Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Научная фантастика
      Гансовский Север Ф.. Башня -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  -
лась привычка приниматься за работу именно в этой комнате. Обстановка сосредоточивает. Я поглядываю на окна Хагенштрема напротив, бросаю взгляд на трещинки в потолке, рассматриваю узор на обоях, и готово. Мозг включился, начинает работать. Это как музыка. Мне бы потребовались годы, чтобы привыкнуть к другому месту, освоиться и производительно мыслить. Но у меня нет впереди этих лет. Я измучен борьбой за существование, истощил нервную систему. Я не проживу лета. ...Довольно долго я сидел, тупо уставившись в пол. Стыд и гнев прошли, их заменила апатия. Ладно, сказал я себе. Я впал в бешенство. Но разумно ли это? Можно ли так злобствовать на хозяйку? Ведь она мелка и ничтожна. Она не может составлять предмет для ненависти, только для презрения. Вот она унизила меня сегодня. Нищий и усталый, я сижу в этой комнате, из которой меня хотят изгнать. Но разве я поменялся бы положением с фрау Зедельмайер?.. Я запер дверь на ключ, отодвинул постель от стены, достал аппарат. И потом - сам не знаю, как это получилось - я вдруг установил контур на самое последнее деление, сузил диафрагму почти до конца, присел на корточки и включил освобождающее устройство. Коротким звоночком прозвенела маленькая зубчатка, кристалл замутился на миг. И в полуметре от пола, в углу, в воздухе повисло пятнышко. Как муха. Но неподвижная. Меня даже поразило, с какой легкостью и как непринужденно я сделал это. Я и опомниться не успел, как пятно уже стало существовать. И никакая сила на свете не могла его уничтожить. Я убрал аппарат и старательно закрыл тайник. Затем я стал играть с пятном, пересекая его рукой, пряча где-то в костях, в мясе ладони и открывая вновь. А пятнышко висело неподвижно. Маленькая область, где полностью поглощался свет, доказывала верность моей теории. Теперь уже два их было в мире: пятно под хворостом в Петервальде и неподвижная черная мушка здесь. Насладившись пятном, я подвинул кровать на место и улегся. Странно, но я никогда не думал о возможностях практического использования пятна. Я довольствовался тем, что оно есть. Но возможности-то были, конечно. Пятно можно применять, например, для прямого преобразования световой энергии в тепловую. Собственно, даже из этого маленького пятнышка в комнате я мог бы сделать вечный двигатель, заключив его в какой-нибудь объем воды. Естественно, двигатель был бы лишь относительно вечным и работал бы только до той поры, пока светит наше Солнце. Да мало ли вообще!.. Я теоретик, а любой экспериментатор за час набросал бы сотню предложений. С другой стороны, черное можно использовать и во зло. Черное может представить собою оруж... - Черт возьми! - воскликнул я и вскочил. Послушайте, а ведь я и могу быть тем самым физиком-теоретиком, которого разыскивают в городе! Могу или нет?.. Ведь никто не знает о моих трудах. Только пятно в Петервальде являлось до сих пор материализованным свидетельством моих размышлений. Единственным. Само собой разумеется, я испугался, дважды увидев взгляд Бледного. Но, хладнокровно взвешивая все, я не должен считать две эти встречи чем-то большим, чем совпадение. Мало ли кто и зачем мог идти к хуторам через Петервальд, мало ли кто мог оказаться случайно возле галереи Пфюля? Кому я, собственно, нужен был бы? Только организации, конечно. Если о пятне знает организация - какой-нибудь штаб, разведывательное бюро, безопасность и прочие, у этих денег, людей, техники больше, чем надо, и по первому требованию им прибавят еще больше чем надо. И они не стали бы ждать, пока я сбегу, умру или сойду с ума. Меня бы уже просветили насквозь, в специальном журнале отмечалось бы, страдал ли отрыжкой - если да, то сколько раз сегодня и чем. Уже исследовали бы каждую молекулу тела, каждую минуту моей биографии. Но, главное, не стали бы ждать. Я уже находился бы там, у них, подвергнутый всяческим формам убеждения и не только его. Но поскольку я не чувствую рядом такого масштаба, значит, организации нет. Пока нет... А одиночкам я вообще не нужен. Одиночка не станет за мной гоняться. Все эти мысли были здравыми, и все равно я чувствовал, что пора кончать. Разговоры, пусть глухие, неотчетливые, - предупреждение. Но месяц мне был нужен. Я подошел к окну и распахнул его. Совсем стемнело. Над крышей едва слышно шумел ветерок, и шуршало таяньем снега. Издалека что-то надвинулось, явилось в комнату через окно, вошло в меня и, вибрируя, поднялось к ушам. Низкий звук. Это ударили часы на Таможенной башне. Половина двенадцатого. Звук медленно и мерно распространился над улицами, над городом и пришел ко мне. Я несколько раз вдохнул свежий ночной воздух, и мне стало легче. Вдруг первый раз за этот год я почувствовал уверенность, что, несмотря на все, мне удастся закончить свою работу. Только бы месяц покоя. Только единый месяц. 6 Неделю я трудился удивительно. Как в молодости. Я пересчитал еще раз свой вакуум-тензор, переписал в уме главу "Теории спектра" и вплотную подошел к тому, чтобы научиться уничтожать черное. Потом мне помешали. Поздним утром вдруг раздался осторожный стук в дверь. Я отворил. На лестничной площадке стояло унылое долговязое существо в полицейской форме. - Герр Кленк? - Да. Существо подало бумажку. "...предлагается явиться в... для дачи показаний по делу... (после слова "делу" был прочерк)... имея при себе документы о..." - Ну хорошо, - сказал я после того, как понял, что это такое. - А когда? - Сейчас, - пояснил долговязый. - А зачем? - Но я еще не пил кофе. Я устал, небрит. В конце концов я оделся, побрился, из-за спешки сильно порезал подбородок, и мы спустились вместе. Городской комиссариат помещается у нас на Бирштрассе. Выйдя из парадной, я повернул налево. Существо повернуло со мной. Я остановился. - Послушайте, это что - арест? Не больше смысла было бы спрашивать стену. В комиссариате мы поднялись на четвертый этаж. По коридору шел полный мужчина в штатском. Он остановился, внимательно посмотрел на меня. - Он? Тот, который меня привел, кивнул. Полный сказал: - Посиди с ним. Я скажу Кречмару. И ушел. А долговязый показал мне на полированную скамью. Мы просидели пять минут. Потом еще столько же. Постепенно меня охватывало беспокойство. Что это такое? Ни на миг я не допускал мысли, что тут связь с пятном. Если б так, меня пригласили бы не в полицию. За мной пришел бы не этот унылый. Но что же еще-то?.. Я оглянулся на полицейского. Он, скучая, грыз ногти. И тогда дурацкие мысли вихрем понеслись. Что, если меня арестуют и посадят в тюрьму? Хозяйка, обрадовавшись, тотчас сдаст комнату другому. Там сделают ремонт, и обнаружится мой тайник с аппаратом... Но могут ли меня арестовать? И вообще как у нас с этим теперь - снова как при Гитлере или иначе? Арестовывают ли просто так, без всяких причин? Я ничего не знал об этом. Я не читаю газет и не слушаю радио. Я едва не вскочил со скамьи, таким страхом меня вдруг объяло. Наконец надо мной раздалось: - Кленк? Я встал. Я чувствовал, все обречено. В кабинете тикали большие часы. Из коридора не доносилось ни звука: дверь изнутри была обита кожей. Я вспомнил, что комиссариат и при фашизме помещался тут же. Офицер кончил читать бумаги. Он поднял голову. Ему было что-нибудь до тридцати лет. Блондин, с розовым, холеным и даже смазливым лицом. Было похоже, что ему в голову ни разу в жизни не забредала серьезная самостоятельная мысль. Глядя на него, отчего-то хотелось думать о сосисках, пиве, бифштексах. Он посмотрел на меня. - Скажите, герр Кленк, вы не были в советском плену? - Я? Нет. - Вам знакомо такое имя - Макс Рейман? [Макс Рейман - деятель германского и международного рабочего движения] - Нет... Какой-то вздох послышался из-за занавески. (В комнате была ниша, задернутая занавеской.) Вздох чуть слышный, его почти что и не было. Но меня вдруг пронзило: Бледнолицый! Конечно, он! Это им устроен вызов в полицию. Он должен быть здесь. Ощущается. Предопределен, как недостающий элемент в таблице Менделеева. У меня застучал пульс. Офицер тем временем опять углубился в бумаги. Затем раздалось: - У нас есть сведения, господин Кленк, что вы занимаетесь антиправительственной пропагандой. - Я? Что вы?.. Я живу совершенно замкнуто. Это недоразумение. И вообще... Он перебил меня: - Скажите, вы никак не связаны с коммунистической партией? - Никак. Я же вам объясняю, что... Тут я сделал вид, что мне плохо. Встал, шагнул в сторону ниши, будто не сознавая, куда иду, шатнулся, схватился за занавеску и отдернул ее. В нише никого не было. Офицер следил за моими эволюциями, обеспокоенно вставая. - Вам что, нехорошо? - Нет. Уже проходит. Как-то вдруг, знаете... Сегодня много работал. Он посмотрел на пустую нишу, потом на меня. - Ну ладно, господин Кленк, можете идти. Но не советую вам продолжать. - Продолжать что? Он подал мне какой-то белый бланк. - Имейте в виду, что вы предупреждены. - О чем?.. Какие, собственно, ко мне... Но он уже подошел к двери и отворил ее. У меня возникло впечатление, будто он всего лишь старался выполнить формальность. Выговорить текст, который в каких-то случаях полагается. - Вам следует знать, что мы этого не потерпим. - Он уже слегка подталкивал меня к двери. - Не потерпите чего? Дверь закрылась. Я остался один в коридоре, автоматически спустился вниз, автоматически подал дежурному белый бланк, который оказался пропуском на выход. Итак, сказал я себе, Бледный тут ни при чем. Но мне предъявлено обвинение в том, что я занимаюсь антиправительственной пропагандой. Я!.. Солдат вермахта! Минуту я думал, потом ударил себя по лбу. Хозяйка! Ненависть охватила меня. На миг мне захотелось повернуться к зданию комиссариата и кулаками сокрушать его. Выдирать решетки из окна, выламывать дубовые двери, разбивать шкафы и столы, заполненные бумагами. Но что сделаешь кулаками? Почти сразу за мной из дверей комиссариата высыпала группа сотрудников. Начинался обеденный перерыв. Они обменивались шуточками и закуривали. Были все в чем-то одинаковы. Их характеризовала спокойная, уверенная манера людей, которые судят, которые всегда правы. Хорошо выкормленные, с гладкими и даже добродушными физиономиями, они пересмеивались, глядя на проходящих мимо девушек. А я с красной царапиной на подбородке, с лицом, искаженным злобой, выглядел странно и дико рядом с ними. Вышел Кречмар, присоединился к своим. И вдруг я увидел его иначе. Его мальчишкой призвали в вервольф в самом конце, поставили с фаустпатроном где-нибудь в подворотне, и он поднял руки при виде приближающегося американского танка. От помпезности обещанной Гитлером "тысячелетней империи" он захватил только послевоенную голодуху, "черный рынок", развалины домов. Положительных эмоций фашисты у него не вызывают. Было заявление, он почел себя обязанным отреагировать. Вызвал, проверил, предупредил. Не более того. Пиво в кабачке, партия в картишки, в скат - вот это по его части. Я попал к нему случайно и без связи с моими занятиями. Успокоившись, я пошел к дому кружным путем. У особняка Пфюлей снова стоял один из американских автомобилей. (Хотя сама-то галерея была закрыта.) В скверике у Таможни я сел на скамью рядом с человеком, закрывшимся газетой. Вынул из кармана портсигар. Человек опустил газету. - Вам огня? И зажег спичку. Большую, белую, шведскую, с зеленой головкой, которые загораются жарко, горят почти без дыма. Такие последнее время редко бывают в киосках нашего города. Это был Бледный. Секунду мы смотрели друг другу в глаза. Все-таки он был здесь. Как-то вмешан и впутан. Внутреннее чувство не обмануло меня, и я был далеко не рад этому. Он сказал тихим голосом: - Вас вызывали в полицию? Я молчал. - К старшему лейтенанту Кречмару? Я сообразил, что у офицера, беседовавшего со мной, действительно были такие погоны. Бледного ничуть не затруднило мое молчание. Он придвинулся ближе, глядя, впрочем, не на меня, а опять в газету. Со стороны не было видно, что мы общаемся. Просто один сел, другой дал ему прикурить. - Не тревожьтесь, - сказал он поощрительным тоном, - работайте спокойно. Поднялся с рассеянным видом, кивнул мне и ушел своей развинченной походкой. Я просидел в скверике минут двадцать, потом сел в трамвай и поехал к Верфелю. Там я сошел на последней остановке и побрел к лесу. На полях было совсем пустынно. Сильно растаяло с прошлого раза. Дорога, ведущая мимо разбитой мызы, была вся залита водой. Но я знал, что в лесу, расположенном выше, будет сухо. Я добрался до пятна - груда хвороста была на том же месте - и стал внимательно исследовать поляну метр за метром. Я шарил там около часа и наконец нашел то, что искал: окурок сигареты "Лакки страйк" и сантиметрах в тридцати от него обгоревшую белую толстую спичку. Я поднял ее и подержал в пальцах. Сомнения исчезли. 7 Прошло пять дней с тех пор, как меня вызывали. Поздний вечер. Отдыхаю. Сижу на скамье в Гальб-парке. Цифры и формулы нее еще плывут в голове, освещаются разными цветами, перестраиваются в колонках и строках. Нужно изгнать их из внешних отделов сознания туда, внутрь. Временно забыть. Нужно думать о чем-нибудь другом. Буду вспоминать прошлое. Я помню прогулки с отцом по Бремерштрассе и липкие, шершавые листья каштанов на тротуаре. Но детство быстро кончилось. В гимназии неожиданно оказалось, что я не совсем такой, как другие. Меня можно было спросить: - Каковы будут три числа, если их сумма - 43, а сумма кубов - 17299? В течение нескольких секунд десятки тысяч цифр роились у меня в голове, складывались в числа, которые сплетались в различные триады, перемножались, делились, и я отвечал: - Это могут быть, например, 23, 11 и 9. Я не знал, как я этого достигаю. Оно мне казалось естественным. Я удивился, узнав, что другим на такие вычисления потребовались бы долгие часы. Я полагал, что считать так вот, как я, - всеобщая способность людей. Что-то вроде зрения, слуха. Но это не было всеобщей способностью. В пятом классе к нам пришел учитель из офицеров. Озлобленный человек в лоснящемся, вытертом мундире. Ожесточенно чиркая мелом на классной доске, он одновременно зачеркивал какие-то свои тщеславные мечты и гордые планы. В республике было много таких, потерявших почву под ногами. Едва он заканчивал писать уравнение, я уже знал ответ. Это его бесило. Присутствие такого человека в классе он воспринимал как дополнительный удар судьбы. А я ничего не мог ему объяснить. Просто я был человеком-счетчиком. Позже мне удалось установить, что в детстве я стихийно применял бином Ньютона, например. Кроме того, у меня была память. Один раз я прочел логарифмические таблицы и запомнил их целиком. Но вскоре мне самому начало надоедать это. То был дар - нечто, не зависящее от меня и потому унижающее. Не я командовал - он управлял мною. Как только я пробовал приступить с анализом к своему методу, цифры меркли, их колонки рассыпались и уходили в небытие, весь расчет спутывался. Я стал задавливать в себе эту способность. Она мешала. Затрудняла понимание, подсовывая вместо вычислений результат, вместо разума - инстинкт. Ей не хватало главного - обобщения и, более того, мнения. В семнадцать лет, когда отца уже не было, я ломал голову над релятивистской квантовой механикой. Но тут требовались не те знания, какие у меня были. Приходилось готовиться на аттестат зрелости, не хватало времени. Чтобы не прерывать занятий теоретической физикой, я, борясь с усталостью и сном, приучился читать гимназические учебники стоя. В восемнадцать я пошел к профессору Герцогу в университет. Здесь же был и профессор Гревенрат. Они выслушали меня. Гревенрат задумчиво сказал: "Этот юноша может наделать скандалов в науке". Мы начали работать вместе. Но та чистая теория, которой я занимался с Гревенратом и в кабинете отца, еще не была настоящей чистой. Настоящую я познал, когда начал маршировать. Тут возникли возможности для роста и созревания мыслительного, полностью в уме созданного теоретического древа такой высоты и сложности, какое едва ли когда-нибудь разрасталось прежде в истории человечества. В тридцать девятом году я должен был вспомнить свою отвергнутую способность к умственному счету. Надо было чем-то занять мозг. Напрягая память, я постепенно восстановил в уме отцовскую библиотеку, прибавил к ней свои ранние конспекты по теории инвариантов, записи по эллиптическим функциям и дифференциальным уравнениям в частных производных, но теории функций комплексной переменной, по геометрической теории чисел, аналитической механике и общей механике. Я заставил себя воспроизвести в уме сочинения Ляпунова, Канторову теорию кардинальных чисел и конструкцию интеграла Лебега. Я пополнял и пополнял воображаемое книгохранилище, присоединил к нему "Physical Review" с двадцать второго по тридцать восьмой год, французский "Journal oe Physique", наши немецкие издания и в конце концов почувствовал, что мне уже трудно разбираться в этих искусственно собранных и созданных книжных дебрях. Нужен был каталог. И я мысленно сделал его. Теперь можно было приступить к теории поля, которую я начал в университете под руководством Гревенрата. Но выяснилось, что, чтобы запоминать собственные размышления, я обязательно должен был мысленно записывать их. Оказалось, что мне легче запоминать не сами мысли, а их мысленную запись. Я решил делать это в виде статей и за сороковой год с первой половиной сорок первого написал на воображенной бумаге воображенным пером: "Фотон и квантовая теория поля". "Останется ли квантовая механика индетерминистской?" "О реализации машины Тюринга с помощью электронных ламп". "Свет и вечность". Несколько статей я написал по-французски, чтобы не забывать язык. Со временем количество записей все увеличивалось. Постепенно образовывалась целая сфера воображенных книг, статей, черновиков, заметок - гигантская башня мыслительной работы, которую я всюду носил с собой. Порой мне удавалось как бы отделиться от себя, глянуть на собственный мозг со стороны, задрать голову к верхушке башни. Она была уже такой высокой, что, казалось, все трудней и трудней будет забрасывать туда новые этажи. Однако это было не так. Удивительный высший химизм мозга, который запечатлевает весь целиком бесконечный кинофильм виденного человеком за жизнь, как и думанного им, позволял прибавлять еще и еще, равно фиксировал то, что мыслилось, и то, что мыслилось о тех мыслях. Но шла война. Чтобы двигать дело дальше, я должен был оставаться живым. Я оставался. Интуиция сама давала ответ на превратности фронтовой обстановки. Было так: - Лейтенант Кленк! (После Сен-Назера я был уже лейтенантом.) - Слушаю, господин капитан. - Мне придется взять ваш резерв и передать во вторую роту. Но вы у меня получите зенитное орудие. - Слушаю, господни капитан. - По-моему, с этой стороны русские не будут наступать. - Так точно,

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору