Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Прус Бореслав. Рассказы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -
да он увидел, как тревожится Малгося о мельнице, как часто туда забегает и обо всем расспрашивает Шарака. Уже меньше нравилось ему, что кузнец во время работы болтает или показывает всевозможные фокусы, вроде того, что хватает голыми руками раскаленное добела железо. Однако старик помалкивал, видя, что работа так и горит в руках мастера и что хоть он и не прочь немного потрепать языком, зато как начнет ковать, так земля стонет... Починка продолжалась несколько дней. За это время кузнец и Мельникова дочь очень подружились; вечера они непременно проводили вместе и только вдвоем, так как Ставинский, успокоившись, снова занялся делами и на дочь меньше обращал внимания. И вот в последний вечер, сидя перед хатой на лавочке, молодая чета вела следующий разговор - правда, вполголоса, потому что так у них складней получалось. - Так вы, пан Юзеф, живете не доезжая полмили до города, на горке? - спросила девушка. - Вот, вот!.. На этой самой. Это где идти к лугам да где загорожено плетнем и стоят деревца, - ответил кузнец. - А какой огород там можно бы развести! Я бы сейчас посадила свеклу, картошку, фасоль да всякие цветики, будь это мое! Кузнец опустил голову и промолчал. - И хата у вас хороша. Это ведь та, где колодец с журавлем? - Та самая. Да только где уж там она хороша. Некому о ней позаботиться... - Приведись это мне, - заявила Малгося, - я бы выбелила ее хорошенько, окна убрала бы занавесками, поставила бы горшки с цветами, а в горнице повесила бы все, какие у меня есть, картинки... Почему бы вам так не сделать? Сразу стало б у вас куда веселей!.. Кузнец вздохнул. - Эх, Малгося! - наконец заговорил он. - Жили бы мы с вами поближе, вы бы сейчас и приохотили меня и научили, как да что сделать!.. - Ох! Да я бы и сама все вам сделала, пока вы уходите в кузницу... - А тут такая даль, - продолжал кузнец, беря девушку за палец, - что вы, верно, не захотите оставить старика? Теперь уж промолчала Малгося. - Страшное дело, до чего вы мне нравитесь, это я вам по справедливости говорю!.. Эхма!.. Теперь воротишься домой, так и места себе не найдешь... Да вам-то что до этого!.. Вам поди уже какой-нибудь управляющий приглянулся?.. - Да что вы, пан Юзеф, я-то знаю, чего вы стоите! - прикрикнула на него девушка, отворачиваясь. - И никаких управляющих у меня и в мыслях нет, а только... Она снова умолкла, но теперь кузнец взял уже всю ее руку. - А что, Малгося, - неожиданно спросил он, - пошли бы вы за меня?.. У нее дух захватило. - Да я уж и не знаю!.. - ответила она. В ту же минуту Шарак прижал ее к себе и поцеловал в полуоткрытые губы. - Ну-у-у... Ну вас с такими шутками! - обиделась девушка, вырвалась из ею объятий и, убежав в хату, задвинула дверь засовом. В эту ночь они оба не спали. На другой день завинтили последние винты и открыли шлюзы. Поток воды с шумом хлынул на высохшие со скуки колеса, они поколебались и завертелись. Мельница отлично работала!.. Ставинский прикусил губу, чтобы не выдать своих чувств, но у него руки дрожали от радости. Он все осмотрел, отругал батраков, наконец пригласил кузнеца в хату для расчета и поставил бутылку меду. Пока он выкладывал на стол новенькие бумажки, Шарак почесывал затылок и мрачно усмехался. Мельник, заметив это, спросил: - Что, сынок, никак ты же и в обиде, что вытряхнул у меня из кармана двадцать три рубля? - За такую починку мне бы надо с вас дочку потребовать, - шепнул Юзеф. - Что?.. - вскинулся старик. - Так, может, девка тебе дороже денег? - Дорого мне и то и это. Ставинский пристально поглядел ему в глаза. - Только сейчас я за ней денег не дам, это уж после моей смерти, - сказал он. - Мне-то дольше, чем вам, жить на свете! - ответил Шарак и поцеловал ему руку. - Без приданого вы девку не отдадите, а мне одному до того скучно, особенно как придет зима, что... За открытым окном мелькнула голова Малгоси. - А ну-ка поди сюда! - позвал ее отец. - Не пойду я... - отнекивалась девушка, закрывая руками глаза. - Вы уж сами, отец, решайте!.. Ставинский покачал головой. - Ай да кузнец!.. - сказал он. - Ну, вижу, не терял ты тут времени даром. Что ж, коли на то воля божья, отдам я тебе девку за то, что ты мастер хороший и знаю, что живешь в достатке... Но смотри не обижай мое дитя, а то этою я тебе не прощу... Несколько недель спустя сыграли свадьбу Малгоси с кузнецом, причем изрядно поели, выпили и поплясали. По этому случаю помирились двое издавна враждовавших соседей, а перессорились четверо. Один из батраков Ставинского, слегка подвыпив, поклялся, что утопится с горя, и утешился лишь тем, что выпил еще основательней. А какой-то хозяин, давно уже давший зарок не пить водки, невзначай упал в пруд, за что и получил от своей супруги энергичное внушение. В день свадьбы кривоногий столяр, добивавшийся руки Малгоси, так же как и непрестанно ухмыляющийся владелец ветряка, наперебой рассказывали знакомым и незнакомым, что девушка-де с изъяном, а отец ее отдает деньги в рост и ворует из мешков зерно у людей, чем и отпугнул всех от своей мельницы. Покуда оба отвергнутых жениха уверяли, что никогда бы не женились на Мельниковой дочке, новобрачные уехали к себе в кузницу... Тут Малгося свято выполнила данное кузнецу обещание: побелила хату, увила ее плющом, убрала внутри картинками и всевозможной утварью, а также развела прекрасный огород на горке, спускавшейся к лугу. Под ее присмотром увеличился достаток кузнеца, хата стала выглядеть, как шляхетская усадебка, а сам Шарак обзавелся новым кожаным фартуком таких гигантских размеров, что из него можно было выкроить двух порядочных варшавян, да еще кое-что осталось бы на варшавянку... "x x x" За этими делами в доме молодых незаметно прошел год. Весной прилетели аисты, поселились в старом гнезде на крыше гумна да как принялись курлыкать, так в конце концов и накурлыкали маленького Стася. В этот день Шарак запер свою кузницу, а дед Ставинский без седла прискакал за милю с гаком и от переполнявших его чувств расплакался, увидев толстого, розового внука, у которою на ручках и на ножках было столько же ямочек, сколько косточек, что не мешало ему орать так, словно с него кожу сдирали. Очутившись в подобных обстоятельствах, прекрасные дамы завешивают окна плотными шторами и, призвав на помощь всевозможных кормилиц - искусственных и естественных, месяц с лишком отдыхают, словно они сотворили небо и землю; все это время они утруждают себя лишь тем, что принимают в кружевном неглиже поздравителей и поздравительниц, болтающих вполголоса по-французски. Такого рода фокусы Малгосе были неизвестны, а потому уже через сорок восемь часов она взялась за работу, а болел за нее дед - разумеется, от радости. В несколько дней он глубоко изучил своего внука, открыл в нем выдающиеся способности к мукомольному делу и первый признал, что даже у шляхты ему не случалось видеть такого умного ребенка, как Стась!.. Между тем новорожденный пребывал в интересной, исполненной тайн стадии младенчества, которая подчас смутно вспоминается нам в сновидениях, как бы приоткрывающих завесу в подсознательную жизнь. Представьте себе простого человека, на которого вдруг свалились все социальные проблемы. Тут и вопросы искусства и промышленности, философские и аграрные, преступления и добродетели, а наряду с ними множество дел, от которых зависит собственное его существование. Все это он должен привести в порядок, разграничить личное и общественное, за один час научиться, что делать в ближайшие часы, и не упасть под бременем трудов! В таком положении очутился однажды Стась. После долгого сна, предшествующего вступлению в жизнь, на него сразу обрушился ураган впечатлений. Воздух раздражал его легкие и кожу, перед глазами прыгали краски - белые, серые, синие, зеленые, красные, разных оттенков и во всевозможных сочетаниях, а вместе с ними и тысячи форм - одушевленных и неодушевленных. Он слышал разговоры людей, скрип собственной колыбели, бульканье кипящей воды; слышал, как жужжат мухи и скулит щенок Курта. Ощущал неудобство от давивших его свивальников, от колебания поминутно менявшейся температуры, наконец - ощущал голод, жажду, желание спать и движение собственных конечностей. Все это беспорядочно, хаотично, назойливо бурлило в его крохотном, едва пробуждающемся существе. Он не понимал, откуда является голод и откуда белый цвет или грохот молота в кузнице. Но это утомляло его, и бедняжка хныкал, дрожа от холода. Единственной его усладой был сон, который то и дело прерывали, да еще те минуты, когда он мог сосать. И он сосал, как пиявка, спал и кричал, а взрослые люди качали головой, сокрушаясь над его немощностью!.. Вы слышите?.. Немощной называли личность, которая, очутившись в этом страшном хаосе, обязана была разрешить столько проблем!.. В этот период Стась еще не отличал своей матери от себя самого, и когда ему очень хотелось есть, сосал большой палец собственной ноги, вместо материнской груди. По этому поводу над ним смеялись, хотя мы ведь знаем людей совершеннолетних и в здравом уме, которые вместо собственной двадцатигрошовой трости забирают чужие двухрублевые калоши... В результате напряженного труда и многомесячных опытов Стась достиг огромных успехов. Ему удалось уловить разницу между своей ногой и перильцами колыбели и даже между тюфячком и коленями матери. В это время он был уже очень умен. Он знал, что голод терзает его где-то возле ног, что в голове его в одном месте сосредоточиваются всевозможные шумы, в другом - всякие краски, а третье место сосет. В следующие месяцы он сделал еще более замечательные открытия. Теперь он уже отличал приятные явления от неприятных и красивые вещи от безобразных. Прежде он плакал и смеялся, хмурил лоб и протягивал руки или ноги невпопад и как придется; проявлениями чувств он пользовался, как начинающий музыкант клавишами рояля, которые он нажимает, не зная, что из этого получится. Сейчас он смеялся только при виде матери, которая его кормила; плакал после купанья, против которого восставали все его инстинкты двуногого; хмурился, увидев пеленки, стесняющие его движения, а к кружке с подслащенным молоком тянулся ручками и ножками. У него уже появились симпатии и антипатии, страхи и надежды. Он любил Курту, потому что щенок был теплый и лизал его, а морда у него была мягкая, как бархат. Боялся темноты, в которой легко было расшибиться; рвался в сад, где можно было дышать полной грудью и где его убаюкивал гармонический шелест деревьев, повторявший ритм материнской песни. Серые цвета, напоминавшие твердый пол и не всегда сухой тюфячок, ему не нравились. Зато красные и синие цвета, как и блестящие предметы, возбуждали в нем смех. Стась уже знал, что пламя свечи, хоть оно и прыгает и очень красивое, но с детскими пальчиками обходится самым бессовестным образом. Помнил он также, что у отца ноги твердые, черные и высокие, выше, чем весь Стась, а у матери ножки совсем низенькие, начинаются и кончаются у самой земли. К матери Стась питал безграничную любовь, потому что она больше всех доставляла ему удовольствий. Что же касается отца, то он пользовался расположением Стася лишь благодаря тому, что носил очень интересовавшие его усы, а также самую заманчивую вещь в мире - часы. Зато ласки отца нисколько его не прельщали: он всегда забавлял ребенка, когда тому хотелось есть или спать, немилосердно царапал его колючим подбородком и мял огромными, неуклюжими руками его молоденькие, хрупкие косточки. Было лишь одно, ради чего Стась при виде отца тянулся к нему ручонками и смеялся: отец подбрасывал его кверху. Правда, ребенку было неудобно в его могучих руках, зато как высоко они его подкидывали, какой ветер поднимался вокруг, как развевал его волосики и вздувал рубашонку... Стась уже умел играть и проказничать. Нередко мать брала его на колени, а отец садился напротив и звал: - Иди ко мне, Стась, иди!.. Он делает вид, будто идет, протягивает ручки и - бух!.. лицом в плечо матери. И вот нет Стася, ну нигде нет, во всем доме; по крайней мере сам он никого не видит. Иногда отец ставил его на стол и держал под мышки, а мать пряталась. Спрячется мать за отца справа, а Стась - верть головкой вправо! И вот уже ее нашел... Спрячется мать за отца слева, а Стась - верть головкой влево, и опять ее нашел. Ребенок готов был так играть весь день, но что же делать, если отцу нужно было идти в кузницу, а матери к ее коровам! Тогда мальчугана укладывали в колыбель, - и поднимался крик на весь дом, так что даже Курта принимался лаять!.. Не раз мальчик становился на голову, однако вскоре сообразил, что эта позиция неудобна и что наиболее свойственно человеческой природе - ползать на четвереньках. Благодаря этим передвижениям он убедился, что стены, стулья и печка не торчат у него в глазу, а находятся где-то вне его, значительно дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. Заметно выросшая мускульная сила вынуждала его заняться каким-нибудь трудом. Чаще всего он опрокидывал маленькую скамеечку, стучал ложкой об пол или раскачивал колыбель. Одно время он спал в ней вместе с юным Куртой, и песик, видя, как покачивается его ложе, вскакивал на тюфячок и разваливался, словно граф! Столь наглое злоупотребление дарованными ему правами возбуждало в маленьком Стасе жестокую зависть, и он орал до тех пор, пока собаку не выгоняли и не укладывали в колыбель его самого. Позже его начали учить чрезвычайно трудному искусству ходьбы. Мальчика забавляло, что он так высоко поднимается над землей; однако он уже понимал, с какой опасностью сопряжено это удовольствие, и крайне редко предавался ему без помощи старших. В таких случаях он прежде всего вставал, потом, поднимая левую руку и правую ногу, подвертывал ступню внутрь и правой ее стороной - шлеп об пол! Затем поднимал правую руку и левую ногу, поджимал пальцы и, подвернув ступню внутрь, левой ее стороной - шлеп об пол! Проделав еще несколько столь же сложных движений, он не подвигался ни на шаг вперед, зато у него кружилась голова, и он падал. Ему думалось тогда, что ходьба на двух ногах, несомненно, льстит человеческому тщеславию, однако практическое значение имеет только ползание на четвереньках. Вид людей, шагающих на двух ногах, возбуждал в нем такое же чувство, какое испытал бы здравомыслящий человек, очутившись среди канатоходцев. По этой причине он очень уважал Курту, пользовавшегося при передвижении всеми четырьмя конечностями, и мечтал лишь о том, чтоб когда-нибудь сравняться с ним в беге. Видя необыкновенное развитие духовных и физических свойств ребенка, родители стали подумывать о его воспитании. Его научили говорить "тятя", "мама" и "Курта", который одно время также назывался "тятя"; затем ему купили высокий стульчик с перекладиной и подарили прекрасную липовую ложку, которой Стась, в случае нужды, мог бы накрывать себе голову. Отец, во всем подражавший матери, тоже захотел сделать своему первенцу подарок и с этой целью принес как-то великолепную плетку, оправленную в ножку козули. Когда Стась взял в руки ценный подарок и принялся грызть черное раздвоенное копытце, мать спросила мужа: - Ты зачем это принес, Юзек? - А для Сташека. - Вот как? Ты что же, собираешься его пороть? - Как же его не пороть, если он будет такой же озорник, как я? - Видали?.. - вскричала мать, прижимая к себе сына. - Да ты почем знаешь, что он будет озорник?.. - Пусть только попробует не озорничать... Уж тогда-то я его наверняка выдеру!.. - добродушно ответил кузнец. В эту минуту Стась раскричался, что рассердило мать, и она склонилась к мнению отца. Признав это средство необходимым, родители больше не препирались и повесили плетку на стену, между святым Флорианом, который с незапамятных времен все тушил и тушил какой-то пожар, и часами, которые уже лет двадцать тщетно пытались правильно идти. "x x x" Независимо от первых принципов морали, основанных на плетке, кузнец хлопотал о преподавателе для сына. Правда, был у них в деревне постоянный учитель, но он больше занимался писанием доносов и дегустацией водки, чем букварем и детьми. И крестьяне и евреи гнушались им, так что уж говорить о Шараке! Он и не думал образование своего сына поручать подобному педагогу, а сразу обратился к органисту. "Сейчас Сташеку пятнадцать месяцев, - размышлял кузнец, - годика через три мать выучит его читать, а через четыре надо будет отдать его органисту". Всего четыре года!.. Значит, уже сейчас следовало снискать благоволение слуги божьего, который ходил бритый, как ксендз, носил черный долгополый сюртук и громогласно витийствовал, вплетая в свою речь латинские слова из церковной службы. Не откладывая в долгий ящик, Шарак пригласил органиста распить с ним у Шулима бутылочку-другую меду. Преисполненный елейности артист костела высморкался в клетчатый платок, откашлялся и с таким видом, словно он собирался произнести проповедь против горячительных напитков, заявил Шараку, что и ныне, и присно, и во веки веков готов ходить с ним к Шулиму пить мед. Органист был человек гордый и раздражительный, а главное - слабый на голову. Уже за первой бутылкой он понес околесицу, а за второй стал уверять Шарака, что считает его почти ровней себе. - Ибо, видишь ли, мой... Господи владыко!.. Оно обстоит так. Мне, как органисту, раздувают мехи, и тебе, как кузнецу... Господи владыко!.. тоже раздувают мехи... А посему... Да ты, никак, уже понял, что я хочу сказать? Так вот, я хочу сказать, что кузнец и органист - они братья... Ха-ха-ха!.. братья! Я органист, и ты - чумазый!.. Да сжалится над тобой всемогущий господь! Misereatur, tui omnipotens Deus! Шарак, вообще отличавшийся веселым нравом, за бутылкой становился мрачен. Поэтому он не сумел оценить комплимент своего собеседника и ответил так громко, что отповедь эту услышали Шулим и несколько его посетителей. - Братья-то, положим, не братья!.. Кузнец - он больше на слесаря смахивает, а органист... как положено органисту - на нищего с паперти!.. - Что? Я - на нищего с паперти?.. - вскричал оскорбленный маэстро, испепеляя кузнеца пылающим взором. - Уж известное дело!.. Вы и молитесь-то за деньги, и играете благолепнее, когда вам кто... Шарак не кончил, ибо в эту минуту его сразил увесистый удар бутылкой по макушке, так что осколки стекла брызнули в потолок, а липкий мед залил ему лицо и праздничную одежду. - Держи его! - крикнул пострадавший, не зная, утираться ли ему или догонять органиста, который удирал по кратчайшей, как ему казалось, однако весьма извилистой линии. Тут все, кто был в корчме, бросились их разнимать. Вытолкали за дверь органиста и принялись увещевать кузнеца, который себя не помнил от гнева. - Я тебе дам, дуделка проклятая!.. - завопил Шарак, заметив на мелькнувшей за окном физиономии органиста выражение особой торжественности. - Юзеф!.. Кум!.. Пан кузнец!.. - унимали его посредники. - Да успокойтесь вы!.. Охота вам сердиться на пьяного! Он ведь, дурной, и сам не знает, что делает.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования