Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Полянская Ирина. Рассказы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  -
Ирина Николаевна Полянская Биография Бедное сердце Мани Куда ушел трамвай Мама Пенал Переход Петр I Утюжок и мороженое Вихри враждебные Ирина Николаевна Полянская: Биография Ирина Николаевна ПОЛЯНСКАЯ родилась в 1952 году на Урале в семье репрессированного научного работника в закрытом сталинском концлагере для ученых ("шарашке"), работавших над атомным проектом После окончания средней школы закончила училище искусств, актерское отделение в г.Ростове-на-Дону и Литературный институт им.А.Горького в Москве. Сменила много профессий: работала концертмейстером, санитаркой в отделе травматологии, корреспондентом в газете, литконсультантом в журналах. В 1988 году в Издательстве "Молодая гвардия" вышла первая книга повестей и рассказов "Предлагаемые обстоятельства". Входила в конце 80-х в группу молодых писательниц "Новые амазонки", причисленных критикой к идейно-эстетическому течению "новой женской прозы" в современной русской литературе. Автор нескольких книг прозы, рассказы, повести и романы публиковались в крупнейших литературных журналах страны. Издавалась в переводе на иностранные языки в США, Франции, Германии, Индии, Японии. Лауреат немецкой литературной премии "Лига Артис" (Лейпциг, 1996г.) и журнала "Новый мир" (1997г.) Финалист премии Букер за 1998 год, вручаемой за лучший русский роман года. Произведения Полянской отличает сложная философско-психологическая структура, блестящий метафорический стиль, парадоксальность мышления, раскованность и артистизм изобразительных средств. ПРИЛОЖЕНИЕ (Из ответов на анкету немецкого критика и переводчика Томаса Виндлинга) 16. Мой первый роман "Прохождение тени" - книга о незрячих инвалидах и о людях с неразвитым духовным зрением. И те, и другие, духовно и физически ориентируются в жизни на ощупь. И тем, и другим вещи этого мира представляются готовыми к употреблению из-за разработанных опытом человечества системы взглядов, принципов и идей, которые личность постигает методом коротких перебежек с одного общего места на другое, поверхностного обживания банальностей. Готовый мир можно только усовершенствовать, сегодня творить в нем очень трудно и почти невозможно. Некоторые герои книги полагают, что они являются творцами истории, науки, искусства, будучи слепым орудием мнимых величин и производных шаблонов. Вещь (войны, революции, тоталитаризм, чувства) разлучена со своей истинной причиной, корни которой уходят в духовное зрение каждого, и герои ориентированы на множество посредников, квалифицированно поставляющих обманки или симулякры (литература, философия, идеология и пр.). Задача творческой личности проходить мимо распахнутых дверей, за которыми обитают захватанные чужими руками предметы, мимо битв и торжищ теней к первозданной и нерушимой красоте вещей. Для этого не надо быть волевым (уметь навязывать свою волю другим), не надо быть сильным (уметь показывать свою силу), не надо обладать сверхъестественным мужеством (уметь показывать), отказаться от демонстрации ценимых миром качеств, от публики, аплодирующей им. Настоящее мужество в терпении болезни, бед, одиночества, оно и не подразумевает зрителей. Если говорить об уникальности книги, то это заслуга языка, который становится больше автора, перерастая его. Каким-то чудом язык обладает знанием, которое автор имеет отчасти, опытом, не свойственным автору. Язык - это глаза, слух, подушечки пальцев, фантазия, страсть и совесть художника, он видит то, чего автор не замечает в действительной жизни, имеет представление о звуковой картине реальности, тогда как автор различает лишь отдельные голоса и интонации, чуток к незримым граням предметов, добирается до подоплеки вещей, до которой воображению автора нет дела, истово обозначает позицию автора, уравновешенного обывателя. В конечном счете, язык становится реальнее творца. Язык больше вдохновения, перед которым принято снимать шляпу, - на этом горючем далеко не уедешь, язык признает лишь внимательный труд, в результате которого возникает личная мелодия. Никакого сомнамбулизма; труд отверзает глаза и слух, и язык постепенно формирует слова по своим природным мелодическим меркам. . Первое - слова в нужном автору мелодическом порядке. Второе - захватывающее путешествие в страну героев. Третье - свет творческой интуиции, облегающий материю. 19. Забавно то, что музыканты, читавшие книгу, считают автора профессионалом, тогда как он - скромный любитель. То, что только профессионал может явиться истинным знатоком музыки - один из штампов, которые автор попытался согнать с насиженного места. Забавно, что слепая писательница из Алма-Аты, которой прочитали вслух роман "Прохождение тени", сочла изображенный в нем мир слепых людей идентичным действительному миру слепых, с которыми автор недолго имел контакт. Забавно, что преподаватель физико-математического института полагает, что личность ученого-фанатика в книге абсолютно достоверна. Между тем, автор, закончив роман, больше всего боялся нареканий от музыкантов, офтальмологов и людей науки. 20. Проза Рильке лежала у автора в изголовье во время написания романа, поскольку тот считает себя более поэтом, чем прозаиком. На этой вере - или заблуждении - основано сходство его метода с методом Рильке в поисках пластической выразительности языковых средств. Различие: имеющаяся в распоряжении автора данного романа реальность и современная мелодика речи. 21. Книга рассчитана на читателя, относящегося - с недоверием к навязанным обществу культурным шаблонам, с презрением - к универсальным сюжетам, не учитывающим интересов языка, с прохладой - к прибывающим как прибой новостям-страстям. Книга рассчитана на читателя, переживающего открытия автора как свои, авторский опыт как свой собственный, авторское отстаивание высокой культуры как свою личную позицию. На читателя, не имеющего нужды в моторах и рельсах, чтобы путешествовать, потребность которого в красоте удовлетворяют не столько моря и горы, сколько незабудка под старой автомобильной покрышкой, на читателя, завороженного несколькими любимыми строками поэтов. Книга может иметь хождение среди отдельных личностей, проживающих в стране и на планете своей собственной суверенной личности. Ирина Полянская Бедное сердце Мани --------------------------------------------------------------- © Copyright Ирина Полянская Email: antic(a)comail.ru Date: 24 Dec 2003 --------------------------------------------------------------- то и дело стучит всеми своими створками и ставнями, и в него, как птицы - то как голуби, то как вороны, - влетают мальчики и мужчины; иногда влетают как голуби, а отлетают как вороны, иногда сталкиваются, так что пух и перья летят, и высоко над Маниной головой вьются в небе кудрявые облака. Должно быть, сердце Мани не просто сердце, которое толчками посылает кровь по всему телу: временами оно переполняет Маню, стук его отдается в кончиках ногтей, в случайно оброненной чужим окном мелодии, гул его заглушает настойчивый звук улицы, вкрадчивые шаги уходящей молодости. Маня, сквозь сердце которой вечные птицы любви осуществляют свой перелет, ничего не помнит, занятая заботой свивания гнезда внутри своей мечты, забывает поспать, так что где-то на улице, в сквере вдруг опустится на скамейку от слабости или, прибирая свой дом, падет на кровать точно замертво и на пару часов выходит из собственного сердца, как водолаз из батисферы, и медленно отплывает от него, огибая потонувшие суда. Но вот телефонный звонок крючком за губу выдергивает ее из сна: она летит на золотой благовест босая, хватает трубку, и лицо ее гаснет, точно вместо ожидаемой "каста дивы" она слышит "Последние известия", хотя это с ней говорю я, ее все-таки подруга. Услышав Манин взметнувшийся и тут же погасший голос, я догадываюсь, что она опять полюбила, что сердце в ней выросло, как на дрожжах, оно стоит у нее в горле и потому ее речь глуха и невнятна. "Да, спасибо, - роняет Маня нетерпеливо. - Нет, спасибо. Ой да ладно, я все помню!" - отвечает она, когда я напоминаю ей о работе, что она затягивает сроки и ее могут запросто шугануть из нашей конторы. И Маня с некоторой брезгливостью торопливо кладет трубку. Она уже знает: как бы тело ни припало к телу всем распластанным существом кожи, каждой ненасытной ее порой, что-нибудь да останется снаружи, на поверхности, и душа не перетечет в родную душу свободно, как река в реку, стало быть, их совсем надо лишиться, тел, и тогда любовь наконец осуществится. Сердце ее превратилось в один разверстый, остановившийся взгляд, который, напрягшись всеми своими калейдоскопическими смотрилищами, все равно не может проникнуть внутрь другого сердца. Ощетинившаяся тьма смотрит ей в лицо: мертвый, фосфорический блеск телефона. Счастье и несчастье, два одновременных, одинаковых по силе чувства, раскачивают сердце, как качели, и ее сотрясает озноб. "Виталя, Виталя!" - зовет она со всей силой сплотившегося, слившегося в душе счастья и несчастья, не может быть, чтобы там, в своей темноте, он сейчас не вскочил как ужаленный. Жизнь в единый миг переправилась на другой берег и оттуда смотрит на нее с укоризной. Что Мане ее укоризна! Что все люди, вместе взятые! Она вчера на сон грядущий, как чудную книгу, читала его! Но сейчас все, что она только любила на свете, сейчас все отвернулось от нее в тяжкие минуты ожидания, которые она передвигает одну за другой, как шкафы, все отвернулось от нее в это уплетающее ее за обе щеки прожорливое время: из книг, например, повысыпались буквы и лежат горой, как мусор. Она как в бреду видит Виталия. Глаза его как два оленя, пьющие из родника, из ее ускользающего, бесовского взгляда. Отдам весь восторг земли и всю кровь зари небесной... И тогда раздается оглушительный звон: судьба, видать, приняла ее жертву. Маня делает стремительное движение к телефону, над которым встает заря, и райские птицы кружат над трубкой. Голос Виталия течет, как река, и баюкает Маню, как солнце, ветер и орел. В эту минуту, в минуту прерывистого, полного лукавой игры и суматошного волнения разговора, она так счастлива, точно бог послал все лучи радости из своей длани на ее душу. - Ты думала обо мне? - Нет, я спала, - честно признается Маня. - И не думала обо мне, когда спала? Голос его пронзает Маню, как ток, но она отвечает: - Нет, мне даже ничего не снилось. - А вчера говорила, что даже если умрешь, все равно будешь меня помнить. Маня с блаженной улыбкой отвечает: - Значит, мой сон был глубже смерти. - Вот и верь после этого вашей сестре, - наступает Виталий. Он, как и все мы, любитель помучить человека, посмотреть, как он дергается. - Виталий, не верь нашим сестрам, верь мне одной, - на одном дыхании отвечает Маня. - Виталя, приходи ко мне жить, хочешь - на сколько хочешь, хочешь - навсегда. - Быстро же ты, Маня, соглашаешься, чтобы я пришел "на сколько хочешь"... А дальше - ты знаешь, что бывает дальше! Маня не знает, не помнит об этом. Она сейчас как новорожденная, родилась на этот свет неделю назад, когда шла, едва волоча ноги, по улице, вдоль по Питерской, за дребезжащими дрогами своей последней любви. В глазах ее стояла картина: Толя и его жена на своем балконе развешивают детское белье, точно нет никакой Мани и в помине. Толя давно уже шипел в трубку: "Ты что - спятила, другого времени выбрать не можешь?" А для Мани не было другого времени, как и другой жизни, она то и дело забывала про всякие премудрости вроде того, что Толя женат. И вот она брела, тусклая, погасшая, шаркая кроссовками, ссутулившись над своим болящим сердцем, и тут ее остановил паренек. "Девочка, закурить не найдется?" - с развязной ухмылкой поинтересовался он. А Маня - она всегда бросалась на борьбу с препятствиями, то есть если видела перед собой циника, тут же начинала вести борьбу за светлое воскресение его души, тут же шла на приступ чужой крепости, имея оружием лишь одно свое легко воспламеняющееся сердце и диковатые глаза, горящие из-под длинной черной челки, как шеломы залегшей рати сквозь вереск и камыш. У Мани нашлось закурить, и дальше - дальше для нас все скучно, не пойдем с ними, ибо знаем этот маршрут наизусть; для Мани же все началось снова, снова раскрылся, как перед князем Гвидоном, чудный город, по которому они столько раз бродили вдвоем, а когда шла одна, случалось, это было тяжело, будто брела она с вывихнутой рукой. - Ты меня любишь? - Да. - Сказал, как отрезал. Она не помнила, что эту же самую березку, растущую на выступе Донского монастыря, увидела она две любви тому назад вместе с Эндрю, американцем из штата Иллинойс, натаскивающимся с ней в русском языке, и не только в нем одном, что вот так же она сидела, положив голову на плечо Валерика, любовь тому назад, посмеиваясь над аляповатой афишкой кинотеатра напротив скамейки. Когда Виталий взял ее за крохотную ладонь и осторожно стал дуть на нее, то ли отогревая, то ли раздувая линию любви, у Мани чуть ноги не отнялись от нежности к нему, она не помнила, что много любовей тому назад так же благоговейно грел ей руки армянин Рубик, который не так давно умер от болезни крови, так и не забыв Маню. Ничего не помнила она. Женщина, стоявшая три часа тому назад под чужим балконом, погасшая, сутулая, с обуглившимся лицом, ничего общего не имела с этой легкой девчонкой, у которой все развевалось, жило и блистало: волосы, болоньевая куртка, руки. И нежность Мани так огромна, что она может растопить арктические льды, глаза ее горят, как бесчисленные звезды на черном небе, и космос разворачивается из крохотной почки ее человеческого сердца, как музыка вырастает из гаммы, и счастье кипит в ней, как ветер в вишневой белой кроне. А Виталий вырастает в собственных глазах, думая, что это он своими собственными руками изваял из унылого куска глины прекрасную женщину, как Бог, он чувствует себя молодым богом, не подозревая, что на самом деле его существо для Мани только повод, просто по случайности он совсем близко подошел со своей зажигалкой к высушенной на безлюбье соломе, и она горит, горит теперь, как купина неопалимая, можно руки погреть, можно рядом пригреться: с трудом занимается недоверчивым, дымным огнем его сырое сердце. Они путешествуют по Москве, странствуют по звездам. И вдруг звонок ржавым гвоздем царапает слух, отверстый для музыки сфер, для младенческого лепета любви: "Чего - не узнала? Спишь, что ли?" Это Толя. "Что молчишь?" Маня вовсе не думает злорадно: спохватился, голубчик. Это голос с другой планеты. Это запах позавчерашнего прокисшего борща, который Маня сварила для Толика, да запамятовала поставить в холодильник. Толя - пустой, мертвый звук, оболочка. Скучный позавчерашний голос. Маня удивлена: что ему надо? Она так прямо и спрашивает: "Что тебе надо?" Толя, фыркнув, не может ответить, однако, прямо: тела, мол, твоего. Вокруг его ответа нагромождается хаос взволнованных слов, ибо он тоже, стоя у себя на Вавилова, почуял запах прокисшего борща. Тело Мани улетело, оно теперь небесное тело. Виталя приподнимается на локте и сквозь свои длинные, спутанные волосы смотрит на Маню. Маня смотрит на Виталю и забывает ответить Толе, что тело, в общем-то, улетело, что у нее теперь новое тело и в сердце чисто, как в Божьем храме. Она машинально опускает трубку, потом вырывает из розетки телефонный шнур, не думая о том, что Толя... Толя, если недокушал, другим куска своего законного ни за что не отдаст, из горла вырвет, но не отдаст, а уж потом может этот кусок брезгливо выбросить. Но это других он может дожевывать, других, не Маню, которая, собственно, уже не Маня, Мани не существует. И ей в голову даже не приходит простая картина: Толя, моментально почуяв опасность, сварливым голосом требует у жены десятку, понимая, что Маня что-то закапризничала, тут просто бутылкой не обойдешься, нужен жест, что-то вроде букета роз, именно роз, и жена грустно выдает купюру. Ступени мелькают под его большими ступнями, как страницы романа, в конце которого героиня не умрет, а, увы, поправится. Вот розы: они уже гаснут в целлофане, хоть на лепестках их блестит жульническая слеза. Толя представляет, как вручит Мане букет, а потом - как обнимет ее! Куда она денется, чуть не с нежностью думает он, она ж такая отзывчивая, чудо! Толя, как молодой, на ходу запрыгивает в автобус; Маня называет его "мой мальчишечка" и не видит плеши на его голове, и правильно, что не видишь, Маня, надо зрить в корень - Толя ухмыляется пришедшему на ум каламбуру, услышав который Маня бы, наверно, сказала: "Фу", потому что для нее корневая сторона дела второстепенна, над ней шумит и шумит зеленая крона, пока Толя делает свое коренное дело. Дурочка-девочка, хотя бабе уже двадцать девять, но все равно еще девочка, лепечет себе, что дитя малое, - это до того Толе кажется, что она лепечет, а после - сюсюкает баба. Толя едет в автобусе, приплясывая на задней площадке от нетерпения, а Маня летит вместе с Виталием в метро, потом на автобусе в Архангельское. И опять она не помнит о том, что всех хозяев своего сердца, своих гостей, она то и дело возит сюда, как экскурсовод на экскурсию. Из них и в самом деле вышла бы интересная, благодарная группа. Где-то даже интернациональная. Дружба народов на почве Мани. Всех - из детских лет не забыть прихватить одноклассника, не выговаривавшего "р", одного солдатика, одного матросика, одного югослава, строившего на Маниной родине какой-то комбинат, комсомольского работника Женю, который горел на работе, отчего карьеры не сделал, преподавателя культпросветучилища, обаятельного, но унылого душой знатока поэзии, но не жизни, дельтапланериста Роберта, к которому Маня долго ходила в больницу, а как только Роберт встал на ноги, умчалась от него в Москву; одного, как она сама, лимитчика, однокурсника по пединституту, рок-звезду, на него вешались такие девочки, а он нежно любил одну Маню, армянина Рубика, который мог бы для этого дела воскреснуть, Эндрю с его чудесной зарубежной улыбкой... Она любила тех, кто в джинсах, и тех, кто в потрепанных куртках, тех, кто вообразить себе не смел, что можно читать детективы на английском, как Маня, и тех, кто в оригинале читает Джойса, что Мане не под силу, тех, у кого денег куры не клюют, и бедных студентов, и самостоятельных, крутых мужчин, хлебнувших лиха, и маменькиных сынков - всех она оплела единым венком, и этого я понять не могла. - Маня, милая, но ведь должно быть духовное родство, - робко говорила я. - Как же ты... - Ты хочешь сказать, что я люблю лишь плоть и стать, - потягиваясь, пренебрежительно усмехалась Маня. ...И прекрасных, с античными чертами, высоких, уверенных в себе мужчин, и клонящих голову долу мальчиков... - Но оно должно быть, духовное родство! - Что ты имеешь в виду? ...И добрых, благородных - и завистливых, честолюбивых... - Все это наносное - Джойс в оригинале. К

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования