Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Раппорт Виталий. Рассказы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  -
в ревизионную комиссию. Люди не понимали, что это такое, но чувствовали власть. В это же время выдвинулся Семен Судницын. Этот не в пример Ваштрапову когда-то жил справно, уходил плотничать с артелями. Потом стал загуливать, артели перестали его брать на заработки. Колхоз сначала тоже был Судницыну ни к чему, думал: такая же артель. Его наставил на путь румянцевский учитель: ты, Сенька, как неимущий бедняк, должен иметь классовое сознание и стоять за колхозы, которые будут установлены через ликвидацию кулачества. Тем более, советская власть треть раскулаченного имущества отдает на нужды бедноты. С такими активистами саларьевская коллективизация происходила с отставанием от ударных темпов. На поправку дела прислали Дворкина. Он было начинал колхоз в Орлове, но было решено, что он здесь нужнее. Партия постановила завершить сплошную коллективизацию в тридцать третьем году. Сплошная означала, что вне колхозов не должно быть жителей. Кто не шел или не мог быть принят, выселялся как класс. Дворкин, сочувствуя мужикам, видел, куда гнет генеральная линия. Дело шло к тому, что нужно обеспечить стопроцентный охват еще в текущем году. Как сообразительный партиец, он знал, что выбора нет. Не сделает он, Дворкин, придут другие. Так и разъяснил народу. Из мужиков многие рассудили: этот еврей знает, что говорит, лучше сейчас вступить своей волей, чем потом под конвоем на спецпоселение. Дворкин знал, что Настя с мужем живет в Саларьеве. Сам он с Зинкой развелся, благо закон был легкий. Как-то встретил Михаила на улице, пригласил в правление. Дворкин сразу приступил к делу: надо в колхоз. Кузнецов уклонился: я в деревне человек новый, мне приглядеться надо. Зря ты с этим делом тянешь, сказал председатель, большевистская партия не шутит, назад не будет дороги. Михаил отмолчался, с тем и ушел. Он не считал себя вполне за крестьянина, думал в случае чего на завод податься. При следующей встрече Дворкин спросил, есть ли у Михаила в кузне помощники. -- Есть, как не быть. Два мальчишки работают: горн раздуть, подковку подержать в клещах. -- Тем более надо вступать. Не сомневайся, ты и в колхозе останешься кузнецом. Саларьевская церковь было необычной постройки, заместо купола увенчана шпилем, как кирха. Владелец села капитан Саларьев ходил с Суворовым воевать немецкие земли; по возращении воздвиг храм на тамошний манер. В описываемое время служил в церкви отец Афанасий. Это был пастырь не очень ретивый, нуждами храма небрЈг, предпочитая крестить и венчать. В остальном батюшка был обыкновенный сельский священник и, как многие другие, попивал. Пьян бывал редко, но водочкой от него несло с утра. Других грехов за отцом Афанасием не числилось. На его беду власти вместе с колхозами усилили антирелигиозную кампанию. В Саларьево нагрянула комиссия из уезда, по каковому поводу был созван сельский сход. Приезжие сели в президиум, все молодые люди. Из местных с ними были предсельсовета Акимов, Судницын и Агапова Нюрка в косынке из кумача. Городской лектор доложил про опиум для народа, в связи с чем верить в Бога невозможно. Ему вежливо похлопали, после чего выскочили артисты легкой кавалерии, которые запели на мотив "Вечерний звон": Не заросла еще тропа К раввинам, муллам и попам. Дальше они представили пантомиму, где перепуганного попа изгоняли пинками и метлой рабочий и миловидная крестьянка. Послышались смешки и аплодисменты. На трибуну забрался Судницын: граждане села Саларьево! Я что хочу сказать. Вы хлопаете приезжим артистам, но не замечаете, что у нас имеется своя антирелигиозная проблема в лице отца Афанасия, который постоянно под мухой и своих обязанностей исправлять не может. Тем более, священные служители проживают обманом народа, как вы только что выслушали от товарища лектора. Так было заведено еще в древнем Египте при тамошних фараонах. Как сознательные труженики, мы должны быть непримиримы. Тем более, школы у нас не имеется, ребятишки должны топать в Румянцево. По этому случаю вношу предложение храм закрыть, а помещение передать для нужд общества. Председатель Акимов спросил: Кто против предложения Судницына? Это был испытанный прием. Жители не хотели закрытия храма, но против голосовать боялись. В наступившей тишине попросил слова Кузнецов Михаил. Председатель хотел его отшить, но из президиума поправили: пусть человек выскажется. Михаил приступил горячо: я думаю так. Если касается школы, надо денег собрать самообложением и построить. Церковь же закрывать не дело, она людям не мешает. Не любо -- не ходи, а другим она нужная: детишек крестить и прочее. Относительно отца Афанасия, то не он один умеет водочку кушать. Если кто встретит его веселым, пусть бежит скорее к зеркалу (Послышался смех, Судницын начал багроветь). Ленивый священник -- еще не резон храм закрывать. Это все равно как дом сжечь, если клопы завелись. Михаилу похлопали, тут же встал один из городских: жители, конечно, могут решать по своему разумению, только пусть попомнят, что при колхозом строе места для церквей не останется. Снова Акимов спросил, кто против. Руки подняли человек десять. Этим выступлением Михаил себе сильно напортил. Местный актив затаил на него злобу. Он и сам жалел, что выскочил, да поздно было. Дворкин на собрании отсутствовал, но, видно ему доложили. При встрече сказал, почти не задерживаясь: ты это дело, что мы с тобой обговорили, не задерживай. Как бы не вышло поздно. Михаил все равно медлил. Понимал, что председатель прав, от колхоза не спрячешься, но жалко было расставаться с независимой жизнью. Надо бы посоветоваться, да не с кем было. Отца не было в живых, братья с дядьями все подались в отход, Настя в счет не шла -- баба. Оставался один тесть, про которого Михаил слышал, что тот вступил в колхоз, даже стал бригадиром, навроде десятника. Несколько раз собирался в Орлово, но то одно не пускало, то другое. Зря, ох, напрасно канителился кузнец. Подошла осень. Первого октября по старому, на Покрова, в Саларьеве храмовый праздник. Люди приготовлялись, нет нужды, что церковь стоит заколоченная. Вдруг за два дня до праздника позвали на сход. Пришлось Михаилу идти, хоть и не лежало сердце. Жена осталась с детишками. Первый вопрос на повестке был про раскулачивание. Слова попросил кузнецовский сосед Ваштрапов: тут, граждане и товарищи, долго рассусоливать нечего. Мы в этом вопросе отстали, в других местах люди давно управились. Предлагаю больше не мешкать, говорить эти... кандитуры. Сход молчал. Не все поняли это слово, еще -- кому охота при людях на соседа доносить. Вышла заминка, никто не вызывался. Тогда поднялся Судницын, так, видно, заготовлено было у актива, стал читать по бумажке: Предлагаются на рас-кулачивание нижеперечисленные жители: Прохоров Антип, владеет молотилкой, две конные сеялки сдает в аренду. Васильев Серега, использует чужой труд, имея сепаратор... Так он назвал фамилий шесть. Михаил никого из них не знал. Его дело кузнечное: лошадь подковать, колесо починить, также если вилы потребуются или грабли, одно слово, железо. Судницын только кончил читать, встал Акимов: имею добавление. Кузнецов Михаил, построил кузню, эксплуатирует чужой труд. Это они с Сенькой распределили, чтобы не выглядело, что тот мстит Михаилу за попа. Рванулся кузнец слово сказать, но где там! Уже голосуют: кто против? Дальше объявил один из президиума: согласно закона, раскулаченные немедленно берутся под стражу. Михаила увели вместе с другими, подошли такие вежливые с синими околышами и увели. Настя, дома сидя, ничего про это не знала. Поздно ночью забежала к ней соседка, также рассказала про дальнейший ход событий. Второй вопрос слушался относительно раскулаченного имущества. Обычно инвентарь, скот и земля отходили в колхоз, скарб делили между беднотой. С домами поступали по-разному. Прохоровский, как он был просторный, поста-новили под школу. Дом Кузнецова кто-то предложил выделить семье Ваштраповых, поскольку много детишек. Так бы тому и быть, сели бы не Дворкин. Вообще, он таких дел как раскулачивание, раздел имущества, подчеркнуто сторонился: я, дескать, человек новый. Начал председатель издалека: для чего мы, товарищи, ломаем и под корень меняем нашу жизнь? Я вам скажу, товарищи, тут долго раздумывать не требуется. Мы это делаем ради светлого будущего, за ради социализма. Мы все хорошо знаем Настю Кузнецову (это было не так, но как оборот речи сгодилось). Она происходит из уважаемой трудовой семьи, отец работает бригадиром в колхозе имени товарища Рудзутака. Так вот, товарищи, нашему будущему, никому из нас не будет пользы, если мы Настю с детишками погоним на мороз. Предлагаю кузню взять в колхоз, дом оставить за Настей. Вот как вышло, что она сохранила дом. Правда, вещи, которые получше, забрали: граммофон, костюм, часы на цепочке. Ухватились было за самовар, больно он, начищенный, глаз дразнил, но Настя не выдержала: это что же получается?! Мужика в острог засадили, одежду евонную забрали, патефон заводной, все мало? На самовар намылились? Я, выходит, не человек? Если не в колхозе вашем, то и чай пить недостойна? Осеклись активисты. Распоряжавшийся реквизицией Ваштрапов хотел возразить, но не нашелся. Злость и досада в нем кипели. Он плюнул на пол и выругался, но тульский красавец остался при своем месте, тот самый, за которым мы с Настей потом сиживали. Свидания с Михаилом ей перед отправкой не дали, зря съездила на Пресню. Только передачу взяли: молока, хлеба, огурцов соленых. Теплой одежды она принести не догадалась. Люди потом подсказали, да поздно было. Михаил поехал на поселение в чем из дома ушел -- в полупальтишке легком. Настин возраст был двадцать два неполных года, стала сама себе хозяйка. Первое время сильно боялась, что с голоду они помрут или вообще пропадут, но постепенно жизнь устроилась. И здесь, странное дело, без Дворкина не обошлось. Зашел как-то ближе к вечеру, за стол сел, помолчал, потом как перешагнул: я погреб пришел у тебя в аренду снять. Для колхоза. Он у тебя сухой, просторный, нам под картошку подойдет. -- Где же я свою хранить стану? -- Отделим тебе угол. За подпол платил Дворкин деньгами, не велико богатство, но постоянное подспорье. Другие деньги Насте добыть было нелегко. Через короткое время вызвал ее в правление: такое дело, Кузнецова, закон вышел уменьшить наделы единоличникам. Одно исключение для тех, кто трудится в колхозе и вырабатывает минимум трудодней. Согласилась Настя, куда деваться. Иначе землю урезали бы вдвое. Стала она ходить на работу в колхоз. Платили натурой: капусту выдадут, моркови, ржи, а денег мало получалось -- когда 10 копеек на трудодень, когда 15. Осенью продавала Настя картошку со своего участка, еще корова у нее осталась. Тем и жила. Работала с утра до вечера, а денег -- только, чтобы по миру не пойти. Цены стали -- не дотянешься. Дворкин не забывал Настю: где можно, подкинет, подскажет. Переплела их судьба, но перегородка оставалась. Тонкая, тоньше бумаги, а нарушить не решались. От Михаила пришло письмо. Жил на спецпоселении в Коми, писал, что здоров, валит лес. Потом стало глухо. Дворкин женился на учительнице, жил по-старому в Орлове, каждое утро ему подавали колхозную лошадь. Умер Настин отец, мать дом продала, уехала жить к старшей дочери. Война нагрянула и ушла, от Михаила не было вестей. Дворкин пришел из армии, опять председателем сделался. Иногда заходил. Уходил Настин бабий короткий век. Кто она была: при живом муже вдова? Или уже не было Михаила, может на войне его убили. Общественное мнение в деревне сохранило память про то, как Акимов и Ваштрап с Судницыным упекли Мишку Кузнецова в Соловки, чтобы дом забрать, да не вышло по-ихнему. Для Насти это было слабое утешение. Жениться на ней, раскулаченной, с двумя детишками, охот-ников не находилось, а тех, кто хотел просто так, она отваживала. Так и жила бобылкой. Сыны подрастали. Старшего она стала брать с собой на работу в колхоз. В школу он походил семь годков, дальше не захотел. Был непутевый, подворовывал. Настя надеялась: скоро ему в армию. Вышло не так. Васенька украл мешок повала, всех дел на тридцатку, но дали ему три года. Тогда она пустила жильцов, нас то есть. Хотела пустоту заполнить, еще деньги, две сотни в месяц. Младший не воровал, но учиться тоже не хотел, целыми днями гонял голубей. Замашками пошел в отца, любил прифрантиться. Мода пошла, чтобы чуб завивать щипцами у парикмахера, на затылке кепка с разрезом, костюмные брюки заправлены в сапоги, только не бутылками, а в гармошку. Отец получил комнату в заводском поселке. Мы съехали, но я не забыл Настю. Если случалось проходить мимо Саларьева, заглядывал. Мы садились пить чай, Настя рассказывала. Васенька пришел из заключения, женился, на заводе работает в Баковке. А Шурка -- сидит. В армию его не взяли, дали отсрочку из-за шумов в сердце. Он устроился слесарем в автобусный парк. Так многие делали из деревенских: дорога выходила бесплатная. По воскресеньям стали к нему приезжать дружки из Москвы, играли в футбол, выпивали и по девкам. Один раз у них вышла драка с румянцевскими, одного убили ножом. Все были пьяные без памяти, но кто-то показал на Шурку. Ему дали восемь лет, прочим драчунам по четыре. Сколько их было таких подмосковных историй. Не успел в армию -- угодил в тюрьму. Прошло еще несколько лет. Попав в Саларьево, я завернул к кузнецовскому дому, а дверь забита досками накрест. Я толкнулся к соседке. Она узнала, в дом впустила и заговорила охотливо: Померла Настя, летошный год после Троицы померла. Пришла с автобуса, только на крыльцо, тут ее схватило. Такая, знаешь, несчастливая болезнь. -- Инфаркт, что ли? (У меня слово было на языке, двумя месяцами раньше от этого умерла мама). -- Во-во, нефарт, так и сказали. Я толком сама не знаю, что такое. -- Разрыв сердца. -- И то правда. Ей помогли в дом взойти, уложили, а утром заглянули: она лежит холодная, царствие небесное. -- Кто хоронил-то, Василий? -- Неужели! Энтот узнал, председатель прежний, Дворкин, он в Кунцеве должность получил. Приехал, все устроил. Ее на колхозный счет похоронили, как она больше всех трудодней вырабатывала. Ты тоже скажешь: Васька. Он на похороны еле поспел. Я вышел на улицу. Палисадник кузнецовского дома был весь в зелени. День выдался хороший, по-майскому ясный. Дом стоял стройный, ладный. Все еще лучший дом на все Саларьево. 26 июля 1987г. -- 14 февраля 1991г, Нью-Йорк. Виталий Рапопорт. Неимоверное счастье Copyright © 1998 by Vitaly Rapoport All rights reserved. Проснувшись и не открывая еще глаз, графиня оказалась во власти тяжелящего, гнетущего настроения. Это уныние, эта безнадежная тоска были ее повседневные ощущения. Она привыкла жить с ними и затруднилась бы определить, когда это началось. Сразу пришло на память, что сегодня предстоит аудиенция у государя. Ради этого она приехала в Петербург, хлопотала, унижалась и просила у разных людей. Волнения, однако, не было. От долгого, две недели без малого, ожидания, она было потеряла терпение, ее одолела тоска по дому. В пятницу, вчера, она положила непременно возвращаться. Предстоящая Страстная неделя, состояние нервов -- все говорило в пользу того, чтобы назначить отъезд на воскресенье 14 апреля, во что бы то ни стало. Не откладывая, поехала благодарить Шереметеву за хлопоты и объяснить, что ждать долее не может. Шереметьева, у которой в это время была принцесса Мекленбургская, ее не приняла, посчитав, что это другая графиня Софья Андреевна Толстая, а именно -- девушка, сестра Александры Андреевны. Этот афронт ее не остановил. Она отправилась к Зосе Стахович, рассказала о своем решении возвращаться в воскресенье, попросив передать Шереметьевой, чтобы та сообщила государю. От Зоси она проехала к Александре Андреевне -- проститься. В двенадцатом часу, когда была уже в постели, принесли от Зоси записку: государь через Шереметьеву просил завтра в 11Ѕ часов утра в Аничков дворец. Она приехала в Петербург 30 марта -- хлопотать по арестованной XIII части Полного собрания сочинений. Поезд прибыл рано поутру, у Кузминских только вставали. Хозяин был на ревизии Балтийских губерний. Танясестра очень ей обрадовалась, поместила в своей спальне. Тут же пригласили Стаховича Мишу, который сообщил, что вызывал ее в Петербург письмом для свидания с государем, согласие на каковое выхлопотала двоюродная сестра государя Елена Григорьевна Шереметьева, рожденная Строганова и дочь Марии Николаевны Лихтенбергской. Предлогом для аудиенции была просьба, чтобы цензуром произведений Льва Николаевича был сам царь. Письма, упомянотого Стаховичем, она не получала: оно или пропало, или никогда послано не было, потому что Стахович человек не слишком правдивый: благовоспитанный, приятной наружности, пьесы Островского читает вслух превосходно, солгать, однако, может с легкостью. Одно время он усиленно ухаживал за Таней, но ничего из этого не вышло. Таня, увы, находится под влиянием ЛЈвочкиной идеи, что от плотской любви следует воздерживаться, даже в браке. Лучше про это не думать. Для окончательного назначения аудиенции требовалось послать формальную просьбу государю. Приготовленный Стаховичем набросок ей не понравился, но она его взяла: Шереметьева хлопотала ради очень ею любимой Мишиной сестры Зоси. По поводу этого письма она свиделась с Николаем Николаевичем Страховым, который тоже признал Мишину форму неудовлетворительной, дал свой вариант. С двух этих набросков она составила третий -- свой. Брат Вячеслав сделал окончательную редакцию: "Ваше Императорское Величество, принимаю на себя смелость всеподданейше просить Ваше Величество о назначении мне всемилостивейшего приема для принесения личного перед Вашим Величеством ходатайства ради моего мужа, графа Л. Н. Толстого. Милостивое внимание Вашего Величества даст мне возможность изложить условия, могущие содействовать возвращению моего мужа к прежним художественным, литературным трудам и разъяснить, что некоторые обвинения, возводимые на его деятельность, бывают ошибочны и столь тяжелы, что отнимают последние духовные силы у потерявшего уже свое здоровье русского писателя, могущего, может быть, еще служить своими произведениями на славу своего отечества. Вашего Императорского Величества верноподданная Графиня София Толстая 31 Марта 1891 г." Господи, и это ради "Крейцеровой сонаты", малейшее упоминание о которой заставляет кипеть ее кровь... Не зная, как послать просьбу к государю, Таня-сестра сделала через телефон запрос Сальковскому, занимающему высокий пост при почте. Тот на другое утро прислал курьера с запиской, где обещал, что письмо в тот же вечер будет доставлено государю в Гатчину. Аудиенция между тем сильно задержалась из-за того, что того же 1 апреля по пути в Крым умерла великая княгиня Ольга Федоровна. По обычаю и этикету при дворе девять дней не было никаких действий. Теперь, когда благодаря ее решительности дело сдвинулось с мертвой точки, она еще раз обдумала главные пункты предстоящего разговора с государем. Первым делом доби

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования