Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Философия
   Книги по философии
      Белый Андрей. Фридрих Ницше -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  -
и он дело с безумным, шутом или пророком. Углубляясь в афоризмы, вы открываете почти в любом из них тернистый идеологический путь. Можно задавать читателю задачи на идеологическое построение, предлагая решить афоризм Ницше. Развертывая смысл афоризма, мы замечаем его двусторонность: в одном направлении растет его логический смысл; вскрываются сначала едва уловимые намеки на те или иные научные эстетические построения, вскрывается защита и критика этих построений; обнаруживается эрудиция Ницше, а также умение, где нужно, спрятать ее в карман; диалектика блещет - диалектика врага диалектики. В другом направлении развертывается пафос, вложенный в любой афоризм; он указывает нам подчас на сокровеннейшие переживания самого Ницше, укрытые легким сарказмом или стремительным парадоксом. Все заковывается в образной форме и подносится нам с пленяющей нас улыбкой тонкого эстета: афоризм становится эмблемой переживания; переживание - эмблемой мысли: и ни тем, и ни другим, но и тем и другим - всем вместе: символом становится у Ницше афоризм. Потрудитесь теперь составить себе верное представление об этой идеологии; задача трудней, чем думают идеологи Ницше, приучившие нас с трогательной наивностью верить в то, что жиденькое credo, приписываемое ими Ницше, - действительно его credo. По крайней мере, я это испытал, прочитывая раз в седьмой "Заратустру". Правильно понятое учение Ницше равняется банальной формуле, определяющей это учение, плюс той же формуле, преломленной сквозь сумму его афоризмов. Таковы чисто формальные затруднения для честного изложения Ницше; если к этому прибавить еще соображение о том, что к любому афоризму Ницше необходимы комментарии, что все комментарии эти могли бы составить десятки томов, а эти томы не написаны вовсе, то... лучше или формально изложить признаки, характеризующие писание Ницше, или вовсе не говорить о нем ничего. Сталкиваясь с Ницше, обыкновенно идут совершенно другим путем: не так его изучают: не слушают его в "себе самих"; читая, не читают: обдумывают, куда бы его скорей запихать, в какую бы рубрику отнести его необычное слово; и - рубрика готова: только Ницше в ней вовсе не умещается. Тогда поступают весьма просто и решительно. Обходя и исключая противоречия (весь Ницше извне - противоречие), не стараясь вскрыть основу этих противоречий или вскрывая ее не там, легко и просто обстругивают Ницше: и ветвистое дерево его системы глядит на нас, как плоская доска; затем проделывают с доской решительно все: или ее выкидывают, или сжигают, или прилаживают к домашним своим потребностям, или же заставляют молиться на деревянный идол; деревянное ницшеанство, деревянная борьба с Ницше - вот что нас встречает на пути, к которому звал Ницше. Так поступают все идеологи, все популяризаторы: плоская доска из общих суждений о свободе личности, о предрассудках морали - вот что нас тут встречает; и эту-то сухую древесину навязали широкой публике как заправское ницшеанство! Методологическая обработка тех или иных "черт философии" Ницше - вполне допустима; более того: желательна. Только не следует забывать, что тут мы анализируем Ницше вовсе не для живых потребностей души, а для решения вполне серьезных, почтенных, но академических вопросов; т. е. можно освещать проблему ценностей у Ницше в свете этой проблемы у Маркса, Авенариуса, Риккерта; но нельзя результатами такого сравнения выражать Ницше "невыразимого", молчаливо смеющегося нам. Все же такая обработка плодотворнее и скромнее, нежели крикливое заявление о сущности идеологии ницшеанства, потому что идеология эта - не идеология вовсе. В первом случае изучаем мы самые клеточки древесины, образующей дерево ницшеанства, и вовсе не убиваем мы дерева; а вот если его обстругать, тогда - прощай, шелестящая крона афоризмов-листьев. Но стругали: будут и впредь стругать. В свете теории Дарвина, как и в свете позднейших исследований в области классической филологии, в свете учения древнего Патанджали, как и в свете философем современного нам Риккерта, - не рушится дерево ницшеанства, окрашиваясь в закатные, ночные, утренние тона. И теория знания, и теория творчества, и теория происхождения греческих культов только углубляют поверхностно воспринятого Ницше. Касаться этого вопроса в короткой статье при всем желании (слишком много тут можно сказать) я не имею возможности: тут мы в центре вопросов, требующих жертвы многих поколений для решения, - но вопросов, которых нам никогда не избежать. Я желаю лишь подчеркнуть, что когда речь идет о воззрениях Ницше, то мы имеем дело: 1) с системой символов, захватывающих невыразимую глубину нашей души; 2) с методологическим обоснованием этих символов в той или иной системе знания; такое обоснование возможно, хотя и формально: все же это "добрая" ни к чему не обязывающая форма отношения к ницшеанству благороднее, безобиднее хаотической метафизики популяризаторов, мнящих, будто они раскрыли невыразимое в Ницше; 3) кроме того, мы сталкиваемся с серией противоречивых миросозерцаний у самого Ницше, если будем развертывать идеологии его афоризмов, 4) наконец, перед нами сводка хорошо известных идей о сверхчеловеке, личности и вечном возвращении, в оправе популяризаторов - т. е. Ницше в деревянном гробу, мы - вокруг, и лектор, или писатель, вполуоборот к нам: "Милостивые государи, учение Ницше в том, что 1) личность - свобода; 2) человечество явит сверхчеловека, 3) все возвращается"... Но первый пункт - многосмысленен и туманен, второй - смесь дурно усвоенного Дарвина с дурно усвоенной экономикой, пункт третий - математический парадокс, основанный на ряде погрешностей... И мы закапываем Ницше, насильно заколоченного в гроб, не подозревая, что живой он - не мертвый... О, коварный популяризатор! Я отказываюсь к нему присоединиться: не излагаю философского "credo" Ницше. Задача моя - остановить внимание на личности Ницше; указать на то, что "невыразимое" у Ницше, характеризующее его как "нового" человека, словно предопределено всем развитием нашей культуры; что его "невыразимое" - не его только, но и "наше"; только в эпоху, предшествовавшую появлению Христа, совершалось то, что совершается в глубине нашей души; только эта эпоха может навести нас на верный путь, по которому должны мы идти, чтобы понять Ницше. Храм новой души воздвиг Христос: и история повернула свое колесо; какой-то храм пытался выстроить Ницше, не потому, что хотел, а потому, что верно подслушал совершающееся в чутких душах, где все - обломки рухнувших ценностей. Ницше первый заговорил о возвратном приближении Вечности - о втором пришествии - кого, чего?.. И сказал больше всех не словами; сказал молчанием, улыбкой - "ночною песней" и обручением с Вечностью: только от нее хотел он детей: и потому он хотел - вечных детей; и потому-то боролся с гробовым складом обломков, заваливших нашу душу, - боролся со всем складом современности. Не косметические румяна - краски его слов; песня о возможном счастье в лицо предстоящей смерти: но смерть нарядилась в его слова: перед нами косметика ницшеанства; и мы верим, что когда принимаем его - его принимаем, когда боремся - с ним боремся. А лик его - все тот же - смеется и плачет, грозит и благословляет, вспыхивает криком и угасает в безмерном страдании: "Или, или, ламма савахвани!" Руки раскинутые - распятые руки - благословляют нас. Странен жест, с которым, непонятый, прошел он тут - среди нас: с таким жестом висят на кресте, но и возносятся; такой жест создает боль: но благословляет - он же; с ним молятся, им проклинают... Какой, там, стоит он? - Какой? Если Христос распят человечеством, не услышавшим призыва к возрождению, - в Ницше распято смертью само человечество, устремленное к будущему: и мы уж не можем вернуться - мы должны идти на распятие - должны: смерть, тихо разлагающая нас, пока мы спим, распинает нас при нашем пробуждении, мстя за долгий сон: и борьба с ней - на кресте; мы должны идти к Голгофе нашей души, потому что только с Голгофы открывается нам окрестность будущего - должны, если вообще мы хотим будущего; и Ницше, сам распятый, зовет нас к нашему долгу: я не знаю более благородного, более страшного, более возвышенного пути, более вещей судьбы. Ницше сам себя распял. Как знать, может быть, в его кресте возродится другой крест, собиравший вокруг себя народы и теперь... поруганный. Крест Ницше - в упорстве роста в нем новых переживаний без возможности сказаться им в ветхом образе вырождающегося тела. С Ницше мы или он без нас? Нет, мы не с ним. Мы уже предали его путь: в хорошо известные закоулки свернули мы, гибельные для детей наших. Нам было совестно свертывать с рокового пути; потому описали мы порядочную дугу и оказались у родного очага в халате, в туфлях, со стаканом чая; а хитрую параболу, описанную трусливости ради, назвали мы преодолением Ницше, уверяя себя и других, что Ницше остался у нас за плечами: комфортабельное преодоление! Вперед зовем мы: надо бы это вперед назвать назад. И потому-то в другом "назад" - действительное "вперед"! Маска и лицо встречает нас в Ницше: то лицо, то маска глядит на нас со страниц его книг; маска - экзотизм; лицо - стремление к дальним ценностям: к вечным ценностям, отошедшим от нас в даль прошлого и будущего. Куда идти - в прошлое или будущее? Но ухождение в прошлое - мнимое ухождение: оно - только предлог стояния на месте и во имя действительного стремления к возрождению Ницше предаст анафеме прошлое, видя в нем уловку настоящего, отказавшегося от борьбы со смертью - настоящего без Голгофы. От настоящего, именующего себя прошлым, - струится для него зараза и разложение: и вот в черной маске мстителя стоит он перед старыми ценностями. Сорвите маску с его слов - не увидите ли вы, что проклятие старому часто непонятая любовь: так люди, потерявшие близких, способны казаться равнодушными к тому, над чем сжимается их сердце. Вся деятельность Ницше разбивается на два периода: декадентский и на период написания "Заратустры". Промежуточным периодом оказывается стремление Ницше опереться на социологические данные. Первый период окрашен влиянием Вагнера и Шопенгауэра: тут у чего еще буржуазный склад мысли. Приветствуя пробуждение в культуре "духа музыки", он указывает на Вагнера как на знамение эпохи, как на провозвестника мистерии жизни. И незаметно для себя заслоняет мистерию жизни подмостками сцены: ритм становится у него судорогой. Гостеприимно принимает он смерть под свое покровительство в лице богоподобных мясников "Кольца" - на самом деле актеров, только актеров. Так пробуждение ритма смешивает он с вагнеровской позой - гениальной позой, но - позой. И вырастает для Ницше апофеоз безобразия - Вагнер. Тут осознает он в себе декадента: неспроста же проклял он Вагнера и его напыщенную риторику декадентства. Себя проклял в себе самом. "Ах, этот старый разбойник! - восклицает он по адресу Вагнера. - Он разгадал в музыке средство возбуждать усталые нервы, он этим сделал музыку больной". Возрождение духа музыки Ницше связал сперва с возрождением личности. Симптомом возрождения признал Вагнера, сумевшего, по его словам, "отравить болезнью даже и музыку". Ницше пришел к музыке, анализируя дионисические культы древности. В истории развития человечества увидел он две силы: силу динамики и статики. Жизненный ритм личности отображается в музыке. Музыка взрывает в нас новые силы, но чрезмерный взрыв может разорвать и нас. И вот является миф - этот предохранительный клапан, закрывающий от нас музыкальную сущность жизни. Смена ритма мифическим образом, построенным и предопределенным ритмом, в истории человечества отображается по Ницше борьбой духа Диониса с Аполлоном. В трагедии образ налагается на ритм. Тут - своего рода приложение алгебры (ритма) к геометрии (мифу). Но образ в трагедии расчленяется: получается система образов, определяемая коллизией. Образ, принявший в себя ритм, начинает питаться ритмом - размножается; образуется история развития образов. История развития образов - история развития религиозных культов; законы этого развития - законы развития религии; нормы развития впоследствии образуют религиозные догматы; приспособленные к познанию, эти догматы становятся идеями. Когда же идея становится центром общественной кристаллизации, она превращается в идею морали. Итак: творческий образ паразитирует на ритме; познание - на образе, мораль - на познании. У жизненного ритма разводится много паразитов - и он хиреет, а с ним хиреет и личность. Возвращая личность к ее музыкальному корню, Ницше опрокидывает религию, философию и мораль. Ницше верно поставил вопрос; но, решая его при помощи Вагнера, оказавшегося обманщиком, он в сущности возрождал не героя, а актера, не жизнь, а сцену. Спохватившись, Ницше указывает на три поправки к своей эстетике: 1) чтобы театр не господствовал над искусством, 2) чтобы актер не возвращал художника, 3) чтобы музыка не обращалась в искусство лгать. И мы, поклонники "декадента", и только "декадента" Ницше, просмотревшие его призыв к здоровью, поступаем как раз наоборот: 1) превращаем театр в храм революцией на сцене: взрыв бутафорских огней, 2) падаем ниц пред режиссером, 3) раздираем себе уши лживой музыкой, хорошо еще, если Вагнером или Скрябиным (в чуме есть своя красота); нет, - мы раздираем уши Регерами, Штраусами, Дебюсси, способными симфонию превратить в кавалерийский марш. Уши наши достаточно разорваны: кто-то их еще разорвет? Операционным ножом, случайно подобранным на пути, - биологией, отсекает Ницше себя от себя самого, связанного с передовыми дегенерантами своего времени - Шопенгауэром и Вагнером, - и создает "Заратустру". Здесь остается непонятым в наши дни. А из Ницше, декадента, вагнерианца и тайного пессимиста - партнера Шопенгауэра по игре на флейте, вырождающаяся буржуазия всех стран создала себе божка. Мило разделяет он с Вагнером тронное седалище. Воображаю себе тут гримасу живого Ницше. Все это относимо к рубрике: "Сквернейший человек в роли Симеона Богоприимца". Три признака характеризуют для Ницше декадентство: ложная возвышенность, выдуманность и наивничанье. "Будем блуждать над облаками, будем бороться с бесконечным, окружим себя великими символами", - смеется он, и добавляет: Bumbum!.. И мы боремся с бесконечным, в спокойном кресле концертного зала; добрые простые, но смышленые люди в наши дни заявляют нам, что они идут "к последнему кощунству" (вчера они пописывали в газетах); и на них разевают рты девицы a la Боттичелли (вчера мирно забавлявшиеся танцами) - сплошное "bumbum"! Вместо того чтобы понять проклятие Ницше, точно предвидевшего за 25 лет степень нашей изломанности, мы, с хитрой улыбкой, почтительно выслушиваем проклятие: "великому человеку-де свойственны преувеличения!"... Так-таки усаживаем Ницше рядом с Вагнером. "Bumbum" - вот что мы сделали с Ницше. Поэтом называем мы Ницше. "Только глупец; только поэт" - язвит Заратустру один волшебник. Мы даже способны взвалить на плечи плоскую доску - систему Фридриха Ницше, - чтобы нести ее... в археологический шкаф культуры, в виде священной реликвии. Так спокойнее: а то бревно имеет способность бить по голове: теория Ницше оказывается практикой; вот чего мы боимся, запирая бревно на замок. Ницше не перечисляет методологий, говоря о личности: перечислять, когда пришло время действовать, - значит писать вилами по воде. "Идем, идем! - раздается возглас в "Заратустре". - Пора, крайняя пора". "Пора, поздно: пора, - соглашаемся и мы, - пора... спать". Гасим свечу, завертываясь теплыми догматами. Ницше не боролся с догматами в академическом споре: на войне, как на войне - он их обламывал. Только на завоеванной позиции поднимал забрало воина: тут он не доказывает; он говорит нам без слов, улыбается... "О душа моя, теперь нет души, которая была бы любвеобильнее тебя... Кто мог бы смотреть на твою улыбку и удержаться от слез". "Не говори больше, выздоравливающий, - иди к розам, к пчелам, к стаям голубей!" Кто это говорит: Христос? Нет, Ницше. И мы умолкнем: не будем говорить об учении Фр. Ницше. Где оно? Ведь здесь и сам он молчит: он улыбается, зовет; не доказывает - показывает: тут Ницше эзотерик, зовущий нас на оккультный путь; тут его "йога", его практика; он встречает нас громом и молнией; но и входящих в храм Деметры в ночь Эпоптии тоже встречал гром; этот гром - гром очистительный. "Хотите ли моей радости?" - спрашивает нас Ницше. И тот, кто видит его, скажет ему: "Иду за тобой, Равви!" Не напоминает ли тайная вечеря, которую мы начинаем тут с ним, иную вечерю, когда Иной, отдавая Себя, говорил: "Пейте от нее все: сия бо есть кровь Моя Нового Завета"... Далее - последнее испытание: ужас Голгофы и светлое воскресение преображенной личности. У Ницше есть своя Голгофа. Когда новообращенный говорит, что он нашел в себе себя, Ницше ему отвечает: "Так выдержи себя в Вечности, если ты - ты". Свою Голгофу индивидуализма, - эту гимнастику упражнений духа, - называет он "вечным возвращением". "Вечное возвращение" - снаружи это детерминистический парадокс. Утверждение бессмертия этой жизни без всякой бутафории "инобытия". Здесь он как бы говорит нам: "Если ты силен духом и выдержишь самого себя, то я тебе открою, что восторг твой с тобой: восторг этой жизни; но только и есть у тебя эта жизнь во веки веков. Ну? Что осталось с твоим восторгом?" Все повторяется. Сумма всех комбинаций атомов вселенной конечна в бесконечности времен; и если повторится хотя бы одна комбинация, повторятся и все комбинации. Но спереди и сзади - бесконечность; и бесконечно повторялись все комбинации атомов, слагающих жизнь, и в жизни нас; повторялись и мы. Повторялись и повторимся. Миллиарды веков, отделяющих наше повторение, равны нулю; ибо с угасанием сознания угасает для нас и время. Время измеряем мы в сознании. И бесконечное повторение конечных отрезков времени минус течение времени, когда нас нет, создает для нас бессмертие, но бессмертие этой жизни. Мы должны наполнить каждый миг этой жизни вином счастья, если не хотим мы бессмертного несчастья для себя. Учитель легкости, Заратустра, требует от нас радостного согласия на это: в сущности, он надевает на нас багряницу адского пламени и коварно смеется при этом: это "не пламя, а лепестки красных роз". "Как? - мог бы воскликнуть убийца матери и сестры Александр Карр. - Бесконечное число раз я буду стоять над матерью с топором и потом всю жизнь носить с собой ужас раскаяния? Ты еще требуешь от меня и этот ужас превратить в восторг?" - "Да, - сурово ответит ему Заратустра-Ницше. - Я этого требую: или не вкусишь ты моего здоровья!" Но "иго мое легко есть", мог бы прибавить он, спрятав улыбку. И от всякого, кто ужаснется тяжестью предложенного искуса, Ницше отвернется, превратясь в сухого, безукоризненно вежливого, безукоризненно чисто одетого профессора классической филологии. В цилиндре, с красным сафьяновым портфелем (так он ходил) пройдет мимо, быть может, на лекцию. Вл. Соловьев не узнал в этой маске великого тайновидца жизни: указывая на "Ницше в цилиндре", он обмолвился презрительным: "сверх-филолог", как обмолвливаемся мы в сущности презрительным "только поэт". И проглядываем его сущность. Но если был у нас хотя один момент безумного увлечения Ницше, когда комната шаталась и, отрываясь от "Заратустры", мы восклицали: "Разве это книга?" - как знать, может быть, в этот момент тень Фридриха Ницше склонялась над нами, шепча дорогие, где-то уж прозвучавшие слова: "Видите, это - я. Вскоре не увидите меня. И потом вновь увидите меня, и радости вашей никто не отымет от вас". Наша эпоха его не видит. Наиболее верные отступились от него. Видим Голгофу смерти: на ней - распятого Фридриха Ницше, сумасшедшего экс-профессора. Но наступит день: лопнут мыльные пузыри quasi-преодолений Ницше современными модернистами. Новые люди останутся перед старым буржуазным болотом... Тогда новые люди увязнут в болоте, которое на

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору