Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Прус Бореслав. Рассказы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -
тся тобой. Постоянно говорит о тебе, сердится, что ты тогда не вернулся, и спрашивает, когда ты придешь. И я не устоял; но можно ли этому удивляться, тем более что меня самого тянуло к Лене. Мне казалось, что тогда лишь пройдет моя тоска, навеянная смертью Юзика, когда я смогу ходить с Леней под руку и вести с нею серьезные разговоры. О чем именно? Не знаю и поныне. Но я чувствовал, что хочу говорить, говорить много, красиво, имея перед собой единственную слушательницу - Леню. При мысли о прогулках вдвоем что-то звенело у меня в груди, как арфа, и сверкало, как солнце в каплях росы. Однако действительность не всегда соответствует мечтам. Когда я в сопровождении сестры снова встретился с Леней и, намереваясь начать те самые возвышенные разговоры, спросил: "Любите ли вы ловить рыбу?" - девочки вдруг взялись за руки, стали шушукаться, бегать по аллее и страшно хохотать. Остолбенев, я вертел в руках удочку, из-за которой меня едва не лягнула копытом серая лошадь, когда я у нее рвал волос из хвоста. Оскорбленный до глубины души, я уже собирался уходить, но в эту минуту вернулись девочки, и Зося сказала: - Леня просит тебя называть ее по имени. От смущения я только молча поклонился, а они снова захохотали и побежали к пруду. - Вы знаете, мальчик!.. - начала Леня, но тотчас поправилась: - Знаешь, Зося, мама решительно не позволяет нам кататься на лодке. Я сказала, что нас будет катать твой брат, но мама... И она прошептала Зосе на ухо какую-то длинную фразу; однако я сразу догадался, о чем шла речь. Наверное, графиня боится, что я утоплю девочек, я, такой гребец и ученик второго класса!.. Я был уязвлен. Леня заметила это и вдруг сказала: - Пожалуйста, мальчик... Она снова поправилась: - Зося, попроси брата нарвать нам кувшинок. Они такие красивые, а я никогда не держала их в руках. Я воодушевился. Ну, теперь-то я покажу, на что я способен. На пруду росло много кувшинок, но не у берега, а чуть подальше. Я отломил ветку и вскочил в покачивающуюся на воде лодку. У кувшинок очень упругие стебли. Подцепишь их веткой, они приближаются, но сразу же уплывают. Я отломил прут подлиннее, с загнутым в виде крючка концом. На этот раз пошло лучше. Крепко ухватив кувшинку, я увидел, что она подплывает совсем близко. Протягиваю левую руку - нет, еще не достать. Присев на корточки, я с носа перегибаюсь через борт и уже хочу сорвать цветок, как вдруг - во весь рост шлепаюсь в воду, прут выскальзывает у меня из рук, а кувшинка снова отплывает. Барышни, как водится, поднимают визг... Я кричу: - Это ничего! Ничего! Тут мелко!.. Выплескиваю воду из фуражки, надеваю ее на голову и, шагая по пояс в воде и по колено в грязи, срываю одну кувшинку, другую, третью, четвертую... - Казик! Ради бога, вернись!.. - кричит, плача, сестра. - Хватит уже, хватит!.. - вторит ей Леня. Но я не слушаю. Рву пятую, шестую, десятую кувшинку, а потом листья. Из пруда я вылез мокрый с головы до ног, облепленный грязью выше колен и по локоть. На берегу Зося плачет, Леня не хочет брать цветы, а за ними прячется позеленевший от страха Валек... Я вижу, что у Лени тоже слезы стоят в глазах, по вдруг она как захохочет: - Смотри, Зося, какой у него вид! - Боже! Что скажет отец?.. - вскрикивает Зося. - Казик, милый, умой хоть лицо, ты весь испачкался. Я машинально трогаю нос грязной рукой. Леня от хохота валится на траву. Зося тоже смеется, утирая слезы, и даже Валек открывает рот и издает странный звук, похожий на блеяние. Теперь его замечают девочки. - Кто это? - спрашивает Зося. - Откуда он тут взялся? - Он пришел сюда вслед за твоим братом, - ответила Леня. - Я видела, как он крался в кустах. - Боже! Какая у него шляпа!.. Чего он хочет от тебя, Казик? - недоумевает сестра. - Он ходит за мной уже несколько дней. - Ага! Так это, должно быть, с ним Казик играл, когда бегал от нас... - насмешливо замечает Леня. - Смотри, Зося, какой вид у них обоих: один весь мокрый, а другой - неумытый... Ох, помру со смеху!.. Сопоставление с Валеком мне совсем не понравилось. - Ну, Казик, умойся же скорей и иди домой переодеться, а мы пока пойдем в беседку, - сказала Зося, поднимая Леню, которая от чрезмерного веселья была близка к истерике. Они ушли. Остались только я с Валеком да забытая в траве охапка кувшинок, которых никто не подобрал. "Так я награжден за мою самоотверженность", - подумал я с горечью, ощущая во рту привкус ила. Я снял фуражку. Ужас, что с ней сделалось!.. Она стала, как тряпка, а козырек с одного края оторвался. С мундира, с жилетки, с рубашки струйками стекает вода. Полно воды и в сапогах, а когда я двигаюсь, она хлюпает. Я чувствую, как полотно превращается на мне в сукно, сукно - в кожу, а кожа - в дерево. И еще вдобавок из беседки доносится смех Лени, которая рассказывает о моем приключении гувернантке. Через минуту они придут сюда. Я хочу умыться, но, не кончив, убегаю, потому что они уже идут!.. Вот я вижу в аллее их платья, слышу удивленные возгласы гувернантки. Они отрезают мне дорогу к дому, и я бросаюсь в другую сторону, к забору. - Где же он? - взвизгивает гувернантка. - Вон там!.. Вот они оба убегают, - отвечает Леня. Тогда я замечаю, что Валек, не отставая, бежит вслед за мной. Я подбегаю к забору, он за мной. Я карабкаюсь по жердочкам - он тоже. И когда мы оба, обернувшись лицом друг к другу, сидим верхом на заборе, из кустов показываются Леня, Зося и гувернантка. - Ах! И приятель здесь!.. - хохочет Леня. Соскочив с забора, я мчусь полем к нашему флигелю, и Валек по-прежнему сопровождает меня. Очевидно, его забавляет эта погоня; он открывает рот и издает блеющий звук, который должен означать удовольствие. Я вдруг остановился в бешенстве. - Послушай-ка, любезный, ты чего от меня хочешь? Чего ты таскаешься за мной?.. - напустился я на мальчика. Валек оторопел. - Отвяжись от меня, убирайся прочь!.. - кричал я, сжимая кулаки. - Осрамил меня так, что все смеются надо мной... Если ты мне еще раз попадешься на глаза, изобью... Выпалив это, я ушел, а Валек остался. Отойдя на несколько шагов, я оглянулся и увидел мальчика на том же месте. Он смотрел на меня и горько плакал. Оборотнем влетел я к нам в кухню, и везде, куда ступала моя нога, оставались лужицы воды. При виде меня куры всполошились, раскудахтались и, хлопая крыльями, бросились к окнам, девушки-работницы покатились со смеху, а Войцехова всплеснула руками. - Господи, твоя воля!.. Да что с тобой? - закричала старуха. - Не видите, что ли?.. Упал в пруд - вот и все! Дайте мне полотняный костюм, башмаки и рубашку. Только скорей! - Горе мне с этим мальчиком! - разохалась Войцехова. - Да к кителю, верно, и пуговицы не пришиты... Каська, а ну пошевеливайся, ищи башмаки! Она принялась расстегивать и снимать с меня мундир с помощью второй девушки. Это кое-как удалось, но с сапогами пришлось-таки повозиться. Ни туда, ни сюда. Наконец позвали на помощь конюха. Мне пришлось лечь на койку; Войцехова с девушками держали меня под мышки, а конюх стаскивал сапоги. Я думал, он мне ноги выломает. Зато через полчаса я уже был как куколка - умыт, переодет и причесан. Прибежала Зося и пришила мне пуговицы к полотняному кителю. Войцехова выжала мокрую одежду, вынесла на чердак - и все шито-крыто. Однако отец, вернувшись домой, уже знал обо всем. Он насмешливо поглядел на меня, покачал головой и сказал: - Эх ты, осел, осел!.. Теперь иди к Лене, пусть-ка она тебе справляет новые штаны. Вскоре явился винокур. Он тоже посмотрел на меня и посмеялся, но я подслушал, как он говорил отцу в конторе: - Резвый малый! Этот за девками полезет хоть в огонь. Как и мы в молодые годы, пан Лесьневский. Я догадался, что вся усадьба знает о моем любезничании с Леней, и был страшно сконфужен. Под вечер пришла графиня с Леней и гувернанткой, и у каждой - о чудо! - на платье была приколота... кувшинка! Я готов был провалиться сквозь землю, хотел бежать, но меня позвали, и я предстал перед дамами. Тотчас я заметил, что гувернантка смотрит на меня очень сочувственно. Графиня же погладила меня по раскрасневшимся щекам и дала конфет. - Милый мальчик, - сказала она, - очень похвально, что ты так любезен, но, пожалуйста, никогда не катай девочек на лодке. Хорошо?.. Я поцеловал ей руку и что-то буркнул. - Да и сам тоже не катайся. Обещаешь мне? - Я не буду кататься. Тогда она обернулась к гувернантке и заговорила с ней о чем-то по-французски. Я услышал, как они несколько раз повторяли слово "эро". К несчастью, услышал его и отец и вскричал: - Ох, ваша правда, графиня: ирод, как есть ирод!.. Дамы улыбнулись, а после их ухода Зося пыталась растолковать отцу, что "эро" пишется "heros" и по-французски значит не ирод, а герой. - Герой? - повторил отец. - Уж точно герой! Промочил мундир и порвал штаны, а я теперь выкладывай Шулиму двадцать злотых. Черт бы побрал такое геройство, за которое платить приходится другим! Прозаические взгляды отца были мне крайне неприятны. Однако я благодарил бога, что дело не кончилось хуже. С того дня я виделся с Леней не только в парке, но и у них в доме. Несколько раз я там обедал, что приводило меня в величайшее смущение, и почти ежедневно оставался к полднику, за которым подавали кофе, или землянику, или малину с сахаром и со сливками. Я часто беседовал с обеими дамами. Графиня удивлялась моей начитанности, которой я был обязан библиотеке горбунка, а гувернантка, панна Клементина, была просто в восторге от меня. Ее симпатии я завоевал не столько своей эрудицией, сколько рассказами о приказчике, так как я всегда знал, где именно он присматривает за работами и что думает о панне Клементине. В конце концов эта просвещенная личность призналась мне, что вовсе не собирается выходить замуж за приказчика, а жаждет лишь поднять его морально. Она заявила мне, что, по ее понятиям, роль женщины в жизни состоит в том, чтобы возвышать мужчин, и что я сам, когда вырасту, непременно должен найти такую женщину, которая меня возвысит. Беседы эти мне чрезвычайно нравились. Оттого я все усерднее передавал панне Клементине сведения о приказчике, а ему о панне Клементине, чем и снискал благосклонность обоих. Насколько я сейчас помню, жизнь в господском доме протекала своеобразно. К графине каждые два-три дня приезжал ее жених, а панна Клементина по нескольку раз в день посещала те уголки парка, где могла увидеть приказчика или хотя бы, как она выражалась, услышать звук его голоса, - очевидно, в то время, когда он ругал батраков. В свою очередь, горничная лила слезы по том же приказчике, высматривая его то из одного, то из другого окна, а остальные девушки, следуя обычаям дома, делили свои чувства между лакеем, буфетным мальчиком, поваром, поваренком и кучером. Даже сердце старой Салюси не было свободно. Им владели индюки, селезни, гусаки, каплуны и петухи вместе со своими подругами, столь различными по оперению и виду, и в этом пестром обществе ключница проводила целые дни. Естественно, что в кругу таких занятых людей нам, детям, жилось очень привольно. С утра до вечера мы играли и старших видели тогда лишь, когда нас звали обедать, полдничать или спать. Вследствие этой свободы у меня сложились довольно оригинальные отношения с Леней. Она уже через несколько дней звала меня Казик, обращалась ко мне на "ты", распоряжалась мной и даже кричала на меня, а я по-прежнему называл ее на "вы", все реже говорил, но все чаще слушал. Порой во мне пробуждалась гордость человека, которому через год предстояло перейти в третий класс. Тогда я проклинал ту минуту, когда впервые повиновался Лене, отправившись по ее приказанию за сестрой. Я говорил себе: "Уж не думает ли она, что я у нее нахожусь в услужении, как мой отец у ее матери?.." Так я разжигал себя и решал, что это должно измениться. Но при виде Лени мужество покидало меня, а если мне и удавалось сохранить хоть какие-нибудь остатки его, Леня снова давала мне приказания с такой нетерпеливой настойчивостью и так при этом топала ножкой, что я не мог ослушаться. А когда я однажды поймал воробья и не сразу отдал его Лене, она закричала: - Не хочешь, не надо!.. Обойдусь и без твоего воробья!.. Но она сгорала от любопытства и была так обижена, что я бросился к ней, заклиная взять воробья. Она - нет и нет!.. Насилу я ее умолил, конечно с помощью Зоси, но, несмотря на это, в течение нескольких дней мне пришлось выслушивать упреки: - Я никогда в жизни не сделала бы тебе такой неприятности. Теперь я знаю, чего стоит твое постоянство! В первый день ты бросился в воду, чтобы нарвать мне кувшинок, а вчера ты мне даже не дал немножко поиграть с птичкой. О, я уже все знаю... Ни один мальчик не поступил бы так со мной. А когда после всевозможных объяснений я наконец стал ее просить, чтоб она хоть не сердилась на меня, Леня ответила: - Да разве я сержусь?.. Ты отлично знаешь, что я на тебя не сержусь. Мне просто было неприятно. Но как мне было неприятно, этого даже вообразить нельзя... Вот пусть Зося тебе скажет, как мне было неприятно. Тогда Зося с торжественным видом заявила мне, что Лене было ужасно, просто ужасно неприятно. - Впрочем, пусть Леня сама тебе скажет, как ей было неприятно, - закончила моя дорогая сестричка. Так я метался между Анной и Кайафой, которые отсылали меня друг к другу, дабы точно определить степень этой неприятности, пока я окончательно не потерял голову. Я стал машиной, с которой девочки делали все, что им вздумается, потому что малейшая моя попытка проявить самостоятельность причиняла неприятность или Лене, или Зосе, а переживали ее обе барышни вместе. Если бы бедный Юзик встал из гроба, он не узнал бы своего друга в этом тихом, покорном, забитом мальчике, который вечно куда-то ходил, что-то приносил, что-то искал, чего-то не знал, в чем-то не разбирался и то и дело получал выговоры. А если бы это видели мои товарищи!.. Однажды панна Клементина была занята больше обычного. Объяснялось это тем, что приказчик в этот день следил за какими-то работами в конюшне, расположенной неподалеку от ее излюбленной беседки. Пользуясь этим, мы втроем потихоньку убежали из парка в лесок, где росла ежевика. Ужас, сколько ее там было! Что ни шаг - куст, а на каждом - множество черных ягод, крупных, как слива. Сначала мы собирали их вместе, поминутно вскрикивая от удивления и восторга. Вскоре, однако, мы замолкли и разбрелись в разные стороны. Не знаю, как девочки, а я, утопая в густых зарослях, забыл обо всем на свете. Но что это была за ежевика! Сейчас даже ананасы и то хуже. Устав стоять, я сел, устав сидеть, я лег на кустарник, как на пружинный диван. Мне было так тепло, так мягко и такое тут было изобилие, что не знаю, откуда у меня явилась мысль: "Вот так, наверно, чувствовал себя Адам в раю. Господи! Господи! Почему не я был Адамом? Поныне на проклятом дереве росли бы яблоки, ибо я поленился бы даже руку протянуть, чтобы сорвать их..." Я растянулся на упругом кустарнике, как уж на солнцепеке, и ощущал неописуемое блаженство - главным образом оттого, что мог ни о чем не думать. Время от времени я поворачивался навзничь, и тогда голова моя приходилась ниже всего тела. Колеблемые ветром листья ласково касались моего лица, а я смотрел в огромное небо и с неизъяснимым наслаждением воображал, что меня нет. Леня, Зося, парк, обед, наконец школа и инспектор казались мне сном, как будто все это когда-то было, но давно-давно, может быть, сто лет тому назад, а может быть, тысячу. Покойный Юзик в небесах, вероятно, все время испытывает это чувство. Какой счастливец!.. Наконец мне уже расхотелось ежевики. Я ощущал легкое покачивание кустарника, на котором лежал, видел каждое облачко, скользившее по лазури, слышал шелест каждого листика, но не думал ни о чем. Вдруг словно что-то ударило меня. Я вскочил, не понимая, что происходит. Вокруг было тихо по-прежнему, но в ту же минуту я услышал плач и крик Лени: - Зося!.. Панна Клементина!.. Помогите! Есть что-то страшное в крике ребенка: "Помогите!" В голове у меня пронеслось: "Змея!" Колючие кусты цеплялись за одежду, опутывали ноги, рвали, толкали - нет!.. они боролись со мной, как живое чудовище, а тем временем Леня кричала: "Помогите!.. Боже мой, боже!.." - и я понимал одно, но это было для меня ясно, как солнце: я должен ей помочь или сам погибнуть. Измученный, исцарапанный, а главное - потрясенный, я наконец продрался к тому месту, откуда слышался плач Лени. Она сидела под кустом, дрожа и ломая руки. - Леня!.. Что с тобой? - вскрикнул я, впервые назвав ее по имени. - Оса!.. Оса!.. - Оса?.. - повторил я, бросаясь к ней. - Ужалила тебя?.. - Еще нет, но... - Так что же? - Она ходит по мне... - Где?.. Из глаз ее лились слезы. Она очень сконфузилась, но страх превозмог смущение. - Залезла мне в чулочек... Боже мой, боже... Зося!.. Я опустился перед ней наземь, но еще не осмеливался искать осу. - Так вынь ее, - сказал я. - Да я же боюсь. Ах, боже!.. Бедняжка дрожала, как в лихорадке. Тогда я проявил верх мужества. - Где она? - Теперь ползет по коленке... - Нет ее ни там, ни тут. - Она уже выше... Ах! Зося, Зося! - Но ее нет и здесь... Леня закрыла лицо руками. - Наверно, где-нибудь в платье... - едва выговорила она, плача навзрыд. - Поймал! - вскричал я. - Это муха. - Где?.. Муха? - спросила Леня. - И правда, муха! Ох, какая большая... А ведь я была уверена, что оса. Думала, я умру... Боже! Какая я глупая!.. Она утерла слезы и сразу начала смеяться. - Убить ее или отпустить? - спросил я, показывая Лене злосчастное насекомое. - Как хочешь, - ответила она уже совершенно спокойно. Я решил было убить, но у меня не хватило духу. И сама муха, и особенно крылышки ее были сильно помяты, и я осторожно положил ее на листик. Между тем Леня смотрела на меня как-то очень пристально. - Что с тобой? - вдруг спросила она. - Ничего, - ответил я, пытаясь улыбнуться. Силы вдруг покинули меня. Сердце билось, как колокол, в глазах потемнело, холодный пот выступил на лбу, и, стоя на коленях, я пошатнулся. - Да что с тобой, Казик? - Ничего... просто я думал, что с тобой случилось какое-нибудь несчастье... Если бы Леня не подхватила меня и не положила мою голову к себе на колени, я бы расквасил нос. Теплая волна ударила мне в голову, я услышал шум в ушах и снова голос Лени: - Казик!.. Казик, дорогой... что с тобой?.. Зося!.. Ах, боже, он в обмороке... Что я буду делать, несчастная... Она обхватила мою голову руками и стала целовать. Я чувствовал, что все лицо у меня мокрое от Лениных слез. Мне стало так ее жалко, что я собрал остатки сил и с трудом приподнялся. - Ничего, ничего!.. Ты не беспокойся! - вырвалось у меня из глубины души. Действительно, дурнота моя п

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования