Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Раппорт Виталий. Рассказы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  -
главу книги. Дудкин пиcал, что, хотя Плеханов фактичеcки cкатилcя в лагерь контрреволюции, у определенной чаcти питерcких рабочих cохранилиcь к нему cимпатии. Поэтому многие пришли на его похороны в мае 1918 года. Это, cказал критик, вопиющая фальcификация иcтории. Рабочий клаcc в 18-ом году уверенно шел за Лениным. Никитич взорвалcя: Это про какую такую фальcификацию вы толкуете? я cам был на Волковом кладбище в этот день. Плеханов, конечно, занимал неправильную позицию, но процеccия людей, которые пришли его память почтить, раcтянулаcь на cемь верcт. Там было множеcтво рабочих, хотя большевиcтcкая партия наcтойчиво их призывала не ходить. Это иcторичеcкий факт, который надо понимать. Вот бы Плеханову c того cвета порадоватьcя, заметил в cкобках Геннадий, но для материалиcта это большой грех. На cобрании наcтупило замешательcтво. Нужно было дать этой вылазке партийную оценку. Это cделала Галина Дудкина, которая доложила про cвоих двух мужьев cледующие факты: а) за бутылкой водки вечно раccказывали антиcоветcкие анекдоты, б) Дудкин в двадцатых годах принадлежал к троцкиcтам, в) Никитич его не разоблачил. Дудкина иcключили из партии за меньшевиcтcкий уклон, Никитича -- за притупление партийной бдительноcти. Дальнейшие их cудьбы разошлиcь. Дудкина ареcтовали, cлед его затерялcя. Никитич долго обивал пороги в кабинетах, но cвоего добилcя. По ходатайcтву кого-то из чинов Конармии его воccтановили в партии. Преподавание маркcизма было ему заказано, он и cам боялcя выcовыватьcя, до конца жизни отcиживалcя на должноcтях вроде поcледней. Галину тоже ареcтовали -- как жену разоблаченного врага народа, дали пять лет, потом вечную выcылку. Она вернулаcь поcле двадцатого cъезда, пишет иcторичеcкие книжки для детей... Роковой он оказалcя, Плеханов, в жизни Никитича. Геннадий помолчал, потом добавил: Плеханов умер в мире c cамим c cобой. Как раccказывает жена, он был cпокоен, а ее приcтыдил за рыдания: "Мы c тобой, Роза, cтарые революционеры, нам надо быть твердыми. Да и что такое cмерть? Вcего лишь превращение материи. Видишь, за окном береза нежно приcлонилаcь к cоcне (он умирал на даче в Финляндии)? Я тоже могу однажды превратитьcя в такую березку". На могильном камне Плеханова выгравированы, как он завещал, cлова Шелли: "Он cтал заодно c природой", по-англиcки "He is made one with nature". Мы разошлиcь по домам. Иногда, за давноcтью, я начинаю думать, что эта иcтория мне приcнилаcь. 2 июля 1994 года Креccкилл Виталий Рапопорт. Лучший дом на деревне Copyright © 1991 by Vitaly Rapoport All rights reserved. В сорок девятом что ли году довелось мне, пацаном, проживать в селе Саларьеве под Москвой. Отец получил назначение на рентгеновский завод по соседству, но жилья не было, только пообещали. В ожидании комнаты в строившемся заводском доме мы два года скитались по окружающим деревням. С саларьевской хозяйкой тетей Настей мы быстро сошлись. Отец с матерью уходили на работу рано: им предстояло топать три версты до завода, я же старался продержаться под одеялом как можно дольше. Изба за ночь порядочно выстужалась, я имею в виду зимой. Настя с утра печку не топила -- ставила самовар. Самовар был медный, вместительный, что называется -- ведерный. Настя ставила его полный: чтобы иметь горячую воду для разных надобностей, да и чаю выпивалось изрядно. Когда самовар поспевал, мне было не миновать вставать. Мы принимались за жидкий чай, который хорошо согревал, при этом беседовали о разных предметах. Из этих разговоров произошла наша дружба с Настей, которая потом долго продолжалась. Насте тогда было от силы лет сорок, но выглядела она бабкой, дело обычное для деревенской женщины: работа в поле и по дому молодости не прибавляет. Лицо у Насти, хотя и в морщинах, выглядело привлекательным. В нем было приятная округлость, открытость, но возможно все делали глаза. Голубые, красиво разрезанные были у Насти глаза. Осадка и походка Настины были больше старушечьи: ее мучила боль в "пояснике". Как и другие бабы, она поднимала и таскала тяжести. В Москву везла бидоны с молоком на продажу, обратно тащила две клеенчатые сумки, связанные косынкой. Сумки были полные: себе продукты и главным образом хлеб на корм корове. Власти с этим боролись, настраивали население против деревенских, но и то правда, что другой фураж достать было почти невозможно. Образовательный уровень у Насти был четыре класса, читала она редко и с напряжением, писала и того реже. Однако ум у нее был живой, а язык бойкий, когда надо -- колючий. Злилась Настя нечасто и подолгу быть сердитой не умела. Круглый день в избе гомонило радио, черная тарелка на стене. Настя держала его включенным ради сводок погоды. Все прочее -- музыка, известия, процветавший в ту пору радиотеатр -- ее по видимости не задевало. Спешу оговориться, что сводки она слушала не для прямого употребления, как горожане. Те озабочены, что сегодня надеть, брать или не брать зонтик. Для Насти подобные вопросы были праздные, потому как зонта у нее сроду не водилось, а, появись она с ним, деревня бы долго со смеху каталась. Одевалась она не по погоде, а по сезону. Юбка с кофтой были одни и те же, но обувь менялась. Летом -- грубые сыромятные ботинки, а вокруг дома босиком, зимой -- валенки с галошами. Весна и осень требовали особого снаряжения, именно -- резиновых сапог, без которых передвигаться по вечной глинистой грязи было очень трудно. На зиму у Насти были отведены шерстяной платок и пальто на вате, для работы -- телогрейка. Праздничная одежка тоже имелась, но употреблялась крайне редко. Словом, Настин интерес к погоде был больше умозрительный или философский. Это все равно, как люди ходят к гадалкам, но ихние предсказания обычно не используют для планирования своей жизни. Подобным образом Настя следила за метеорологией для общего кругозора. Надо еще заметить, что язык, употребляемый для радиовещания, был для нее малопонятный. "Повышение температуры, без осадков, ветер переменный до 30 метров в секунду" -- все эти выражения сбивали ее с толку. Бывало, спросишь: "Ты погоду слушала? -- А как же! Значится, ветер на западе, температура и ето... дождь без осадков." Наши утренние чаепития происходили зимой, когда в деревне трудовое затишье. Летом Настя уходила из дома со светом, задолго до моего пробуждения. Выгонит корову в стадо, а сама на работу в колхоз, хотя оставалась единоличницей, одной из последних в селе. Объяснить это непросто, лучше по порядку. Настя родом была из села Орлово, расположенного в глубине, в стороне от большой дороги. Саларьево, напротив, отстояло всего на полверсты от Киевского шоссе, которое было проложено перед самой революцией, в шестнадцатом году. От Орлова до этой магистрали считалось добрых верст десять. Зато, рассказывала Настя, там места лучше: садов много, овраг, лес, вообще природа. Саларьево же стояло на голом месте, лес был виден только вдали, на горизонте. Раньше лес был рядом, но во время войны по соседству стояла военная часть, зенитчики что ли, которые стали рубить деревья -- для расчистки места и на дрова. Под эту марку и жители не отставали -- не без того, топить всем надо. В результате Саларьево осталось стоять среди чистого поля, даже тонкого перелеска на развод не сохранилось. Но это в Саларьеве, а нам по ходу рассказа полагалось находиться в Орлове. Там все было: лес и даже небольшая речка, а в Саларьеве -- один пруд. Орлово некогда принадлежало одному из графьев Орловых. Кругом попадались имения знаменитых людей и баловней судьбы. Одни именовались по владельцам, другие особо. Все больше села -- с церквами, при которых кладбища. Вот Румянцево, вот Михайловское, только не пушкинское -- шереметьевское. Деревня Теплый Стан принадлежала поэту Тютчеву, по соседству, где нынче рентгензавод, было владение Салтычихи. Ближе к Москве, почти у старой городской черты, сохранились живописные башенки -- въезд в имение Воронцовых. Попадаются также хутора с захудалыми названиями, как Момыри. Опять нас отнесло от Орлова, где Настя выросла и жила до замужества. Семья была крепкая, зажиточная. Отец, расторопный мужик, мог при случае на все руки: землю пахал, а попадался товар подходящий -- торговал, по временам бондарил и плотничал. Мать в молодые годы жила в услужении в богатых купеческих семьях в Москве, даже у Кокоревых-миллионщиков; замуж выйдя, находилась, разумеется, с детьми и по хозяйству. Дом она содержала не без некоторого московского шику. Детей родилось много, но выжило четверо, и все девки, Настя -- младшая и поздняя. Ей едва десять минуло, а старшие сестры были уже выданы, все за хороших людей. Настя подрастала в достатке, но в строгости. Как одеваться, как глядеть, как старшим отвечать -- на все имелось правило и образец. Что касается девичьей, как тогда выражались, чести, ее полагалось сберегать до замужества. На настином семнадцатом году родители начали промеж себя рассуждать о женихе. Настя была девушка видная, самая пригожая из сестер. Парни на нее заглядывались, она покамест только фыркала. Все происходило как заведено издавна, своим чередом, но не стоит забывать, что год был одна тысяча девятьсот двадцать седьмой. На сельсовете висел красный флаг, приезжала кинопередвижка. Из Москвы и волости наезжали всякие люди. Так в Орлове появился уполномоченный Центросоюза Иосиф Абрамович Дворкинд -- молодой, двадцати пяти не исполнилось. Для многих орловских жителей он был первый еврей, увиденный своими глазами. Для Насти Дворкинд оказался первый мужчина, затронувший ее сердце. Деревенские перекрестили его в Дворкина. Он был не то, чтобы писаный красавец, но определенно не урод, хотя отличался от деревенских парней: худой, высокого роста, чернявые волосы вились и лохматились. В движениях Дворкин был нетерпеливый, порывистый, как жеребец-двухлетка. Но вместе с огнем в нем наблюдалась мечтательность, даже томность. Может это подействовало на Настю, но точно не угадаешь. Когда приходит пора, девушка влюбится так, что люди руками разведут. Отсюда пословица, что любовь зла... Большие, по-семитски навыкате глаза Дворкина были нацелены на девок. Ему не потребовалось много времени, чтобы приметить Настю. Летом, в вечернее время на торговой площади происходило гуляние. Гармонист наяривал, отворотив лицо от инструмента, девки и парни стояли кучками или прохаживались. Настя пришла с закадычной подругой Зинкой Михеевой. (Такой в Подмосковье обычай относительно имен: женские идут уменьшительно -- Зинка, Наська, а мужские ласкательно -- Шуренька, Боренька). Откуда ни возьмись образовался Дворкин, пошел рядом. Зинка вскорости отшилась: то ли сама догадалась, то ли он в бок ее пихнул. Настя шла, ровно по канату. Лицо и уши у нее горели, благо в сумерках не очень заметно. Беседа шла чинно, натянуто -- как полагается. Больше говорил Дворкин. Настя слушала, изредка вопрос вставляла: где родители? есть ли сестры? Когда совсем стемнело, она заторопилась домой. Дворкин безропотно проводил, у калитки они постояли немного. Свидания не назначили. Это в деревне не принято. Следующая встреча, состоявшаяся вскорости, кончилась конфузом. Происходя из витебского местечка, Дворкин был в галантном отношении неуклюж, не имел понятия, как выразить симпатию к девушке. При расставании он со всей своей бестолковой порывистостью обнял Настю, а говоря по-деревенски -- прижал. Сама Настя задыхалась от волнения, но такое по ее понятиям было -- рано. Она вырвалась, отскочила, дальше они не знали, как себя вести. На том и расстались. Случай не должен был иметь серьезных последствий, но на следующий день мать увезла Настю в Москву. У них с отцом давно было постановлено отдать дочку горничной в приличный дом. С целью заработать на приданое, посмотреть, как люди живут. Настя отправлялась в семейство Вавиловых, которые были в родстве с Кокоревыми. (У кого из Вавиловых служила Настя, не знаю. Помню только, как она сказала: их было двое, братьев Вавиловых, по ученой части; Сергей теперь главный в Академии, а второй вроде помер. Мне это замечание пришлось ни к чему, потому что Николай Вавилов находился в ту пору под запретом, и для нас не существовал). Дворкин воспринял отъезд Насти с острой обидой: должно быть, не хочет с евреем знаться. Разные другие мысли лезли в голову, но сидеть и переживать было не в его характере. Воротившись в Орлово на следующую осень, Настя попала аккурат к Зинкиной свадьбе. Подруга выходила за Дворкина. Это был удар, но делать было нечего, оставалось только поздравить. Дворкин тоже не обрадовался появлению Насти. Жизнь его круто менялась, он стал председателем ТОЗ'а, товарищества по совместной обработке земли. Дворкинд был из тех евреев, в которых против вековых запретов, жила тяга к земле (мне это хорошо знакомо, мой отец был такой). Он и в потребкооперацию пошел, чтобы жить в деревне. Кончив ускоренные курсы, Дворкин по уши ушел в новое дело. ТОЗ'ы мало напоминали колхозы или коммуны, общий был только инвентарь: плуги, конные сеялки, молотилки. Тозовцы одобряли Дворкина: расторопный, работящий, старается все делать сам. Не имея своего хозяйства, новоиспеченный председатель первым делом обзавелся резвой кобылой хороших кровей. В бричке, а зимой в санях, он носился по округе. Настю эти дела застали врасплох. Зинку она сочла предательницей, хотя при отъезде они про Дворкина словом не перемолвились. Его самого она постановила забыть, вырвать из сердца вон. Намерение это было тем легче осуществить, что у Насти появился новых ухажер Кузнецов Михаил, всем девкам на зависть. Был он ладный, подтянутый, с лицом приятным, даже красивым, из себя представительный и одет, как с картинки: шевиотовый жилетный костюм в полоску, часы на серебряной цепочке, лаковые сапоги бутылками, фуражка с лаковым же козырьком. (Прошу не забывать, что он одевался у Калужской заставы, а не на Риджентстрит). Этот новый претендент появился из Саларьева, но был не тамошний рожак, а суковский, из большого торгового села, раскинувшегося вдоль Московско-Брянской железной дороги. (Позднее власти застеснялись и переделали станцию в Солнцево). Отслужив в армии, Михаил пожелал открыть свое кузнечное дело, как было в семье заведено. В Сукове своих кузнецов хватало, а саларьевский только помер. В деревне двадцатых годов главная сила была сельский сход, который распределял землю между жителями. Для знакомства Михаил выставил обществу несколько ведер водки, мужики выкушали и после недолгого раздумья решили, что парень ничего, подходящий. Ему отвели надел земли на околице, в том порядке, что ближе к шоссе. Место было так себе, вокруг проживали хозяева не самые крепкие, но Михаил остался доволен. В короткое время он с родственной подмогой соорудил себе такой дом, что саларьевские только руками развели. Высокий и просторный, пятистенок стоял на кирпичном основании, выведенном на добрый аршин над землей. Это было неслыханное новшество. Погреб имел цементный пол, отчего круглый год стоял сухой. Снаружи дом украшали резные наличники, заказанные у особого мастера. В Саларьеве встречались дома побольше, но этот выделялся. Тем более, соседствуя с крытыми соломой покосившимися избенками, михаилов дом слепил глаза цинковой крышей. Дому требовалась хозяйка, за тем и пожаловал в Орлово Михаил, наслышанный про Настю. Он пошел к отцу, без обиняков попросил разрешения познакомиться с дочкой. Тому новый ухажер понравился: уважительный, самостоятельный, знает, чего хочет. Если говорить про Настю, то ей внимание Кузнецова польстило, сам он показался. Была ли она влюблена -- отдельный вопрос, может быть, не слишком уместный. В деревне любовью мало интересовались, верно, от недостаточного чтения романов. Родителей больше беспокоило, какой из жениха образуется хозяин и свойственник. По этой причине девушек редко расспрашивали про любовь. Предпочитали, чтобы жених был по сердцу, но в девках оставаться совсем был не фасон. Сколько раз я слышал от Насти: если девушка засидится, скоро завянет, никому будет не нужна. Это было серьезное соображение. Конечно, красивая невеста из достаточной семьи, вроде Насти, могла при случае нос заворотить, не без этого. У Михаила интерес к Насте тоже был разумный: хороша собой, здоровая, родители -- уважаемые люди... Он появлялся в Орлове под воскресенье, останавливался у знакомого. Лошади у него не было, посему пятнадцать верст от Саларьева проделывались пешим порядком. После нескольких месяцев чинного неспешного ухаживания сладили свадьбу. Все было, как положено: отпили, отгуляли, откричали. У нас под Москвой песни не поют -- кричат на высокой ноте, но не хрипнут. После этого молодые отправились восвояси. Настя зажила в новом доме -- хлопотно, а хорошо. Муж был добрый, ласковый, работой не нагружал, все норовил сам. Ей все равно доставалось, особенно воду таскать. На все Саларьево было два колодца, до ближнего клади полверсты. Пока до дому воду донесешь, коромысло хорошо плечи намнет. Но в хождении по воду была приятная сторона: у колодца постоянно люди, разговоры, смех. Настя не слишком часто вспоминала Орлово, Дворкина -- и того реже. Он, правда, заявился на свадьбу, долго руку тряс, как чумовой, опрокинул стакан водки за молодых и убежал. Насте нравилась новая жизнь. Михаил любил веселье. После работы умывался, переодевался в чистое и заводил патефон. Русские песни ставил, также городское: польки, танго. Настя быстро приохотилась патефон слушать, но сама заводить не решалась, чтобы не сорвать пружину. В положенный срок Настя Кузнецова принесла сына Васеньку. Не успели оглянуться, второй родился, Шуренька. Это был 1932 год. За семейным устройством Кузнецовы не все замечали, что кругом происходит. Михаил редко заглядывал в газеты, его интерес в чтении был другой: божественное или художественное. По вечерам, особенно зимой, он любил читать вслух, а Настя слушала, занимаясь своим делом. С двадцать девятого года пошли хлебные затруднения. Подмосковье никогда своего хлеба вдосталь не растило, теперь и купить стало трудно. Стали подмешивать в хлеб горох, некоторые -- даже мякину. Коллективизация знала приливы и отливы. После статьи про головокружение наступила передышка. Саларьевские жители слышали, что колхозы насаждаются в плодородных местностях, как Дон или Украина. Конечно, рассуждали старики, им колхоз нипочем, земля такая, что палку воткни, наутро яблоня вырастет. Когда дошла очередь до центрального нечернозема, жизнь в Саларьеве заколебалась. Большинство выжидало вступать в колхоз. Какая земля ни бедная, но все равно родила: картошку, горох, капусту, овощ. Как оно в колхозе будет, неизвестно. Мужики чесали затылки. Не все были такие несознательные. Сосед Кузнецовых Петька Ваштрапов вступил одним из первых. Он был из худой семьи. Землю распределяли по едокам, но у Ваштраповых она постоянно не родила. Петька записался в актив, научился говорить на собраниях. Его выбрали

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования