Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Научная фантастика
      Альтов Генрих С.. Баллада о звездах -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -
Генрих Альтов. Валентина Журавлева. Баллада о звездах. "Знание-сила", 1960, ‘ 8-10. Это было время, когда люди начинали прокладывать путь в Звездный Мир. Оно наступило внезапно, странное, головокружительное время властно подчинило помыслы и дела людей. Сильнее извечной тяги к морю оказался зов Звездного Мира. Ионолеты покидали Землю. Хмельной, пьянящий ветер открытий гнал их к звездам. Еще бродили экспедиции в болотистых лесах Венеры, еще пробивались панцирные ракеты сквозь будущую атмосферу Юпитера, еще не была составлена карта Сатурна, а корабли уже шли к звездам - дальше и дальше... Это было время великих открытий. Корабли достигали звезд, опускались на планеты. Чужие солнца пылали над головами астронавтов. Чужая жизнь окружала корабли. Каждый шаг был шагом в Неизведанное. Корабли возвращались на Землю, и те, кто летал, рассказывали людям о светящихся в темноте цветах - они рассыпались от прикосновения руки, о занесенных илом циклопических постройках - следах исчезнувших цивилизаций, об удивительно ровных базальтовых плитах среди хаоса скал - стартовых площадках чьих-то звездолетов. Много великих открытий сделали в то время. Удалось познать и очень малое - зарождение жизни, и очень большое - рождение Галактики. Звездный Мир щедро раскрывал свои тайны... Это было время великих подвигов. Через суровые испытания проходили корабли - и нередко гибли. Иногда взрывались ионные двигатели. Иногда при спуске разрушалась электронная аппаратура - и астронавты оставались на чужой планете. Случалось и так, что корабль неосторожно приближался к тусклой, едва светящейся звезде; она внезапно вспыхивала, извергала в пространство раскаленный, огненный газ - и корабль не успевал уйти. В последние минуты вся энергия разрядных батарей отдавалась антеннам корабля, посылавшим на Землю прощальный привет. Корабль погибал, а посланный им сигнал годами летел к Земле сквозь черную бездну Звездного Мира. И вечно бодрствующие щупальца земных антенн улавливали горестную весть. Тогда все люди - где бы они ни были - на минуту прекращали работу. Земля молчала... И вновь уходили в Звездный Мир корабли. С каждым годом их становилось все больше и больше. Это было время, когда на многих планетах чужих звездных систем люди впервые подняли алый флаг Объединенного человечества. Желтый диск Проциона, вишневый - Звезды Каптейна, голубой - Альтаира светили над этим флагом. А там, где нельзя было поставить флаги, где атмосфера вечно ярилась и буйствовала, воздвигали обелиски. На них указывалось название корабля, первым достигшего планеты, и время, прошедшее на Земле после Великой Революции. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЧЕРНАЯ ПЫЛЬ "Искушенный читатель прочтет эту историю и пожмет плечами,- стоило ли так волноваться. Он скажет слова, способные погасить солнце: "Что же здесь особенного?" - и романтики стиснут зубы и отойдут в сторону". К. Паустовский. Ланской не видел старика шесть лет. Старик часто приглашал к себе учеников, но Ланского он не позвал ни разу. Шесть лет назад в Гибралтаре старик закончил свою последнюю работу - статую Моряка. Ланской был на открытии. Старик создал великую вещь. Другого от него не ждали: со времен Микеланджело мир не знал лучшего мастера. Статуя стояла на черных, изъеденных океаном скалах. Волны разбивались о камни, рваные клочья серой пены летели вверх, к ногам статуи. Моряк был юношей, мальчишкой. Он смотрел в океан и ждал чьей-то команды. Ветер взлохматил его волосы, парусом выгнул расстегнутую рубашку. Чувствовалось, что под ним накренившаяся палуба, а впереди опасность, и сейчас что-то произойдет. Но мальчишка смеялся. Казалось, он кричал океану: "Ну-ка, пошевеливайся... Налетай!.. Посмотрим, кто кого!" Чутье художника не изменило старику. Он нашел ту меру бесшабашного веселья, которая была нужна. Чуть больше - и мальчишка был бы просто смешным забиякой. Чуть меньше - и исход поединка внушал бы сомнение. А так было ясно: если даже океан и осилит этого мальчишку, придет другой, станет на его место и снова крикнет: "Ну-ка, пошевеливайся... Посмотрим, кто кого!" Старик подошел к Ланскому и, не здороваясь, спросил: - Нравится? Ланской сказал, что статую следовало бы немного поднять над водой. Старик недобро покосился на него желтоватыми глазами. - Молодец, - проскрипел он. - Кроме тебя, никто не заметил. Он долго смотрел на статую. Был знойный день, но старик кутался в длинный плащ. - Дурак, - неожиданно сказал он и повернул к Ланскому иссушенное, костлявое лицо. - Сегодня прилив. Самый высокий в году. Понял? Вот. Теперь уходи. Прошло шесть лет. Старик не приглашал Ланского, не писал писем. От друзей Ланской узнал, что старик совсем плох. Говорили, что он уехал умирать к себе на родину, в Геную. И вдруг пришла телеграмма: "Вылетай сию же минуту". Через три часа Ланской был в Генуе. Старик, укутанный теплым пледом, лежал в кресле на веранде. Внизу - под обрывом - тихо плескалось море. По потолку веранды перекатывались светлые пятна - солнечные блики, отраженные волнами. - Садись, - негромко произнес старик. По обычной своей манере он не поздоровался и ни о чем не спросил. Ланской сел на грубо сколоченную, некрашеную скамейку. Старик, глядя на море, сказал: - Видел твои работы. Умеешь. Получается. Он пожевал губами, в желтых глазах промелькнул огонек. - А помнишь, тогда... ты только приехал... первая работа, не рассчитал, сколол кусок, хотел его наложить... Что я тебе тогда сказал? - Вы сказали словами Вазари: "Заплаты подобного рода простительны сапожникам, а не превосходным мужам или редкостным мастерам, - вещь весьма позорная и безобразная и заслуживает величайшего порицания." Старик беззвучно смеялся. Его тощая жилистая шея дрожала, лицо сморщилось. - Запомнил? Это хорошо. У меня плохая память... Сколько мне лет? Да, да, сто семь. В каком году я родился? - По новому летоисчислению... Он стукнул костлявым кулаком по подлокотнику кресла. - Не надо нового! Не привык я к нему... По-старому. - В тысяча девятьсот сорок пятом. - А тебе сколько лет? Ланской ответил. - Молод. Очень молод, - сердито сказал старик. - Ты почему этот барельеф... ну, как его... в честь Первой лунной экспедиции... сделал из лунного камня? На земле не нашел материала? Фокусы!.. Ланской молчал, зная, что лучше не возражать. - Фокусы, фокусы... - ворчал старик. - Видел я проект памятника погибшим астронавтам. Постамент, а на нем ракета - израненная, опаленная, с пробоинами, с умолкнувшими дюзами... Что скажешь? Ланской ответил, что скорее всего, это не очень удачная выдумка. Дело не в корабле, а в тех, кто летал на нем. - Еще бы! - нетерпеливо воскликнул старик. - Через тридцать лет посмотрят люди на такой памятник и подумают: "Ну и корабли же были!" - и только. Надо изваять человека. Тогда и через тысячу лет он будет современником тех, других... Отвага не стареет. Он закрыл глаза и долго молчал. Ланскому показалось, что он спит. Появилась женщина - такая же древняя, молча поправила плед, ушла. Внезапно старик поднял голову, цепко взглянул на Ланского, сказал: - Работать не могу. А надо. Есть большое дело. Ты слышал об экспедиции Шевцова? - Так, совсем мало, - ответил Ланской. Старик опять разволновался. - Почему? Читать перестал? Дальше своего камня не смотрел? Он быстро затих. - Ладно. Слушай. Надо сделать вещь - на века. Я хотел - но не могу. Ты сделаешь. Я за тобой все время слежу. Другие - им поддержка нужна, подсказка. А ты сам соображаешь. Поэтому я тебя и не трогал. А сейчас позвал. Сделаешь эту работу за меня. Я обязательно доживу - видеть хочу... - Слушай, Шевцова сейчас нет. Он снова ушел к Сириусу. Мне сказали, что телесвязь с ракетой продержится еще несколько дней. Ты вылетишь на эту... как ее?.. Станцию Звездной Связи. Я все устроил, тебя встретят. Ты увидишь Шевцова и выслушаешь его рассказ. Понял? Ланскому не хотелось спорить со стариком, но он все-таки очень осторожно спросил, обязательно ли говорить с Шевцовым. - Молод ты еще, - ласково сказал старик. - Поймешь, когда он тебе расскажет. Ты думаешь, твой барельеф... этот... лунный... откровение? Нет. Ты смотрел назад, в прошлое. Получилась иллюстрация. Молчи! Надо смотреть вперед. - Даже если изображаешь событие далекого прошлого? - спросил Ланской. - Всегда! Конкретный повод - только трамплин. Это и отличает великое творение от просто хорошего. Твои астронавты - путешественники. Отважные, смелые. Но только путешественники, открыватели. В будущее ты не заглядывал... - старик устало махнул рукой. - Ладно. Ты сам это должен понять. Поговори с Шевцовым. Вылететь нужно сейчас. Потом вернешься. У меня есть эти... как они... отчеты, копия бортового журнала, решение Исследовательского Совета. С Шевцовым виделся. Он много рассказывал. На кристаллофоне записано. Нет, нет, молчи! Сначала ты должен сам услышать. Так лучше. На днях будет опубликовано подробное сообщение. Но ты должен сам видеть Шевцова. Да, так лучше. И еще... - он наклонился к Ланскому, остро взглянул ему в глаза. - На столе лежат мои инструменты. Принеси их. Ланской принес плоский деревянный ящик, покрытый потрескавшимся, шероховатым лаком. Старик долго гладил крышку ящика длинными костлявыми пальцами. Он хотел открыть ящик - и не решался. - Вот, - жалобно произнес старик. - Вот, возьми. Мне уже не надо. Возьми, возьми... И сердито добавил: - Инструменты надежные. Новых выдумок не признаю. Этих... электрошпунтов в руки не брал. Вот. Теперь уходи. Четвертая Станция Звездной Связи находилась на севере Европы - в Норвегии, на мысе Нордкап. Старенький двухместный реаплан, подвывая моторами, полз над плотным слоем белесых облаков. Пилот включил автоматическое управление, подмигнул Ланскому: "Сорок минут. Придется поскучать!" - и занялся иллюстрированным журналом. Ланской думал о старике. Старик был великим мастером, но он никогда не умел свободно ориентироваться в проблемах науки и техники. И все же старик увидел нечто такое, чего Ланской увидеть не смог. Что именно увидел старик - Ланской не знал. Но твердо верил, что старик действительно имел в виду нечто очень важное. Это было обидно, потому, что Ланской любил науку и, как ему казалось, был в курсе последних ее достижений. Два года работал Ланской над барельефом "Первая лунная". Он долго искал идею скульптуры и сформулировал ее одним словом "Открытие". Да, его астронавты были открывателями. Старик, как всегда, сразу определил главное. Но разве все, что делают астронавты, не есть открытие нового мира?.. Пилот взялся за штурвал. Моторы пискнули, затихли. Реаплан, со свистом рассекая воздух, рванулся вниз. - Смотрите, смотрите, - закричал пилот, - вот и станция! Над облаками возвышалась черная суживающаяся кверху башня. Облака наползали на нее, как волны, и сама башня была похожа на маяк в разбушевавшемся море. - Тысяча семьсот метров, - сказал пилот. - На Азорских островах выше - две сто. Ну, теперь держитесь. Спустимся с ветерком. Реаплан круто нырнул в облака. В кабине стало темно, автоматы включили освещение. Пилот склонился к приборному щиту, вытянул шею, по-детски наморщил узкий, с горбинкой, нос. На мгновение наступило необыкновенное состояние невесомости, потом навалилась тяжесть, затянула все красно-серой пеленой. Моторы пронзительно взвизгнули - и стихли. Подняв столб снежной пыли, реаплан мягко опустился на землю. Пилот улыбнулся, что-то сказал Ланскому и погнал машину под стеклянный навес. Теперь Ланской снова увидел башню Звездной Связи, точнее основание башни, потому что метрах в двухстах от земли начинались сплошные облака. Башня казалась чудовищно массивной. Она походила на обтесанную и отшлифованную гору. Пожав пилоту руку, Ланской вышел из машины. У эскалатора стоял человек в меховой куртке и красном шарфе. Машинально - думая еще о старике - Ланской обратился к нему по-итальянски. Тот пожал плечами и ответил на английском языке. Через минуту они уже говорили по-русски. Это был инженер Тессем, начальник станции, норвежец. Он неплохо владел русским языком. - Я подумал, что вы итальянец, - сказал Тессем. - Если бы не нашлось общего языка, пришлось бы разговаривать с помощью электронного переводчика. Веселая перспектива!.. А сейчас - быстрее наверх. Эскалатор, потом лифт. Через семь минут начнется передача. Быстрее, быстрее!.. В маленькой кабине скоростного лифта Тессем снял шарф, куртку и остался в черном свитере. Сложен Тессем был великолепно - Ланской невольно залюбовался. Курчавая, коротко остриженная бородка несколько старила инженера; вряд ли ему было больше сорока семи - сорока восьми лет. - Первая передача пробная, - сказал он. - Только для настройки. Потом получасовой перерыв - и тогда уже будем говорить. Они прошли в небольшой полукруглый - с низким потолком - зал. У стены стоял телеэкран. Это был обычный экран объемного телевидения, пожалуй, только несколько больший по размерам. Серебряные нити, образовывавшие растр, поблескивали в полумраке. Над экраном светился квадратный циферблат часов. Тессем придвинул поближе к экрану два кресла. - Не опоздали, - улыбнулся Тессем. - Сейчас начнется. Смотрите. Ланской заметил, что на кресле Тессема установлен пульт управления. Инженер, не глядя, настраивал телесвязь. Комната медленно погружалась во мрак. Потом из потолка брызнули зеленоватые лучи, осветили сидящих в креслах людей. Серебряные нити экрана заискрились, полыхнули белым пламенем. Ланского охватило тревожное чувство. И тотчас же он увидел Шевцова. На экране возникла радиорубка корабля. Вошел человек в противоперегрузочном костюме, подвинул невидимое за рамкой экрана кресло, сел. Лицо у человека было интересное: острое, угловатое, "летящее", как определил про себя Ланской. Глаза веселые, с озорной искоркой. Волосы падали на лоб. Человек посмотрел на Тессема, улыбнулся, махнул рукой. - Здравствуй, Тессем! - сказал он. - Рад тебя видеть. Вот мы опять ускользнули в Космос... - Здравствуй, Шевцов,- отозвался инженер. - Передай привет ребятам. Когда-нибудь я доберусь до вас - и тогда вам не летать. На Ланского Шевцов даже не взглянул. - Ну, старина, сейчас настройка, - продолжал он, обращаясь к Тессему, - говори, что тебе надо. Тессем обернулся к Ланскому, кивнул на экран. - Быстрее объясните, в чем дело! Еще не понимая, что происходит, Ланской довольно сбивчиво изложил Шевцову суть дела. Шевцов не слушал. Он смотрел на Тессема и время от времени обращался к нему: напоминал о какой-то информации, просил устроить передачу с олимпийских игр. В конце концов Ланской совершенно сбился и замолчал. Шевцов - так и не взглянув в его сторону - сказал инженеру: - Ладно, старина. Через час продолжим. Экран погас. Медленно зажегся свет. Тессем посмотрел на Ланского, виновато улыбнулся. - Извините. Я не предупредил вас. Сейчас вы поймете. Но прежде всего вам надо поужинать. Это здесь рядом... Они ужинали вдвоем. Тессем ел молча, сосредоточенно. Только к концу ужина, задумчиво рассматривая взятое из вазы золотистое яблоко, он разговорился. - "Океан", корабль Шевцова, вылетел сутки назад, - сказал он. - Это вторая экспедиция Шевцова к Сириусу. На корабле около тридцати человек. Да, да, не удивляйтесь. Но я хотел объяснить другое. Корабль идет с трехкратным ускорением. Сейчас Шевцов прошел что-то около ста двадцати миллионов километров. А радиоволны ползут со скоростью триста тысяч километров в секунду. Шевцов не мог вас сразу увидеть. - Но ведь вы с ним разговаривали, - возразил Ланской. - Это меня и смутило. Инженер рассмеялся. - Он просто знает, где стоит мое кресло. Если бы кресло занимал кто-нибудь другой, он все равно сказал бы: "Здравствуй, Тессем!" Да... На Земле мы не замечаем запаздывания радиоволн. А в Космосе другие масштабы. Завтра "Океан" уйдет дальше, и радиоволнам понадобится уже двадцать пять минут, чтобы добраться до корабля. А на третьи сутки - шестьдесят минут... Тессем вдруг стал мрачен. - Это очень плохо, - сказал он, откладывая яблоко. - Из-за этого мы не можем управлять кораблями на расстоянии. Решения нужно принимать быстрее, а сигналы будут месяцами путешествовать до Земли и обратно... Шевцов смеется - думает, радиоинженеры никогда не найдут выход... - Кстати, - спросил Ланской, - почему об этой экспедиции так мало сообщалось? Я имею в виду первую экспедицию Шевцова. Инженер покачал головой. - Писали много. Только давно. Шевцов вылетел... да, восемнадцать лет назад. Тогда и писали. А потом... Вы понимаете, это был исследовательский полет. Может быть, правильнее сказать - испытательный. Вы, пожалуйста, поправляйте меня, когда я ошибаюсь. Да, так я хочу сказать, что первоначально у Шевцова была только одна задача - проверить аппаратуру, может быть - внести в нее какие-то изменения. На Земле это нельзя было решить. Ну, а потом... Потом все получилось иначе. Шевцов сделал открытие, совсем другое открытие. Впрочем, когда человек летит один... Да, да, Шевцов летел один - он объяснит, как это получилось. Так вот, подобное открытие уже было сделано до Шевцова. Тоже астронавтом, летавшим в одиночку. Потом оказалось, что произошла ошибка. Долгие годы полета, одиночество... Никакие нервы не выдержат. Человек принимает кажущееся за желаемое, мираж за реальность, сон за явь. Вы скажете - приборы, фотоснимки... Все это так. Но представьте себе, что вы попали в незнакомый и совершенно необычный мир. Тут главное не фотоснимки и не показания приборов, а то, как вы поняли, как вы оценили этот мир. Поэтому Исследовательский Совет решил: в подобных случаях публиковать абсолютно достоверное, об остальном сообщать только... как это называется... предположительно. Ну, а к оценкам Шевцова вообще надо относиться осторожно. - Почему? - Мечтатель, - коротко ответил Тессем, и Ланской не понял, сказано ли это с одобрением или с осуждением. Поскребывая бородку, инженер рассказывал: - Шевцов - конструктор. Очень своеобразный конструктор. Сегодняшние задачи он решать не может, не любит. Ему нужны задачи завтрашние. Его проекты не укладывались ни в какие конкретные планы. Для их осуществления не было... как это называется... базы. Не было еще таких прочных материалов, такого калорийного горючего, таких надежных приборов... Никто не сомневался, что наступит время, когда все это будет. Но пока другие конструкторы решали осуществимые задачи, он... Да, вспомнил. Он называл это перспективными проблемами. Что ж, вероятно, нужно, чтобы кто-нибудь этим занимался. В конце концов, я понимаю - рамки сегодняшней науки и техники широки, но не безграничны. Человеку (особенно такому, как Шевцов) иногда трудно смириться с этим... - И он не стал скульптором? - улыбнулся Ланской. - Нет. Он добился своего. Не помню точно, но уже через три или четыре года после отлета как раз и настало время для осуществления некоторых его проектов. А потом - других. Когда Шевцов вернулся, почти все они были осуществлены. На Земле прошло около семнадцати лет. А для Шевцова - много меньше. При движении на больших скоростях время сжимается - тут действуют законы релятивистской механики... Но надо идти. Сейчас начнется передача. - Не знаю, получится ли у нас разговор, - сказал Ланской. - Мы впервые видим друг друга. Инженер махнул рукой. - На Земле, может быть, и не получился бы. А в Космосе... Знаете, когда астронавт надолго улетает с Земли, он готов часами просиживать перед экраном. В такое время каждый человек кажется родным. Поверьте моему опыту, я двадцать лет на Станции. Все будет хорошо. * * * Так начался этот странный разговор с Шевцовым. С того момента, как они второй раз вошли в телевизионный зал, и на экране вновь возникла радиорубка корабля, Ланской почувствовал особое, непередаваемое ощущение значительности происходящего. Быть может, сказывалось запаздывание радиоволн. Оно заставляло физически ощущать то огромное

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору