамилия - Сердюк и то, что происходит с ним сейчас, вскоре должно произойти со мной самим. К рукам Сердюка шли разноцветные провода, подключенные к стоящей на полу динамо-машине угрожающего вида; у меня хватило трезвости догадаться, что эту машину достраивает мой ум. Ручку машины крутили два склоненных над ней человека в белых халатах. Сначала они вращали ее медленно, и человек в кресле только вздрагивал и покусывал губы, но постепенно их движения убыстрились, и по телу примотанного к креслу одна за другой стали проходить волны крупной дрожи. Наконец он уже не в силах был молчать. - Прекратите! - попросил он. Но его мучители стали работать еще быстрее. - Выключите динамо, - заорал он что было сил, - выключите динамо! Динамо! Ди-на-мо!! ДИ-НА-МО!!! 6 - Следующая станция - "Динамо", - сказал голос в динамике. Сидящий напротив пассажир - очень странного вида мужик с рябым и круглым лицом, в грязном ватном халате и чалме со следами зеленой краски - поймал бессмысленный взгляд Сердюка, уже несколько минут уставленный ему в глаза, почесал ухо, приложил два пальца к чалме и громко сказал: - Хайль Гитлер! - Гитлер хайль, - вежливо ответил Сердюк и отвел взгляд. Совершенно непонятно было, что это за человек и почему он ездит в метро, имея харю, с которой можно кататься по меньшей мере в "БМВ". Прямо над головой человека в халате висел рекламный плакат, на котором когда-то было написано: "Хлеб - ваше богатство". Буквы "х" и "л" были стерты, а в конце предложения был добавлен восклицательный знак. Сердюк сочувственно вздохнул, покосился вправо и стал читать книгу, лежащую на коленях у соседа по лавке. Это была затрепанная брошюра, обернутая в газету, на которой было написано шариковой ручкой: "Японский милитаризм". Видимо, брошюра была каким-то полусекретным советским пособием. Бумага была желтой от старости, шрифт странным; в тексте присутствовало множество набранных курсивом японских слов. "Социальный долг, - прочел Сердюк, - сплетается у них с чувством естественного человеческого долга, рождая пронзительную эмоциональность драмы. Такой долг выражен для японцев в понятиях _о_н_ и _г_и_р_и_, вовсе не ушедших еще в прошлое. _О_н_ - это _д_о_л_г _б_л_а_г_о_д_а_р_н_о_с_т_и ребенка к родителям, вассала к сюзерену, гражданина к государству. Г_и_р_и_ - _о_б_я_з_а_н_н_о_с_т_ь_, _о_б_я_з_а_т_е_л_ь_с_т_в_о_, требующие от каждого человека действовать в согласии с его положением и местом в обществе. Это также обязанность по отношению к себе самому: соблюдение чести и достоинства своей личности, своего имени. Должно быть готовым принести себя в жертву во имя _о_н_ и _г_и_р_и_, своего рода социального, профессионального и человеческого кодекса поведения." Сосед, видимо, заметил, что Сердюк читает его книгу, и поднял ее к самому лицу, вдобавок полуприкрыв ее, так что текст стал совершенно невидимым. Сердюк закрыл глаза. "Потому и живут нормально, - подумал он, - что все время про долг помнят. А не бухают без конца, как у нас." Неизвестно, что происходило в его голове в течение следующих нескольких минут, но, когда поезд остановился на "Пушкинской", Сердюк вышел из вагона со сложившимся в душе желанием выпить, даже не выпить, а нажраться. Но это желание сначала было неоформленным и неосознанным и воспринималось в качестве смутной тоски по чему-то недостижимому и как бы утерянному, а свою настоящую форму обрело только тогда, когда Сердюк оказался перед длинной батареей бронированных киосков, из смотровых щелей которых без выражения глядели на вражескую территорию одинаковые кавказские лица. Остановиться на каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, но какой-то второсортный, как на выборах. Сердюк долго колебался, пока не увидел в одном из киосков бутылку портвейна под названием "Ливадия". При первом взгляде на эту бутылку Сердюк ясно вспомнил одно забытое утро из юности: заставленный какими-то ящиками закоулок во дворе института, солнце на желтых листьях и хохочущие однокурсники, передающие друг другу бутылку такого же портвейна (правда, с чуть другой этикеткой - тогда еще не были поставлены точки над "i"). Еще Сердюк вспомнил, что в этот закоулок, скрытый со всех сторон от наблюдателей, надо было пролезать между прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным во всем этом был не портвейн и не решетка, а на секунду мелькнувшие в памяти и отозвавшиеся печалью в сердце необозримые возможности и маршруты, которые заключал в себе тогда мир, простиравшийся во все стороны вокруг отгороженного решеткой угла двора. А вслед за этим воспоминанием пришла совершенно невыносимая мысль - о том, что мир сам по себе с тех пор совсем не изменился, просто увидеть его под тем углом, под которым это без всяких усилий удавалось тогда, нельзя: никак теперь не протиснуться между прутьев, никак, да и некуда больше протискиваться, потому что клочок пустоты за решеткой уже давно заполнен оцинкованными гробами с жизненным опытом. Но если нельзя было увидеть мир под тем же углом, его, без сомнения, можно было увидеть под тем же градусом. Сунув в амбразуру киоска деньги, Сердюк подхватил выскочившую оттуда зеленую гранату, пересек улицу, осторожно прошел между луж, в которых отражалось предвечернее весеннее небо, сел на лавку напротив зеленого Пушкина и зубами сорвал с бутылки пластмассовую пробку. Портвейн оказался таким же точно на вкус, как и прежде, и это было лишним доказательством того, что реформы не затронули глубинных основ русской жизни, пройдясь шумным ураганчиком только по самой ее поверхности. В несколько длинных гло

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору